в обнимку с одиночеством

Он покупает Минхо поздний подарок и извиняется перед ним за забывчивость, объясняясь завалом по учебе; в глазах старшего нежно светится понимание и именно в этот момент Джисона прорывает: он признается ему в своих непонятных и запутанных чувствах, они обнимаются, веря в то, что любовь поможет преодолеть любую преграду. Джисон сморит на часы и тяжело вздыхает — он втыкал в учебник тридцать минут, в облаках летая. В комнате тише травы, телефон давно перестал разрываться от сообщений, что не удивительно: Джисон неожиданно «занят» всю неделю и даже не заходит в их групповой чат, сидя дома и радуясь, что Минхо так и не заикнулся о забытом подарке. Ему тревожно от того, что тот в любой момент может оказаться на пороге и потащить гулять, направляя разговор в то русло, от которого Джисон искусно начнет врать. Глаза начинают болеть; он захлопывает книжку и грызет кожу на пальцах, где живого места нет. Он устал, заврался настолько, что от самого себя противно, но зашел уже так далеко, что пути обратно нет. Вот и приходится лгать, лгать, лгать, что завал по домашке, что он усердно готовится к экзаменам, что, возможно, придется уехать на недельку-две домой и еще много, много другого. Они понимающе кивают и стараются не отвлекать, сполна насытившись его общением за последние три недели. Должен ли он злиться? Эта необъяснимая ярость, живущая в нем недели две, ушла резко и неожиданно. На ее месте появились мириады эмоций, которые таятся в груди и заставляют ее неприятно ныть, но Джисон не может заставить себя чувствовать ничего, кроме всепоглощающей пустоты. Бóльшую часть ночей он проводит, свернувшись калачиком и пытаясь заплакать в дракончика, думает, какой он плохой и эгоистичный друг, прокручивая самые бредовые сценарии в голове. Даже так не получается. От этого становится еще непонятней, хуже — Джисон теперь не просто апатичный и грустный, так еще и сломанный, неправильный. Он не высовывается из комнаты, ни с кем не общается, но все равно продолжает причинять себе вред. Боится, что это стало привычкой, лучиком света в бездонной черной яме, в которую он добровольно лезет каждый раз, когда хандра отступает. Он не знает, почему не может позволить себе стать лучше. На выходных телефон пару раз жужжит, когда ребята предпринимают попытку выудить его на улицу, но он их игнорирует. Что-то в глубине его сознания шепчет — нет, он точно знает, что они делают это, потому что привыкли спрашивать. На худой конец — из жалости. Он борется с желанием действительно ускользнуть домой, чтобы запереться в своей детской спальне, будто это спасет его от взрослого мира, но не хочет, чтобы родители видели его таким. Не хочет разочаровывать их еще больше. Живот урчит. Его сосед ступает на кухню ровно в тот момент, когда Джисон уговаривает себя покушать. Парень рассматривает это как сигнал свыше, в комнате остается.

○○◕

Чонину нужно отдать должное — даже джисонова возможная депрессия перед ним бессильна. Мелкий получил хорошую оценку за какой-то проект — единственное, что Джисон смог разобрать среди его возбужденных возгласов и криков Сынмина на фоне. Он отправляет ответное голосовое сообщение и поздравляет, понимая, что не простит себе никогда, никогда, если не придет на запланированную вечеринку в субботу. «В этот раз шоколадная пицца точно получится!», — отправляет младший и Джисон с тихим «да, обязательно» утыкается лицом в подушку, игнорируя голос, твердящий, что ему и его кислой морде никто не будет рад. Он решает взять себя в руки в самый неподходящий момент — когда настроение падает ниже плинтуса; натягивает на себя оранжевую толстовку и белые штаны, шнурует красные кеды, в полной готовности манипулировать своих друзей, чтобы они ничего не заметили. В этот момент Джисон вспоминает, как верил, что все решится само собой. Он едва не разбивает зеркало, жутко хотя почувствовать хоть что-то, в частности боль; хочет упасть на колени и завопить как люди в фильмах, когда у них случается нервный срыв, кататься по полу в собственных соплях и ждать, пока кто-то не прибежит и не успокоит. Джисон стоит перед зеркалом и пытается выдавить из себя хоть одну ничтожную слезинку, тянет себя за волосы, когда ни черта не получается, расчесывает кожу рук и болезненно стонет. Хоть что-то еще может чувствовать. —Хен! Чонин бросается ему на шею прямо у порога и целует в щеку. Джисон едва не падает и раздраженно бурчит, но, кажется, младший не замечает. От него пахнет пивом. Это многое объясняет. — Эй, а где мой поцелуй? — стонет Хенджин из кухни, но лицо его темнеет, превращаясь в гримасу, когда он замечает Джисона. Он отворачивается, даже «привет» не говоря. Джисон делает глубокий вдох, сжимает кулаки и категорически запрещает себе портить вечеринку мелкого. Минхо (черт, черт, черт) с теплой улыбкой хлопает по диванной подушке рядом с собой, Феликс, со звездами в глазах и на розовых щеках, отодвигается, освобождая для Джисона место. Он не заслужил. Младший что-то рассказывает, большим пальцем гладит Джисона по руке, чуть ниже локтя. Печет. — Я рад, что ты пришел. — Я не мог не, — Джисон борется с желанием спросить Чонина, говорил ли он подобное остальным. Хочется чувствовать себя особенным, откуда ни возьмись. Он не ведет себя так активно, как хотел бы, но достаточно громко и глупо, чтобы никто ничего не заподозрил. Минхо, как всегда, отличается. Он слоняется с ним по всей квартире, ни на шаг не отходя, и это раздражало бы, если бы Джисон так не соскучился. — Ты хорошо спишь? Он пожимает плечами и старается впредь вмешиваться в каждый разговор и шутить при любой возможности, даже если не к месту. Спасение от тяжелого, знающего взгляда Минхо находит его само: — Хен, помоги мне клубнику нарезать! Мысленно ликуя, он посылает Минхо взгляд а-ля «мелкому же не откажешь» и отправляется на кухню. — Ты же не хочешь ее запекать? — Нет, конечно же, — младший дует губы, — это украшение. Вот, нарежь кубиками. — Кубиками? — Джисон ухмыляется и закатывает рукава. — Чего так просто? Могу сердечками. Во мне же так много любви. Он делает сердечко пальцами и поворачивается к Чонину, который, застывши, стоит с раскрытым ртом. Его взгляд бегает от лица Джисона, к его сердечку и пропадает где-то ниже. Он напоминает оленя в свете фар, так растерянно выглядя, что умиляться хочется и за щеки щипать. Джисон это и делает, удивляясь, что младший даже не сопротивляется. Он хочет подшутить над ним, как слова застревают в горле, когда Джисон понимает… понимает, что облажался. — Кубики так кубики, — он раскатывает рукава, улыбается жутко натянуто и криво, также криво нарезает ягоды. Остается лишь молиться, что Чонин не разболтает ничего остальным.

○○◑

Чонин разболтал все Чану на следующий день. Он поступил как хороший друг, который, увидев красные линии на руках своего хена, не сделает вид, что ничего не заметил. Джисон понимает это, понимает, понимает, понимает, понимает… Впервые в жизни он ненавидит Чонина. Так сильно, как ненавидит себя. Чан появляется на пороге его общежития без предупреждения. Джисон сразу понимает, что им предстоит очень серьезный разговор. — О, привет, хен, — он не хочет смотреть старшему в лицо и борется с желанием захлопнуть дверь, когда тот просит разрешения войти. — Да, конечно… Он ничего не говорит, пока Чан разувается, а потом останавливается прямо перед своей дверью, кусая губы. — Ханни? — Ты… подожди минутку, окей? У меня немного срач. — Да, конечно. Голос его прошит пониманием и поддержкой; от этого должно стать лучше, но Джисон только и может, что вину и стыд чувствовать. Его комната не видела веника и тряпки более месяца: он распахивает окно и в спешке закидывает весь мусор в шкаф, прячет посуду под кровать, истерически смеется, когда понимает, что творит; брызгает пару раз дезодорантом на кровать и приглаживает свои грязные волосы. Принюхивается — его домашняя толстовка пропитана потом и запахом еды. Джисон не рискует переодеться, Чан заметит. Будто он уже не заметил… все то, что происходит. Убегая от неизбежного, он уговаривает старшего на чай, мол, неотъемлемая часть хорошего тона. У него не осталось ни одной чистой кружки, поэтому приходится абсолютно нагло воровать чужие. Они сидят на кровати и разговаривают так, будто не виделись вчера. Джисон присутствует лишь физически — он слишком занят попытками успокоить дико бьющееся сердце и дышать нормально, а не как старый паровоз. Ощущение такое, что с каждым словом тема его увечий (если их можно так назвать) подкрадывается все ближе и ближе, в затылок дыша. — Кстати, как ты себя чувствуешь? В этих мешках можно поместить детеныша кенгуру. А вот и она. Джисон правда ценит, что Чан пытается быть как можно деликатней и говорит мягко, как ни в чем не бывало… — Чан… — но у него правда не осталось сил на бессмысленную ходьбу вокруг да около, — я знаю, что Чонин тебе все рассказал. Лицо старшего становится пугающе серьезным. Джисон опускает голову и играет с рукавом худи, всю уверенность как ветром сдуло. — Джисон… ты же знаешь, что можешь рассказать нам что угодно, да? Впервые за долгое время ему действительно хочется рыдать. Потому что он знает. В этом вся проблема. — Конечно, хен. Знает, что они всегда утешат и помогут, вдребезги друга для друга разобьются, но он не может заставить себя… поверить. Это глупо и нелогично — все, что от него требуется, это протянуть руку и сказать… сказать… — Хочешь рассказать сам или?.. — У меня… — он вздыхает, — что-то типа панички было. Это одна из немногих правд, которые он рассказал за последние несколько месяцев. — Что-то типа? — Как бы… меня не полностью накрыло, но я чувствовал, что будет пиздец, если я что-то не сделаю. — И ты решил… — Чан сглатывает, — ты решил… Джисону не совсем понятно, почему старший не может произнести это вслух, но у самого рот плотно сжат. — Чонин сказал, что увидел порезы на твоих руках. — Что? — он подскакивает на месте. — Чонин сказал, что увидел… — Я тебя понял, я просто… Хен, боже, нет, нет, я не… — он кривится, физически не в состоянии произнести «я не режусь» и соврать хену в лицо. — Я всего лишь расчесал себе руки. На кухне было темно и Чонин, наверное, не так увидел, — по лицу Чана более чем ясно, что он ему не верит. — Хен… — Джисон, я волнуюсь… Чан понимающий, осторожный, сам ни за что просить не станет, и Джисона не остается другого выхода, кроме как закатать рукава и опустить взгляд, пока старший, кажется, дышать перестает. Не все так плохо, пытается внушить себе парень, он же не резался, да и красные дорожки уже не такие яркие, хотя все еще немного болят. — Спасибо, что показал, — он мысленно кривится, но понимает, для чего Чан это говорит… Лучше бы молчал. — Слушай, что сделано, то сделано. Я понимаю, что в таких ситуациях человек себя не контролирует. Мне просто хотелось бы узнать, в чем была причина твоего… — он неловко жестикулирует в воздухе, — срыва. — Стресс. — Учеба? — Джисон кивает. — В такие моменты тебе хочется с кем-то поговорить или… Джисон мотает головой. — Учеба высасывает из меня все соки, а наши встречи… С вами весело, правда, но вы пиздец какие громкие. Мне нужно немного… времени отойти от всего этого. Чан понимающе улыбается и спрашивает разрешения обнять. Джисон ныряет в его руки, словно рыба в океан. Они сидят так какое-то время, от старшего исходит приятное тепло. Джисон ближе прижимает и внезапно скучает по маме, кусает себя за язык, когда Чан извиняется за то, что не так понял ситуацию. — Все в порядке, ты хотел как лучше… Скажи мелкому, что я не… ну, ты понял. — Обязательно сказу, он жутко перепугался за тебя, — Джисон кивает. — Я рад, что ты в порядке. Джисон заставляет свой взгляд смягчиться, чтобы показать что-то похожее на благодарность, которую чувствует под огромной горой стыда, тревоги и… пустоты, как бы странно это ни звучало. — Прости, что заставил волноваться. — Шш, — Чан гладит его по волосам. — Мы волнуемся, потому что любим тебя. Джисон надеется, что его крепкие объятия заменят ответное «я вас тоже».

○○◑

На следующей неделе Минхо зовет его в кафе и как бы ни устал Джисон умственно и физически, он скучает по лучшему другу больше всего на свете. Может, ему становится лучше, авось и пройдет все. Желудок протестует при мысли о еде. Джисон не обращает на него внимания, но не может игнорировать тепло, которое разрастается в груди. Минхо ему… нравится. Ну вот, наконец-то признался себе в этом. И что теперь? — Пошли ко мне? — Минхо дожевывает кусочек пирога и смотрит взглядом, полным надежды. Джисон не может заставить себя отказаться, нервно тряся ногой под столом. Старший несомненно знает о происшествии на кухне, ведь его взгляд очень подозрительно задерживается на Джисоне всякий раз, когда тот ведет себя неловко, и старается как можно мягче намекнуть, что «ты всегда можешь со мной поговорить». Минхо тонко умоляет его открыться и перестать делать вид, что все его проблемы из-за учебы, но не хочет навязываться, тем более когда Джисон сам сказал, что ему нужен покой. Минхо пытается внедрить в его воспаленный разум, что его любят и заботятся. Джисон знает. Знает. Дома Минхо заваривает ему самый вкусный кофе и они проводят два часа за разговорами обо всем на свете. — Я скучал по тебе, — говорит старший, будто мысли читая. «Потому что я избегал вас и лгал о том, насколько был занят», — с горечью думает парень. — Я тоже. Он чувствует, как начинает гореть лицо, когда Минхо ловит его руку своей и продолжает рассказывать про приключения Дуни в парке. Так неправильно. Им нужно поговорить и расставить все точки над «i», а не кутаться в одеяло и смотреть какое-то трешовое аниме, все время за руки держась, ведь Джисон знает, что через несколько дней — недель, если повезет — он снова споткнется и упадет в свою дыру, из которой будет выбираться месяцами, если вообще захочет, что будет избегать Минхо, а тот в свою очередь бояться спросить чего лишнего, и так снова и снова, по этому чертовому, закрытому кругу. Ему все равно. Он утыкается в чужую грудь, впервые за долгое время чувствуя покой.

○○◑

Следующие две недели он проводит, плавая меж лекциями и встречами с Минхо, прогулками с Феликсом, даже позволяет Чонину и Чанбину затащить себя в спортзал, после которого перегруженное тело почти избавляется от завтрака. Он счастлив (наверное), но все это отнимает у него очень много сил. Джисон боится и чувствует, что скоро снова попытается залечь на дно. Чанбин просит его прийти в студию, чтобы поработать над песней, и присылает кучу взволнованных сообщений, когда Джисон отказывается. Значит, тоже знает про «кухню». Он не удивится, если они все знают. На следующий день Джисон соглашается, мол, передумал. Боится, что они начнут что-то подозревать.

○○◑

Меньше всего на свете ему хочется встречаться с Хенджином, который неожиданно зовет в парк. Вот так просто, после обоюдного игнора, который длился недели две, а то и три. — Я скучал по тебе, задница, — старший буквально валится на него, когда видит, а Джисон кусает себя за язык, чтобы не разреветься. Не заслужил. — Конечно скучал, я же суперский. — Так и есть. Парень загребает его в медвежьи объятия и после тащит в кафе. Джисон до последнего отнекивается, потому не брал с собой денег. — Я заплачу. Он выглядит таким счастливым, покупая переслащенный чизкейк и наблюдая, как Джисон уплетает его за обе щеки. Хочется спросить, почему он не злится, почему простил и в глаза не брезгует смотреть, но Джисон лишь продолжает улыбаться, не чувствуя при этом той благодарности, которую должен чувствовать. Дома Джисон наконец-то выплакивает всю вину и стыд в подушку. Они заботятся о нем и любят, но более громкий и непоколебимый голос твердит, что они будут в полном порядке и без него. Может, и не заметят, если его не… если он действительно перестанет с ними зависать. В последнее время он все чаще задумывается над этим.

○○◔

В течение следующих недель он все реже появляется на их встречах и компенсирует свое отсутствие совместными обедами в столовой. На улице конец декабря, слишком холодно и грязно для походов в кафе или тот же магазин. Его встречают восторженными взглядами, под которыми скрывается нечто тревожное и грустное. Джисон косится в сторону Чана и подозревает, что не зря их рты залатаны. Он постепенно избавляется от еды, кормя остальных, несколько раз глупо шутя, сам удивляясь, насколько естественно получается. За десять минут до звонка Минхо берет его за руку и просто держит, а Чан украдкой посматривает, когда думает, что Джисон не видит.

○○◔

В воскресенье он привычно лежит с Минхо под одеялом. Старший зарывается носом в его волосы и обнимает, а Джисону неловко, внезапно становится ясно, как сильно он похудел из-за того, что перестал нормально питаться. — Я люблю тебя. Джисон не чувствует того, что должен. — Просто хотел напомнить… мы все тебя любим. — Я помню. — Всегда? Джисон молчит, заставляя себя кивнуть.

○○◔

— Ты идешь? Голос Сынмина выводит его из оцепенения. — Да. Он ловит себя на мысли, что хотел встать перед автобусом. Джисон не уверен, откуда пришла эта мысль. Он вообще ни в чем больше не уверен.

○○○

Он знает, что все будет плохо, как только просыпается на следующее утро; предпринимает попытку встать, когда перед глазами становится темно; вздыхает и гнусным облегчением пишет Чонину, что не сможет сегодня встретиться. Каждый раз, когда он отказывает друзьям, под кожей усиливается этот чертов зуд, знакомый до горьких слез, и стойко держится до тех пор, пока Джисон не сдается и не тянется за лезвием. После этого дышать становится чуточку легче, а смотреть Чану в глаза практически невозможно. Он перестает ходить в спортзал с Чанбином и Чонином, много спит, но никак не может выспаться, постоянно отключается и начинает пить энергетики вместо кофе, чтобы хоть как-то пережить лекции. Из-за этого его трясет, а движения становятся все неуклюже, из рук все выпадает. Иногда он режется просто для того, чтобы почувствовать боль. Минхо прикладывает вдвое больше усилий, чтобы удержать его несчастный вес. Опять же — без лишних вопросов. Джисон уже не уверен, что это к лучшему.

○○○

Он никогда и представить не мог, что начнет бояться уединенности. С ребятами ему хотя бы приходилось делать вид, что все в порядке, но врать себе он больше не может. Он даже пошел с Хенджином в дурацкий клуб, потому что провел всю прошлую ночь в поиске самого безболезненного способа «самоудаления». Он чувствует ужасную вину, потому что ему правда хочется стать лучше, хочется посмотреть следующий супергеройский фильм с Чонином, начать регулярно заниматься с Чанбином, черт, он даже готов сходить с Сынмином в литературный кружок, лишь бы не оставаться одному. Ему одиноко без кого-то, наблюдающего за каждым движением и замечая малейшее изменение в его настроении. И чем больше времени он проводит наедине с собственными мыслями, тем больше ему хочется внимания. Возможностей куча: ребята явно изо всех сил стараются включать его во все, что делают. Дело Джисона — отказаться; потому что он знает, что не заслужил ничего, кроме улыбающейся маски, в которой дышать невозможно.

○○○

мяу джисоооооон почему не был на лекции опять проспал? ты как? вы как всегда /сообщение удалено/ проспал, да устал немного Он часто говорит, что устал, но теперь понимает, что это его новый завуалированный способ сказать, что ему очень, очень плохо.

○○○

Экзамены подкрадываются незаметно и кусают Джисона за зад. Если он не зубрит, то сидит с телефоном в руке и борется с желанием позвонить кому-то, борется с желанием встретиться с Минхо и лежать в его теплых объятиях вечность. «Я люблю тебя». Он не забыл, конечно же, хотя должен был. Кажется, его руки не перестали трястись ни на секунду с того момента, а слова звучат в голове каждый раз, когда он отправляет старшему очередной несмешной мем с котами. «Мы все тебя любим». Любить друзей можно, конечно же. Минхо любит своих друзей, тем более — лучшего. Джисон давно видит в Минхо нечто большее, но любовь — не панацея.

○○○

У него всего две пересдачи, что является настоящим чудом. Телефон разрывается и кричит от входящих сообщений, и Джисон настолько устал от одиночества, что соглашается встретиться на выходных. Чан посылает штук двадцать сердечек. На улице жутко холодно, парень дрожит как осиновый лист, несмотря на куртку, шерстяной свитер и толстовку. — Джисонни! — на этот раз это Чанбин, кто кидается на него с объятиями и почти валит на пол. Чонин поднимает взгляд от своей тарелки, его щеки набиты раменом, а сбитое с толку выражение лица дает понять, как редко они виделись в последнее время. Он садится на диван рядом с Сынмином, который подвигается ближе, просто так. В течение вечера каждый из них как бы невзначай обнимает его и пытается не отлипать ни на секунду. Джисон ничего не говорит, его сжирает вина, но он благодарен. Ему также слегка печально из-за того, что Минхо задерживается на подработке, но он приободряется, когда Чан предлагает встретить того. Чанбин одалживает Джисону свою куртку, что потеплее будет. Она висит на нем, как мешок картошки, но греет. — Задницу отморозишь, — говорит Сынмин, присаживаясь рядом на скамейку. — Зато мне есть что отмораживать. Сынмин улыбается и кладет голову ему на плечо. — Ты как вообще? — Как… всегда, — Джисон слегка заикается, на автомате. — Что такое твое «как всегда»? — Оно… нормальное. Как сам? — Не очень. Сезонная депрессия. Джисон чувствует, как собственные глаза широко распахиваются. Так можно было, что ли? — Это… ну… — Ты не обязан ничего говорить, — Сынмин слегка толкает его в бок. — Я всего лишь ответил на вопрос. Джисон приобнимает Сынмина за плечи и наблюдает, как Чанбин ловит пару снежинок языком. Минхо приветствует его снежком, от которого Джисон уворачивается в последний момент, и попадает в Чана, на что тот драматично падает на колени и кричит, что его подбили. Они смеются и этот звук самое приятное, что Джисону доводилось слышать за… целую вечность. Вечер протекает медленно и уютно. Феликс кормит его рисом и сюсюкается, Чонин кладет голову на плечо, а Хенджин просто сидит рядом, хихикая, преобладая в очень хорошем настроении. Рецепт для трагедии. В порыве заливистого смеха Хенджин бьет его по ноге. Сильно, несколько раз, и у Джисона выступают слезы. Ему удается сделать вид, что шутка Чанбина была настолько хороша и он от смеха зарыдал. — Все-таки признаешь, что я твой самый любимых хен? — спрашивает Чанбин, грудь колесом Джисон кивает, отчаянно делает вид, что не замечает Чана, прожигающего в нем дыры. После этого старший постоянно находится рядом, будто поджидая момента, когда Джисон отлипнет от Минхо (он специально не отлипает). В какой-то момент взгляды старших встречаются и Минхо очень внезапно нужно побыть одному на балконе. — Хей, Ханни, — Джисон улыбается Чану и принимается уплетать чипсы за обе щеки. Руки трясутся. Где-то внутри он надеется, что пронесет. — Можно тебя на минутку? Не проносит.