Я бы хотел, чтобы ты остался

Как и было предсказано, война не терпит отлагательств, поэтому Капитан обнаружил себя пишущим всё больше и больше корреспонденции начальству. Погода становилась злее, а вместе с ней и поведение Капитана более параноидальным и беспокойным, он стал грубее с мужчинами и бесконечно был благодарен лейтенанту Хэверсу за его спокойствие и доброту. Самое недавнее нововведение, с которым была связана работы Капитана, был проект – абсолютно секретный, невероятно важный. Капитан заранее был рад тишине особняка Баттонов, после того как он сам был на поле боя, но война по-прежнему набирала обороты и он был рад быть хоть как-то полезен. Хотя мужчины были просто настроены заняться своими обычными тренировкам, Хэверс был убеждён помогать Капитану ночь за ночью, факт, которым Капитан не очень был доволен. Эта новая разработка заставила Капитана сидеть напротив Хэверса каждый вечер, забавляя друг друга, мучительно избегая благих намерений своего лейтенанта, если конкретно, вопросов и попыток не улыбаться ему слишком очевидно. Он не мог снова окунуться в свои старые привычки, не мог переубедить себя, будто бы не питал до этого никаких, возможно, романтических чувств к другому мужчине, конкретно к своему лейтенанту, конкретно посреди войны. Уличные фонари, постепенно, стали зажигаться раньше, и середина ноября увидела, повторяющиеся, до одури часто, сцены в сознании Капитана – альтернативные версии его с Хэверсом ночных посиделок. Место действия всегда было одно: приглушённый тёплый свет его кабинета, они, закрученные в кучу слоёв одежды, чтобы вечером было хоть чуть теплее, тихо разговаривали о куче бумаг и пытающиеся не думать о садистских действиях Германских войск, разбросанных по всей стране. Капитан загружал себя до предела за этими совместными вечерами, слишком занятой, чтобы думать о худших частях войны, которые отдавались эхом в его ушах, он представлял их вечера спокойнее, мягче и он был более храбр, чтобы изучить измученное лицо Хэверса погладить его руки. Это было место где фантазии различались с реальность: лейтенант мог бы взять его за руку, он бы, наверное, отвёл взгляд и, случайно, Хэверс взял бы его лицо в ладони, притянул ближе и, возможно… Но это были бесполезные мысли, особенно на войне. Хэверс был просто его заместитель, который холодно отдавал ему честь, он всегда так делал с главнокомандующими; который был мужчиной, которого он не мог просто перегнуть через стол и поцеловать. Ситуация усугубилась еще больше, когда Капитану снова начали сниться кошмары, ужасные, дрожащие от бомб и пистолетов, палящих по всем углам; холод, недружелюбный ветер матери природы; холод, ненавистная атмосфера поля боя; созданный самим человеком кошмар, который он лелеял. До сих пор он никогда не сдавался, не уступал, сражался за короля и страну, вот так это всё было. Даже здесь не было спокойствия, в его снах. Звук становился громче, мёртвые солдаты снова вставали, и мир хотел сам себя убить. Не помогло, когда бомбить начали с новой силой. В новостях говорили об уничтоженных деревнях, посёлках и городах, даже дом детства Капитана был превращён в руины немецкими авианалётами. Это была поздняя ночь, когда он получил телеграмму — поздняя ночь с Хэверсом. У них был высокий прогресс, Хэверс был в хорошем настроении, улыбающийся этой своей очаровательной улыбкой, и они встретились глазами так много раз для чего-то просто платонического. Капитан мог бы потратить годы, смотря в эти глаза; он думал о морщинках от улыбок, о кукольных ресницах, о точке, где тёмная радужка переходила в зрачок. Их ноги были спутаны и Капитан даже бы не осмелился их распутать, не осмелился бы разорвать те хрупкие отношения, что они создали, как бы они не выглядели. Это не было частью тех вещей, думал он, что влияли на него. Это были конкретные события, о которых каждый знал — как смерть одного из родителей, к которой худо-бедно можно подготовиться, ты понимаешь, что будет скорбь, но новости о разрушенном доме, в котором ты родился и рос — это совсем другое. Капитан рухнул в кресло, схватившись руками за голову и старался унять беспокойные рыдания, переполнявшие его. Война забрала у него всё. Всю его семью, какой-либо шанс на спокойствие, его сон, шанс на чистое счастье и последнее место, где он мог чувствовать что-то отдалённо похожее на это. Слова застряли у него в горле, когда Хэверс спросил, что там, то он просто подвинул ему бумагу. Он не видел выражения лица лейтенанта, потому что он сильно зажмурился, он не хотел дать этим уродливым слезам выступить. Он только почувствовал тепло и крепости груди Хэверса, обнявшего его после того, как он дал согласие, Капитан старался не цепляться за его форму так отчаянно. Это было приятно и удобно, вопреки всей неловкости, эта странная позиция, в которой они находились, близость, такая же простая, как объятие, которую ни один мужчина не испытывал в течение долгого времени. Капитан чувствовал колючую солдатскую форму под своими пальцами, чувствовал тёплое дыхание Хэверса на своей шее, чувствовал характерный запах его одежды и дышал им. Ему не следовало чувствовать себя так уютно, обнимая своего лейтенанта. Но в теплом оранжевом свете кабинета, заключенный в объятия, Капитан обнаружил, что немного рад войне, несмотря на то, что она разрушила всю его жизнь. Война, по крайней мере, дала ему Хэверса.