Копилка неудачника

***

      Кэйа не ест и мало спит. Он не пьёт никакого алкоголя и почти не улыбается. Кэйа застегивает рубашку, обычно небрежно расхлестанную на несколько верхних пуговиц, до конца, не оставляя ни одной без петельки. Как-будто это не лаковый пришитый к ткани шарик, а его собственная голова, будто Альберих не одежду застегивает, а свою жизнь в петле останавливает.       Он ходит по улицам яркого Мондштата и продолжает здороваться с его жителями, рассеивая вокруг себя насквозь лживую радость. Удивительно, что еще никто не понял этого. Наверное, носить маски людей, которые нравятся окружающим, его чертово призвание.       Чертово, как и он сам, как и его жизнь — бесполезная. Умри он, никому бы и дела не было. Да, пожалели бы, притворно, как и он радуется, похоронили по всем почестям. Но не потому что он важен — важен его титул, его должность, его чин. Так не хотят, так положено.       В городе свободы он чувствует себя скованным по рукам и ногам, удушенным собственным меховым боа, от которого зудит шея, и доведенным до тошноты. Доведенным до тошноты собственными самокопаниями, которых можно было бы избежать, не будь он мерзотным трусом, которого надо связать и бросить под ноги прохожим — мальчик для битья. Кэйа Альберих не может полюбить себя и не поверит, если кто-то признается в любви ему.       Кэйа Альберих не любит себя, но любит того, от кого он примет, что угодно за правду, проглотит не жуя и не раздумывая. Даже если в словах таится смертельная отрава, способная убить его самой мучительной смертью. Он не верит себе, но верит ему.

***

      Что остается неизменным? Неизменным остается наведывание в таверну его личного прекрасного сна и ужасного кошмара; характеристика неделимая, цельная, по крайней мере, для Альбериха. Просто прийти, посидеть, искоса поглядывая на Рагнвиндра, и, возможно, заказать стакан воды, чтобы унять тупую горечь в горле и было легче проглотить ком, стало обыденностью и хобби. Не замечание бурлящего беспокойства в чужих глазах, видимо, тоже. И, честно, Кэйа не скажет правда ли он не видит этого или убеждает себя в том, что тревога за его жизнь поддельная, простая галлюцинация.       Он не уверен, что вся его жизнь не одна сплошная галлюцинация, проевшая и вжившаяся в его мозгу, отчего и чувствуется особо реалистично.       Альберих все же замечает беспокойство в глубоких чарующих глазах, когда они находятся непростительно близко. Губы, прижатые к губам Кэйи, изошедшимся кровоточащими трещинами, не были похожи на ужасный яд, от которого Альберих окочурится в сию же секунду. Они были тёплыми, мягкими и манили прижаться в ответ, не стоять столбом, держащимся на добром слове — с помощью рук Рагнвиндра.       Впервые за год, полном запретов самому себе и планируемо последнем, он решил, что достоин хотя бы одного шанса на счастье.