18 глава.
15 марта 2026 г., 01:30
Женя замерла в дверях, так и не успев снять куртку. Отец стоял напротив, и свет из прихожей падал на его лицо под таким резким, беспощадным углом, что каждая морщина, каждая напряжённая складка у губ, каждая тень под глазами были видны особенно отчётливо, словно на рентгеновском снимке. Руки скрещены на груди — защитный, закрытый жест, который Женя знала с детства, с тех самых пор, когда начала понимать, что этот жест означает не силу, а страх. Взгляд — тяжёлый, буравящий, полный той самой удушливой смеси, от которой внутри всегда всё сжималось в тугой, болезненный комок: контроль, недоверие и страх за неё, который он никогда не умел выразить иначе, кроме как через агрессию и ледяное молчание.
— Пап, ты чего? — голос Жени дрогнул на первом слоге, но она быстро взяла себя в руки, заставив голос зазвучать ровно и спокойно. Она не позволит отцу снова выбить её из колеи.
— Я спросил: кто тебя привёз? — Андрей не повышал голоса, но от этого было только страшнее. Тихий, вкрадчивый, почти шипящий тон всегда означал, что он уже на пределе, что внутри у него всё кипит, и сейчас он вот-вот взорвётся.
— Роман Дмитриевич подбросил, — Женя старалась говорить спокойно, чеканя слова, хотя внутри уже закипало глухое, тягучее раздражение, смешанное с обидой. — Мы с ним по работе ездили, с заказчиком одним встречались. С Юнусовым, я тебе про него рассказывала.
Андрей дёрнулся так, будто его ударили током. Лицо его на мгновение исказилось какой-то дикой, почти неуправляемой гримасой, потом стало неестественно спокойным — той самой ледяной, непроницаемой маской, которую Женя ненавидела больше всего на свете, потому что за ней никогда не знаешь, чего ждать.
— Малиновский, — повторил Жданов, и в этом одном слове, выплюнутом, как ругательство, поместилось столько всего — боли, обиды, старой вражды и нового, только что вспыхнувшего страха — что девушка невольно поёжилась, словно от сквозняка. — Как интересно получается: он тебя подвозит. Вечером. Один.
— Пап, ты сейчас о чём вообще? — Женя наконец справилась с курткой — пальцы слушались плохо, молния заедала — повесила её на вешалку и развернулась к отцу, чувствуя, как в груди закипает гнев, смешанный с обидой. — Мы с заказчиком встречались! Я тебе про него говорила, ты хоть помнишь? Денис Дмитриевич Юнусов! Малиновский просто… ну, подвёз, потому что было уже поздно и он нормальный, адекватный человек, в конце концов. Не понимаю, что в этом такого?
Андрей молчал. Внутри у него всё клокотало, бурлило, рвалось наружу, но он изо всех сил старался держать себя в руках, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Он видел эту машину из окна, стоял у стекла и смотрел вниз, во двор. Видел, как его дочь вышла из тёмной, блестящей «Ауди», как наклонилась к открытому окну, улыбаясь этому… этому человеку. Улыбалась так, как давно не улыбалась ему. И в голове у Жданова снова включился тот самый древний, почти животный механизм, который включался всегда, когда дело касалось Малиновского. Механизм слепого, иррационального страха за другого человека.
Рома Малиновский, его лучший друг, который когда-то был ему едва ли не братом, с которым они делили деньги, женщин, мечты и надежды, в молодости не пропускал ни одной юбки. Это была правда, чистая правда. Он умел очаровывать, пудрить девушкам мозги, говорить нужные слова нужным тоном, а потом исчезать, оставляя после себя разбитые сердца, слёзы и пустые обещания, которые никогда не выполнял. Андрей помнил это слишком хорошо. Помнил, как они вдвоём ходили по клубам и барам, как Ромка с лёгкостью, с какой-то дьявольской непринуждённостью снимал самых красивых девушек, как они сохли по нему, писали письма, звонили, а он даже не вспоминал их имён на следующее утро. Помнил, сколько слёз было пролито из-за этого такого красивого, такого обаятельного, но такого пустого внутри бабника.
И теперь этот человек подвозит его дочь. Вечером. Смеётся с ней. А она — его Женька, его колючий ёжик, который никого не подпускает близко, который отгораживается от всего мира язвительностью и сарказмом — стоит и улыбается ему в окно машины. И улыбка у неё совсем другая, не та, что предназначена матери или отцу.
— Пап, ты меня слышишь? — Женя смотрела на него с растущим недоумением, смешанным с усталостью. — Ты чего молчишь? Стоишь, как статуя.
— Слышу, — глухо, сдавленно ответил Андрей, чувствуя, как в горле застревает ком. — Я всё слышу, Жень. Ты… Ты, пожалуйста, будь с ним осторожна.
— С кем? С Малиновским? — Женя изогнула бровь, и в этом жесте было столько знакомого ему высокомерия, что Андрей на миг увидел в ней себя. — Пап, ты серьёзно сейчас?
— Я знаю его лучше, чем ты, — строго сказал Андрей, пытаясь достучаться до неё. — Я знаю, на что он способен. Знаю, как он умеет втираться в доверие, как умеет быть нужным, а потом… — он запнулся, судорожно подбирая слова, лишь бы его монолог не звучал бы как бред параноика.
— А потом что? — Женя скрестила руки на груди, копируя его позу, и в этом тоже было что-то до боли знакомое. — Бросит меня, оставив с разбитым сердцем? Пап, ты вообще слышишь себя? Да ему почти пятьдесят! Он мой начальник, пап! И он, между прочим, единственный, кто меня поддержал, когда этот… — девушка едва сдержалась от нецензурных выражений. — Этот Жилин меня унизил на мастер-классе. А ты… — голос её дрогнул, но она продолжила, с вызовом глядя ему в глаза. — Ты тогда даже не позвонил. Даже не поинтересовался, как я.
Андрей вздрогнул, как от пощёчины, как от удара хлыстом. Слова дочери хлестнули по самому больному, по тому, что он сам в себе ненавидел.
— Но я же не знал, — выдохнул он, и это прозвучало так жалко, так неубедительно, что даже ему стало как-то не по себе.
— А должен был знать, — в голосе Жени зазвенели слёзы, которые она отчаянно, изо всех сил пыталась сдержать, но они уже подступали к горлу, застилали глаза. — Ты всегда должен был знать, но тебя никогда не было рядом. Никогда, пап! Ты был занят своей империей, своими переговорами, своими важными делами. А Малиновский, в отличие от тебя, позвонил, спросил, как дела, выслушал. По-человечески выслушал, понимаешь? Без осуждения, без этих твоих вечных тяжёлых вздохов, без «я же говорил».
— Жень…
— Нет, пап, давай договорим, — она подняла руку, останавливая его, и в этом жесте было столько силы и боли, что Андрей послушно замолчал. — Ты решил стать хорошим отцом — я дала тебе шанс. Правда дала, хотя внутри всё сопротивлялось. Но это не значит, что теперь ты можешь контролировать каждый мой шаг и решать, с кем мне общаться, а с кем нет. Малиновский — мой начальник, мы работаем вместе, запомни это уже наконец! И знаешь что, пап? — она сделала шаг к нему, глаза её горели. — Он и правда стал мне небезразличен. Не бойся, не как мужчина, я не настолько глупая. Он небезразличен мне, как человек. Потому что он не пытается меня переделать, не читает нотации, не смотрит с укоризной, а просто принимает такой, какая я есть. И это, пап, больше, чем ты сделал за все последние годы.
Андрей стоял, слушая эту тираду, и чувствовал, как внутри всё переворачивается, рушится, разваливается на куски. Он видел перед собой не маленькую девочку в розовых колготках, которую можно защитить от всех опасностей мира, которой можно указывать и которую можно контролировать. Он видел взрослого человека, личность, которая уже научилась сама о себе заботиться, которая не нуждалась в его защите, потому что слишком долго её не получала. А ведь Андрей и впрямь отсутствовал в её жизни. Отсутствовал эмоционально, даже когда физически находился в соседней комнате.
— Я не хочу тебя контролировать, — тихо, почти неслышно сказал он, глядя куда-то в сторону, на вешалку с её курткой. — Я просто… я боюсь за тебя. Рома… он в молодости был таким… он разбил столько сердец, Жень. Я не хочу, чтобы ты стала очередной. Просто ещё одной в его списке.
Женя смотрела на него долгим, тяжёлым, почти невыносимым взглядом. Потом вдруг усмехнулась — горько, безрадостно, с какой-то взрослой, усталой мудростью.
— Пап, ты правда думаешь, что я настолько глупая? Что я не замечу, если кто-то будет пытаться мной манипулировать или играть со мной в какие-то игры? — она покачала головой. — Я не та маленькая девочка, которую ты помнишь. Я давно выросла. И если Малиновский что-то и разбивал в прошлом — это не моё дело и не моя ответственность. Я вижу, как он относится ко мне сейчас — нормально, по-человечески, по-дружески. И этого мне достаточно.
Она развернулась и пошла в свою комнату, но у самой двери остановилась, не оборачиваясь.
— И знаешь, пап? — голос её звучал глухо, сдавленно. — Может, тебе стоит не мне не доверять, а задуматься, почему я доверяю чужим людям больше, чем тебе. Почему они для меня становятся ближе, чем собственный отец. Подумай об этом на досуге, ладно?
Дверь закрылась с негромким, но отчётливым щелчком, оставив Андрея одного в прихожей, залитой жёлтым светом. Он стоял, глядя на эту глухую деревянную дверь, и чувствовал себя так, будто его только что ударили под дых, выбили весь воздух из лёгких. Всё, что она говорила — было правдой. Горькой, обжигающей, невыносимой правдой, от которой никуда было не деться, не спрятаться.
Он медленно прошёл на кухню, опустился на табурет и уставился в одну точку на стене, где когда-то висели часы. Перед глазами стояла неотвязная картина: Женька, его дочь, улыбающаяся Ромке в окно машины. И рядом с этим — воспоминания о том, каким Ромка был в молодости. Как они знакомились с девушками на спор, на слабо, как Ромка мог вскружить голову любой за один вечер, просто посмотрев нужным взглядом, как после него у девушек оставались только слёзы, пустота и разбитые надежды.
Андрей сжал переносицу пальцами, пытаясь унять пульсирующую боль в висках. Голова раскалывалась. Он хотел защитить дочь, оградить от возможной боли, но вместо этого снова сделал ей больно сам. Снова оказался тем самым холодным, контролирующим, вечно недовольным отцом, от которого она всегда пряталась за колючками, за язвительностью, за закрытой дверью своей комнаты.
— Что же ты делаешь, Андрей? — прошептал он в пустоту кухни, и голос его прозвучал хрипло, надломленно. — Что же ты делаешь…
***
Женя рухнула на кровать, даже не раздеваясь, и уставилась в белый, пустой потолок, по которому скользили тени от проезжающих машин. В груди всё ещё клокотала обида, густая и горькая, смешанная с выматывающей усталостью и каким-то липким, противным разочарованием. Она ведь только-только начала привыкать к мысли, что отец меняется, что всё налаживается, что между ними, возможно, все же есть что-то нормальное — и вот тебе, пожалуйста. Снова контроль, снова недоверие, снова этот тяжёлый, буравящий взгляд, будто она нашкодивший котёнок, которого ткнули носом в собственную лужу. Телефон в кармане джинсов завибрировал, привлекая внимание. Женя лениво достала его, ожидая увидеть сообщение от Ленки с очередным глупым мемом но на экране высветилось: «Малиновский». «Добралась?» — коротко, без лишних слов, по-деловому, но в этой скупости чувствовалась забота. Женя хмыкнула, глядя на экран. Надо же, забеспокоился. «А если б не добралась, вы б меня искать кинулись?» — набрала она, не удержавшись от привычной колкости, от того самого защитного механизма, который включался всегда, когда кто-то проявлял к ней искреннее внимание. Ответ пришёл через несколько секунд: «Кинулся. Но сначала бы спросил, почему ты такая бестолковая, что из подъезда до квартиры дойти не можешь». Женя фыркнула, представив его лицо — эту неизменную полуулыбку, прищуренные глаза, лёгкую иронию во взгляде. Уголки губ предательски, против её воли, поползли вверх. «Очень остроумно, Роман Дмитрич. Прям уморили. Я в порядке, если вам так интересно. Уже в кровати валяюсь и в потолок плюю». «В потолок плюёшь — это хорошо. Значит, жива. А чего не спишь? Завтра воскресенье, могла бы и поспать подольше». Женя задумалась на секунду, глядя в темноту комнаты. Писать или нет? Это же не Ленка, с которой можно обсудить всё на свете, это, блин, Малиновский. Но почему-то именно с ним, с этим вечно язвящим типом, хотелось говорить даже о таком — о том, что по настоящему болит. «Да так. С отцом поругалась. Вернее, он ругался, а я просто отбивалась. Как могла». Пауза. Длинная, тягучая. Потом три точки, означающие, что он печатает, сменились его именем — значит, передумал отправлять, стёр? Потом снова три точки, снова пауза. «Из-за чего?» — наконец пришло сообщение, короткое и ёмкое. Женя закусила губу, чувствуя, как снова подступает к горлу ком. Ну, началось. «Из-за вас, если честно. Увидел, что вы меня подвезли, и устроил допрос с пристрастием. Типа кто, зачем, почему вечером, что вы за человек и всё в таком духе. А я что? Мне скрывать нечего, так и сказала, что это вы были, так у него от этого ещё больше подгорело, аж пар из ушей пошел». Новая пауза. Ещё длиннее предыдущей. «Жень, ты серьёзно? Я надеюсь, ты пошутила про «подгорело».» «Абсолютно серьёзно. Стоял в прихожей с таким лицом, будто я в подворотне с байкерами тусовалась, а не с работы ехала. Вы для него, оказывается, главный кошмар из прошлого. Бабник, сердцеед, ловелас и всё такое. Предупредил, чтобы я была с вами осторожна. Прямо как в дешёвом сериале». Телефон в руке завибрировал снова, но на этот раз это был не текст — вызов. Женя удивлённо уставилась на экран — Малиновский звонит среди ночи, в почти двенадцать часов? Это было явно что-то новенькое, из ряда вон выходящее. — Алло? — ответила она осторожно, чувствуя, как сердце почему-то ускорило бег. — Жень, я сейчас, кажется, не ослышался? — голос Романа звучал странно — непривычно, незнакомо. В нём не было насмешки, лёгкой иронии, только какая-то усталая, выматывающая серьёзность. — Твой отец реально решил, что я за тобой собираюсь приударить? Что у меня планы на тебя? — Ну, судя по его монологу, да, — Женя перевернулась на живот и подложила подушку под грудь, устраиваясь поудобнее. — Он там наговорил про вашу молодость, про то, как вы ни одной юбки не пропускали, про разбитые сердца, про слёзы. В трубке послышался тяжёлый, глубокий вздох, полный обречённости. — Жень, ты бы слышала себя со стороны. Ты сейчас говоришь так, будто обсуждаешь погоду за окном, а не то, что твой отец меня чуть ли не в педофилы записал. Ты это понимаешь? — В педофилы? — фыркнула Женя, закатывая глаза в темноте. — Ну, положим, до этого не дошло. Просто в развратные типы, которые охотятся на молоденьких дурочек. А я, видимо, дурочка и есть, раз с вами разговариваю после десяти вечера. — Жень, — голос Малиновского стал серьёзным, почти жёстким, в нём появился металл.— Если для тебя это проблема, если ты чувствуешь себя неловко или боишься, что отец будет тебя пилить каждый раз, мы можем свести общение к минимуму. Только рабочие моменты и ничего лишнего. Никаких звонков, никаких сообщений. Мне твои проблемы с отцом не нужны, честно. — Ой, да ладно вам, — отмахнулась Женя, хотя внутри что-то неприятно кольнуло от его слов, от этой холодной деловитости. — Не надо из-за моего параноика-папаши себя наказывать. Он у меня вообще-то недавно извиняться научился, так что пусть привыкает, что я взрослая и сама решаю, с кем мне общаться, а с кем нет. Не маленькая уже. — Уверена? — А то! — Женя тряхнула головой, хотя он этого и не видел. — Вы, главное, сами не передумайте меня на работу брать после того, как узнали, какой у меня психованный родственничек тут в наличии имеется. А то испугаетесь и сбежите. — Жень, я тебя на работу брал не потому что ты дочка Андрея, и не потому что ты милая девочка, — терпеливо, словно ребёнку, объяснил Роман. — А потому что ты фотограф с искрой. С талантом. И если твой отец не в состоянии этого понять и принять — это его проблемы, но уж точно не твои и не мои. Женя молчала, переваривая услышанное. Сказать, что ей было приятно — ничего не сказать. Малиновский, этот вечно язвящий, колючий тип, вдруг сказал то, что ей так давно хотелось услышать от отца. Что она ценна не как чья-то дочь, не как продолжение великой династии, а сама по себе. Просто Женя. Просто фотограф. — Роман Дмитрич, — тихо, почти шёпотом сказала она. — А вы случаем не робот? А то больно правильные вещи говорите, я даже растерялась немного. Обычно вы язвите. — Я просто устал от этой дурацкой ситуации, — вздохнул он. — Мы с твоим отцом двадцать лет назад разругались в хлам, по-дурацки, из-за ерунды, из-за гордости. И вот, пожалуйста, снова на те же грабли. Только теперь между нами ты. — Я не между, — твёрдо возразила Женя. — Я сама по себе. Отдельная. И если он не может этого принять — это только его проблемы. Вы мне ничего плохого не сделали, наоборот, помогли, поддержали. И я не стану этого забывать, только потому что у папы в голове какие-то старые тараканы зашевелились. В трубке повисла тишина — густая, плотная, наполненная чем-то невысказанным. Женя уже начала думать, что связь прервалась, но потом услышала тихий, едва сдерживаемый смех Малиновского. — Женька, — с новой теплотой произнес мужчина. — Ты, конечно, тот ещё ёж. Колючий и дикий. Но, знаешь, я, кажется, начинаю понимать, почему ты мне нравишься. — В каком смысле? — насторожилась Женя, сразу вспомнив отцовские предупреждения. — В смысле, как человек, — усмехнулся он. — Расслабься, Жень. Я в твоём отце хоть и разочаровался двадцать лет назад, но не настолько, чтобы теперь за его дочерью бегать. Я может и гад, но не до такой же степени. Просто… ты напоминаешь мне меня в молодости. Такой же колючий, недоверчивый, вечно в защите, но при этом чертовски талантливый. Мне кажется, из тебя действительно выйдет толк. — Ой, только давайте без этих сантиментов, — фыркнула Женя, но на душе от этих слов стало тепло и спокойно, как бывает, когда понимаешь, что тебя не просто терпят, а по-настоящему ценят. — А то я сейчас действительно поверю, что вы человек, а не робот. — Я вообще-то человек, — обиженно, почти по-детски сказал Малиновский. — Просто хорошо маскируюсь под робота. — Ну-ну, — хмыкнула Женя. — Ладно, Роман Дмитрич, спасибо, что позвонили. Правда. А то я тут уже начала думать, что весь мир против меня. — Мир не против, Жень. Мир просто иногда бывает сложным. Особенно, когда в нём есть такие персонажи, как твой отец. — Это точно, — согласилась она, чувствуя, как внутреннее напряжение вмиг уходит. — Ладно, пойду спать. — Жень, ты это… — Что? — Если что — звони. Ладно? Я, конечно, не супермен, но все равно, если что помочь смогу… — Что-то вы совсем каким-то добреньким стали, даже подозрительно, — улыбнулась Женька в трубку. — И не надейся. Я просто хочу наконец иметь возможность тоже тебя подстебывать, — не удержался Малиновский от шутки. Женя улыбнулась в темноту своей комнаты, чувствуя, как губы растягиваются в широкой, глупой, совершенно неуправляемой улыбке. — Вот теперь я вас действительно узнаю, Роман Дмитрич. Вот теперь, что называется, спокойной ночи. — Спокойной ночи, Жень. Звонок оборвался, экран погас. Женя ещё долго лежала, глядя в потолок и глупо, по-детски улыбаясь. В груди разливалось тёплое, приятное чувство, которое она боялась спугнуть. Но сейчас, после этого разговора, ей было всё равно. Впервые за долгое, очень долгое время она чувствовала, что её слышат. По-настоящему, без фальши и осуждения.***
В коридоре было тихо — квартиру заполонила та особенная, звенящая тишина, которая бывает в больших квартирах поздно ночью, когда все звуки приглушены и кажется, что даже стены затаили дыхание. Андрей сидел на кухне, не включая свет, глядя в одну точку и бесконечно прокручивая в голове их разговор с Женей, словно заезженную пластинку. Каждое её слово отдавалось где-то под рёбрами тупой, ноющей, непроходящей болью. Она права. Чёрт возьми, она абсолютно права во всём, что сказала. Он действительно отсутствовал в её жизни, он действительно научил её доверять чужим людям больше, чем собственному отцу, — своей холодностью, своей вечной занятостью, своими бесконечными нотациями. Андрей поднялся, чувствуя, как затекли ноги, и медленно, словно старик, побрёл в сторону комнаты дочери. Он знал — нужно было извиниться. Снова. Даже если она пошлёт его куда подальше, даже если снова покажет скои колючки и захлопнет дверь перед носом — он должен попытаться. Должен объяснить, что его реакция была не от желания контролировать и командовать, а от страха. Глупого, иррационального, почти животного страха за неё. Страха, который не поддаётся логике. Он подошёл к двери и уже поднял руку, чтобы постучать, как вдруг замер, остановленный чем-то невидимым. Из-за двери доносился приглушённый, едва слышный голос Жени. Она говорила с кем-то по телефону — мягко, тепло, с какими-то новыми, незнакомыми интонациями, которых он никогда от нее не слышал. Андрей не собирался подслушивать, честно — он хотел постучать, чтобы обозначить своё присутствие, чтобы не напугать её внезапным вторжением. Но следующая фраза, долетевшая сквозь дерево двери, пригвоздила его к месту, лишила способности двигаться. — Вот теперь я вас действительно узнаю, Роман Дмитрич. Вот теперь, что называется, спокойной ночи. Голос дочери звучал мягко, тепло, почти нежно, с какими-то новыми, доселе незнакомыми интонациями. В нём не было привычной колючести, не было сарказма, не было вечной защиты, готовой в любой момент включиться. Только шутливая интонация и, кажется, доверие? Андрей замер, рука так и не коснулась двери, повисла в воздухе. В груди что-то болезненно, до спазма сжалось, а следом вспыхнул пожар — тот самый, дикий, животный, который он испытал, когда увидел её выходящей из машины Малиновского. Только теперь к этому пожару примешивалось что-то ещё, что-то новое, ещё более страшное. Что-то, похожее на отчаяние. Она говорит с ним, с Ромкой. Посреди ночи. И голос у неё был такой, каким она с ним, с отцом, не говорила никогда. Ни разу за все двадцать лет. Внутри всё горело, разрывалось на части, боролось само с собой. Одна часть его, та самая, которая помнила Ромку-бабника, Ромку-ловеласа, Ромку-разбивателя сердец, рвалась ворваться в комнату, выбить дверь, забрать у дочери телефон, запретить, оградить, спасти любой ценой. Другая часть — та, которая только начала учиться быть отцом, которая только-только открыла глаза на свои ошибки — шептала, что если он сейчас это сделает, то потеряет Женю навсегда. Окончательно и бесповоротно. Андрей стоял под дверью, сжимая кулаки так, что ногти до боли впивались в ладони, оставляя красные полумесяцы. В груди полыхало. Боль, ревность, обида, страх, отчаяние — всё смешалось в адский, обжигающий коктейль, от которого перехватывало дыхание, сжимало горло, мутилось в глазах. Андрей прислонился разгорячённым лбом к прохладному косяку, закрыл глаза и замер, не в силах ни постучать, ни уйти.
