16 глава.
14 марта 2026 г., 12:45
Женя вышла из офиса и только на улице позволила себе сделать глубокий выдох, словно всё это время задерживала дыхание под водой. Весенний воздух, хоть и прохладный, с влажной свежестью только что прошедшего дождя, показался невероятно живительным после стерильной, пропахшей дорогим кофе атмосферы кабинета Малиновского. Она достала из кармана помятую пачку, взяла сигарету, прикурила и с наслаждением сделала первую глубокую затяжку. В этот момент телефон в кармане куртки требовательно завибрировал.
На экране высветилось: «Папа».
Женя усмехнулась уголками губ — прямо чувствует, что ли? — но трубку взяла сразу, без привычного внутреннего сопротивления, которое ещё неделю назад возникло бы автоматически.
— Да, пап.
— Жень, привет, — голос отца звучал как-то непривычно мягко, без обычной деловой отрывистости, без этого вечного «у меня две минуты, давай быстрее». — Ты как? У Малиновского была уже?
— Только что вышла, — Женя затянулась, выпуская струйку дыма в серое, покрытое низкими облаками московское небо. — Всё подписала. С понедельника официально сотрудница «RDM-PHOTO», Малиновский теперь мой начальник.
— И как он? — в голосе Андрея послышались напряжённые и даже словно бы ревнивые нотки. — Не обижал?
— Пап, ты серьёзно? — хмыкнула Женя. — Кто кого ещё обидит! Мы с ним полчаса препирались, пока договор подписывали. Он там таких условий понаписал — мама не горюй. Отчёты каждую неделю, все публикации согласовывать, с заказчиками не ругаться…
— Это правильно, — неожиданно поддержал Рому Андрей, и Женя даже растерялась от такой реакции со стороны отца. — Значит, серьёзно подходит к делу.
— Ой, и ты туда же, — Женя закатила глаза, хотя прекрасно понимала, что отец её сейчас не видит. — Ладно, короче, нормально всё. Сказал, что если не облажаюсь за три месяца, возьмёт на постоянку.
— Не облажаешься, — твёрдо сказал отец. — Я в тебя верю.
Женя поперхнулась дымом и закашлялась, чувствуя, как дым щиплет горло. Раньше от отца таких слов было не допроситься даже под пытками, а сейчас — на тебе, второй раз за два дня. Мир определённо сошёл с ума, и это начинало ей даже нравиться.
— Пап, ты это… — она замялась, не зная, как реагировать на столь непривычную для нее поддержку. — Спасибо… А ты чего звонишь? Просто так?
— Просто так, — подтвердил Андрей, в его голосе Жене послышалась лёгкая, почти детская неуверенность. — Думал, может, поужинаем сегодня вместе? Я тут рецепт один нашёл, вроде несложный. Хочу попробовать.
Женя моргнула, переваривая информацию. Её отец, который раньше предпочитал доставку еды из ресторанов, сейчас вдруг ищет рецепты в интернете и хочет приготовить очередной ужин. Для неё? Просто так? Без повода?
— Ну… давай, — неуверенно ответила девушка, чувствуя, как губы сами невольно расплываются в улыбке. — Я завтра к деду собиралась, а сегодня как раз свободна.
— К деду? — в голосе Жданова мелькнуло нечто, очень похожее на одобрение.
— Давно не была, — призналась Женя. — Соскучилась. Да и проведать надо, он после бабушки всё ещё… ну, ты знаешь.
— Знаю, — в голосе отца послышалось понимание и тепло.— Передавай ему привет. Скажи, что если нужна какая помощь — пусть звонит. Я серьёзно.
— Хорошо, — пообещала Женя, отмечая про себя эту новую, непривычную заботу. — Ладно, пап, я пойду. В универ ещё надо забежать.
— Давай. К семи успеешь?
— Успею.
— Тогда жду, — отец ненадолго замолчал. — И Жень…
— Что?
— Я правда рад, что у тебя всё получается.
Женя снова почувствовала, как к горлу подкатывает тёплый, обжигающий ком, а потому поспешила закончить разговор, пока не расклеилась окончательно прямо посреди улицы.
— Спасибо, пап…
***
Субботнее утро выдалось на удивление солнечным — редкий подарок для промозглой московской весны. Женя проснулась без будильника, чему была несказанно рада, и долго валялась в кровати, лениво разглядывая солнечных зайчиков, что беззаботно плясали на побеленной поверхности потолка. Вчерашний ужин с отцом прошёл на удивление хорошо — он действительно приготовил какое-то сложное блюдо с курицей и грибами под аппетитной сырной корочкой, и даже не спалил кухню в процессе, чем несказанно удивил дочь. Ели они под старый «Служебный роман», который Женя любила ещё с детства за уютную, теплую атмосферу, и это было так странно и так по-настоящему, по-семейному, что она до сих пор не могла привыкнуть к мысли, что всё это происходит наяву, а не в сладком, навязчивом сне. Когда прошло пару часов и девушка наконец собралась, она набрала номер деда Валеры и приложила телефон к уху. — Дед, привет! Ты дома? — Женька! — голос деда Валеры в трубке заметно оживился. — Дома я, где ж мне быть? На курорте, что ли? — Дедуль, я это, через часик хочу к тебе зайти, — улыбнулась Женя, представляя его радостное лицо. — Никуда не уходи, ладно? Дед Валера, Пушкарёв Валерий Сергеевич, жил в старом районе Москвы, в трёхкомнатной квартире с высокими, под три метра, потолками и скрипучим, рассохшимся от времени паркетом. Здесь всё дышало историей, уютом и памятью. Женя любила бывать в этих стенах — пахло здесь всегда чем-то родным: безвозвратно ушедшим детством, бабушкиными пирогами с капустой и дедовым советским одеколоном «Шипр», который он использовал по большим праздникам. После смерти жены Валерий Сергеевич заметно сдал, словно из него выдернули внутренний стержень. Женя помнила те страшные полгода, когда дед, всегда активный, вечно что-то мастерящий на кухне, рассказывающий бесконечные байки из своей богатой событиями жизни, вдруг превратился в тень, в бесплотный силуэт самого себя. Он перестал выходить из дома, забросил любимые инструменты, почти не разговаривал, лишь подолгу сидел у окна, глядя в одну точку. Мама плакала по ночам, отец пытался как-то помочь, возил его к врачам, но дед словно захлопнулся в своей скорлупе из горя и скорби и совершенно не хотел никого слышать и впускать в свой новый, серый мир. А потом приехала Женя. Просто приехала, без предупреждения, открыла дверь ключом, который тихо взяла втайне от мамы, увидела этого осунувшегося, постаревшего на десять лет человека с потухшим взглядом. И… разрыдалась прямо у него на плече, уткнувшись носом в его клетчатую рубашку, пахнущую одиночеством. Дед тогда долго гладил её по голове своей большой, шершавой ладонью, успокаивал, а потом вдруг сказал: «Ну чего мы раскисли-то, а, Женька? Баб Лена бы нам обоим по голове настучала за такое. Пойдём-ка чай пить. У меня пряники где-то были, шоколадные, ты такие любишь». С того дня Женя старалась навещать деда как можно чаще, врываясь в его затворничество ярким пятном жизни. Иногда они просто сидели молча, пили чай и смотрели телевизор — старые советские комедии или концерты. Иногда дед, расходившись, рассказывал истории из своей молодости — про то, как они с бабушкой познакомились на танцах, как обустраивали эту квартиру, получая мебель по талонам, как Женькина мама маленькой была, как впервые пошла в школу. Женя слушала, затаив дыхание, задавала вопросы, смеялась над его шутками и потихоньку, капля за каплей, видела, как жизнь возвращается в эти некогда потухшие глаза, как в них снова загорается свет. Дверь открылась почти сразу, стоило ей позвонить. Дед Валера стоял на пороге — невысокого роста, чуть сутулый, в своей неизменной клетчатой рубашке и домашних трико, с чашкой чая в руке. Седая щетина на щеках топорщилась ёжиком, а глаза — живые, тёплые, с вечной хитринкой — смотрели на внучку с такой всепоглощающей любовью, что у Жени привычно перехватило дыхание и защипало в носу. — Женька! — дед распахнул объятия, и Женя с разбегу уткнулась носом в его пахнущую деревом, столярным клеем и чем-то родным, домашним, рубашку. — Ну наконец-то, блудная дочь. Забыла совсем про старика-то, а! — Деда, да я ж неделю назад была, — засмеялась Женя приглушённо, чувствуя, как от его крепких объятий становится тепло и спокойно, как в детстве, когда он брал её на руки и кружил по комнате. — Для старика неделя — это вечность, — назидательно поднял указательный палец Валерий Сергеевич. — Проходи давай, а то стоишь в дверях, как не родная, холод пускаешь. Я там как раз к чаю сходил пряников купил. Шоколадных, как ты любишь. — Ой, деда, — Женя быстро стянула ботинки и, не чувствуя ног от радости, пошла за ним на кухню, всей грудью вдыхая родной, ни с чем не сравнимый запах. — Ты мой спаситель. Кухня у деда была небольшая, даже тесноватая, но невероятно уютная. Старый советский гарнитур с облупившейся кое-где эмалью, который он всё собирался поменять на современный, но так и не поменял, потому что «рука не поднимается, Женька, это ж баб Лена выбирала». Круглый стол, накрытый цветастой клеёнкой в мелкий цветочек. На подоконнике в горшочках — герань, которую когда-то посадила бабушка и которая упрямо, назло всем невзгодам, продолжала цвести яркими красными шапками даже после её ухода, словно не желая умирать. В центре стола уже стояла вазочка с заветными пряниками. — Садись, рассказывай, — дед придвинул к ней вазочку, пододвинул чашку с дымящимся чаем. — Как учёба? Как родители? Женя усмехнулась, глядя на него поверх кружки. От деда Валеры ничего не скроешь — он видел её насквозь, читал как открытую книгу. — А что, мама уже звонила? — прищурилась она. — Звонила, — кивнул дед, прихлёбывая чай с таким видом, будто это самое важное занятие в мире. — Говорит, отец твой прямо с ума сошёл. Ужины готовит, извиняется, разговаривает по душам. Я ей говорю: «Кать, может, его подменили?» А она смеётся, говорит, нет, наш, родной. — Не подменили, — Женя надкусила пряник и зажмурилась от удовольствия, чувствуя, как тает во рту шоколадная глазурь. Свежие, мягкие, именно такие она любила больше всего на свете. — Деда, ты не поверишь, но он реально… другой стал. Помнишь, я тебе про Малиновского рассказывала? — Про фотографа то? — уточнил дед, наморщив лоб. — Ну, вернее, который тебя работать звал? — Ага, — Женя прожевала и отпила чай. — Так вот, оказывается, они с папой раньше лучшими друзьями были. А потом поссорились, лет двадцать назад. И когда папа узнал, что я к нему хочу устроиться, он поехал к нему… с кулаками, представляешь? Прямо как в молодости. Дед присвистнул, отставив чашку. — Ну, Андрей у нас всегда горячим был, это да, — он одобрительно улыбнулся. — И что дальше? — А дальше Малиновский ему всё высказал. Всё, что думает. Про то, что папа — копия своего отца, ну, деда Паши, значит, что меня не слышит, что я душу изливаю чужим людям, потому что родной отец — ноль внимания, полный ноль. И папа… приехал ко мне в универ. На следующий же день. Извиняться. При всех, дед, представляешь? Валерий Сергеевич отставил чашку и внимательно, изучающе посмотрел на внучку поверх очков. В его взгляде читалось что-то очень знакомое — та самая мудрая, спокойная, всепрощающая доброта, которой Жене всегда так не хватало в ее отце. — И ты что? — Я? — Женя пожала плечами с деланным равнодушием, стараясь не показывать того, как сильно её это всё ещё трогает, как отзывается в душе. — Ну, послала его сначала, куда подальше. А потом… он правда старался, деда. Ужин приготовил, сам, своими руками, сказал, что гордится мной. Записку оставил утром, представляешь? «Голодной не ходи», говорит, звони, мол. Я даже не знаю, как реагировать. — А никак не надо, — как-то слишком уж просто, по-житейски мудро сказал дед. — Просто прими. Люди меняются, Женька. Особенно когда понимают, что могут потерять что-то по-настоящему важное. То, без чего жить дальше не захочется. — Ты про бабушку? — тихо спросила Женя, чувствуя, как в комнате повисла особая, трепетная тишина. Дед вздохнул тяжело, всей грудью, помолчал, глядя куда-то в окно, за которым шумели тополя. Пальцы его машинально гладили облупившийся край стола, словно искали опору. — Про неё, родимую. Я когда её потерял, понял, сколько всего не сказал, не сделал. Сколько времени упустил на всякую ерунду, на работу эту дурацкую, на друзей, на рыбалку, вместо того, чтобы просто рядом быть. Руку держать, сидеть вот за этим столом вместе. Твой отец, он мужик хороший, просто… зашоренный. Как и я когда-то. Работа, планы, амбиции — это всё хорошо, без этого никуда, но семья важнее. И он это, слава богу, понял. Теперь твоя очередь — дать ему шанс это доказать. — Я даю, — Женя закусила губу, чувствуя, как предательски защипало в глазах. — Просто страшно. Вдруг он опять станет прежним? Вдруг это всё ненадолго, неделя, месяц, а потом снова — работа, холод, это его вечное «ты ничего не понимаешь»? — Не станет, — уверенно, с какой-то внутренней силой сказал дед. — Если человек один раз открыл глаза, увидел свет, обратно их закрыть уже не получится. Он уже знает, как оно бывает по-другому. Да и ты не та маленькая девочка, которая молча терпит и прячется в своей комнате. Ты у нас с характером, в меня пошла, боевая. Если что не так — сразу скажешь в глаза. Да и он услышит. Женя хмыкнула, улыбаясь сквозь подступившие слёзы. — Это да. У меня язык хорошо подвешен. — Ой, да знаю я, — засмеялся дед, его смех смог разогнать остатки грусти. — Ты мне всю плешь проела своими спорами, ещё с пелёнок. Ладно, про отца понял. А Малиновский этот как? Не обижает? — Да мы с ним как кошка с собакой, — отмахнулась Женя, но в голосе её невольно прозвучало что-то тёплое, почти нежное. — Он вредный, вечно язвит, подкалывает. Но… знаешь, деда, он меня поддержал, когда я… Ну, в общем вся раздавленная была. Сказал, что я молодец, что фотографии мои — огонь. По-человечески сказал, без подколов. По-настоящему. — Значит, мужик нормальный, — кивнул дед с видом знатока. — Если поддержать может, когда надо, когда не просят, а просто видят, что плохо — это дорогого стоит. — Ага, — согласилась Женя и потянулась за следующим пряником, понимая, что с дедом можно говорить о чём угодно. — Деда, а ты как? Не скучаешь тут один? Валерий Сергеевич посмотрел на неё с лёгкой, доброй укоризной. — Женька, ты опять за своё? Заладила: один да один. Я же тебе сто раз говорил: у меня дела есть, я человек занятой. Вон, шкаф в коридоре починил, петли скрипели — сил нет. На дачу скоро собираться, грядки в порядок приводить, рассаду помидорную сажать. А скучать… скучаю, конечно. По баб Лене нашей, по голосу её, по пирогам. Но вы, молодёжь, не даёте совсем раскисать. То ты вот прискачешь с новостями, то мать твоя звонит, то отец заехать обещал на неделе, шахматы привезти новые, деревянные. — Правда? — удивилась Женя, округлив глаза. — Папа? К тебе? Сам? Просто так? — А что такого? — дед хитро прищурился, в его глазах заплясали знакомые бесенята. — Мы с ним, между прочим, неплохо ладим. Особенно когда он перестаёт быть «господином Ждановым» и становится просто Андреем, моим зятем. Ты бы видела, как мы с ним в шахматы режемся. Он злится, когда проигрывает. Прямо как ты, аж краснеет весь. Женя рассмеялась — громко, заливисто и искренне, запрокинув голову. В этом смехе было всё: и облегчение от того, что дед по прежнему все такой же веселый, и радость от того, что отец меняется, становится ближе. — Деда, ты чудо, — сказала она, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Настоящее. — Я знаю, — самодовольно, но по-доброму кивнул Валерий Сергеевич. — Ладно, ешь давай, а то чай остынет, все ароматы потеряет. И рассказывай, что там у тебя с фотографиями. Покажешь новенькое? А то я тут без тебя совсем отстал от жизни, не знаю, что в искусстве сейчас модно. — А то! — Женя оживилась, полезла в рюкзак за планшетом. — Я тут серию сняла про старый Арбат, хочешь глянуть? Там такие типажи! Я специально рано утром пошла, до туристов, чтобы атмосферу поймать. — Хочу, — дед надел очки, поправил дужку и приготовился слушать, отставив чашку в сторону. — Давай, удивляй старика. Посмотрим, чему тебя в твоём университете учат. Они просидели так ещё часа два, погружённые в разговор. Женя показывала снимки, увеличивала детали, рассказывала про каждый кадр — где снято, в какое время, какой свет, что хотела сказать. Дед задавал вопросы, вникал, хвалил, иногда мягко критиковал, но так по-доброму, что критика воспринималась как ценный совет бывалого человека, а не как осуждение. В какой-то момент Женя поймала себя на мысли, что давно не была так счастлива — чтобы просто сидеть на старой кухне, пить чай с пряниками и говорить о том, что любишь, с человеком, который тебя понимает. А когда Женя уже собралась уходить, натягивая куртку в прихожей, Валерий Сергеевич вдруг остановил её, мягко положив руку на плечо. — Женька, — сказал он тихо, но весомо. — Ты это… береги себя. Слышишь? Не лезь на рожон, но и в обиду себя не давай. И отцу своему передай, что я рад за вас. Очень рад. И если что — я всегда рядом. Поняла? — Поняла, деда, — Женя обняла его крепко-крепко, изо всех сил, пряча лицо в его плече, пахнущем домом, чтобы он не заметил, как глаза снова защипало от слёз. — Спасибо тебе. — За что? — удивился он, гладя её по голове своей большой, тёплой ладонью. — За то, что ты есть. Просто есть. Дед усмехнулся, чмокнул её в макушку и легонько подтолкнул к выходу. — Ладно, давай, ступай, внучка, а то до темноты не доберёшься. Вон, уже солнце садится. И звони чаще, поняла? Не пропадай. — Поняла, — кивнула Женя, уже стоя на пороге. — Пока, деда. — Пока, Женька! Счастливо! Дверь закрылась, щёлкнув замком, и Женя вышла на лестничную клетку, чувствуя, как внутри разливается то самое особенное тепло, которое бывает только здесь, у деда, в этой старой квартире с высокими потолками. И с этим теплом — странная, но приятная, убаюкивающая уверенность, что жизнь потихоньку налаживается, что все трудности преодолимы и вообще всё будет хорошо. Обязательно будет. И уже совсем-совсем скоро.
