Растопить лëд

Он сидел, откинувшись на спинке стула и закинув ноги на стол, и лениво листал книгу в чëрной обложке. Судя по всему, книга его безмерно увлекала: я заметил, как иногда кончики его губ приподнимались, а в глазах проскальзывал блеск. Впрочем, через секунду их место занимала обычная скучающая маска. У него были длинные, как у лягушки ноги, которые он без зазрения совести положил на собственные конспекты и записи. Свет от слабенькой лампы играл на его острой челюсти, переливался на бледной коже и отчего-то особенно блестел на костяшках пальцев, которые держали обложку. — Герберт? — спросил я, прислонившись к косяку двери. Он стрельнул в меня взглядом, но головы не поднял. — Знаешь, у меня сегодня удивительно плохое настроение. Он ничего не ответил. — И мне страсть как хочется его поднять, — я подошëл к нему сзади и положил ему руки на плечи. — Ты мне поможешь с этим? Герберт перевернул страницу и тогда я вытащил у него книгу. На секунду мне показалась безумно соблазнительной мысль захлопнуть томик, чтобы он долго искал место, на котором остановился. Но я решил этого не делать и положил книгу разворотом вниз на столешницу. — Идëм. Он сложил руки на груди и ничего не сказал в ответ. Герберт часто так делал, будто вынуждая меня к более жëстким действиям. Я мог бы скинуть его со стула, заставив упасть на пол! Но это банально, так что я аккуратно скользнул рукой между пуговиц его рубашки, чувствуя его теплое тело, чувствуя как мерно вздымается грудная клетка и бьется сердце. Мои ладони всегда были чертовски холодными — надеюсь он тоже почувствовал. — Идëм, я же знаю, что где-то там, — я слегка царапнул его по груди, — ты тоже хочешь. Он не ответил, но убрал со стола ноги. И тогда я, схватив его за шиворот, повëл в спальню. Он не сопротивлялся, впрочем и не оказывал никакого содействия. Могло показаться, что он вëл себя как кукла. О, нет! Куклы не смотрят на тебя с такой затаенной наглостью, не врезаются нарочно в каждый косяк двери и, когда их кидают на постель, не тянуться к лежащему на прикроватной тумбочке кубику Рубика. Я снял с него одежду, но на наготу ему было плевать. Он закинул ногу на ногу и смотрел на меня, как на стену. — Не выводи меня. — Я тебя не вывожу, — ответил он, — тем более, что ты сам с этим прекрасно справляешься. Усмехнувшись, я перевернул его на живот, поставил в коленно-локтевую (когда я называл еë по-простому «раком» — он смотрел на меня, точно оскорбленный аристократ) и стянул ему руки. Он попытался их развести: сначала шуточно, а потом — я видел, как на лбу залегла морщинка, он дëрнул со всей своей силой. Но наручники не поддались. — Так, что бы такое выбрать, — я открыл тумбочку и посмотрел на наш арсенал. — Может ремень? Нет. Не хочу. Герберту даже не было любопытно! И он даже не пытался уговорить меня, например, на паддл, от которого даже следов не остаëтся. Он лишь наигранно вздохнул и уставился на стену. — А может стек? — я взял в руку аккуратный чëрный хлыстик, оканчивающийся точно маленьким веслом. Подобным стегут лошадей. Красивый, изящный… определенно то, что надо! Я подошëл к нему сзади и нанес рукой шлепки, по ягодицам и внутренней стороне бедер, чтобы не осталось синяков. Ему то на синяки было, в целом, плевать: кроме меня их бы никто не заметил. А мне они не нравились: синие и красные пятна не так уж и эстетичны. Мне не терпелось нанести первый настоящий удар. Не терпелось увидеть, как исказится его лицо. Сегодня у меня было твердое намерение довести его! Заставить молить меня прекратить пытку и выжать из него слезы, вынудить его сбросить холодную, чванливую маску и обнажить нутро. Вытащить из ракушки и насладиться его устричной натурой. — Готов, милый? — спросил я и он слегка кивнул. — Ах, да, ты же всегда готов. Ох, этот божественный свист, этот звук — точно пуля свистит у виска! В крови закипает адреналин и за секунду до удара в голову бьет мысль «а може зря я так?». Но поздно! Поперек ягодицы ложиться красный след, точно ожог. Герберту было вообще плевать. Но, ничего, этот удар был не из лучших. И довольно слабый. Я подошëл с другой стороны и ударил вновь. Ударил по бедрам. Ударил сильнее, — так, будто хотел ему отомстить. Он рвано вздохнул и подался вперëд и мое сердце забилось вдвое быстрее.Этот звук был мне приятен точно так же, как его редкий смех. Я прицелился и с силой ударил Герберта ещë раз, — другой бы на его месте вскрикнул, но он лишь сжал добела губы. — Что, красавица, — я подошëл к нему сбоку и провел весельцем стека по острой линии челюсти, — больно? Он промолчал, пялясь на стену. Тогда я похлопал его по плечу и вернулся на позицию. Хлыстик свистел, рассекая воздух, и ложился на бледную кожу. Его ягодицы уже покраснели и я решил перейти на нежную внутреннюю сторону бедер. — Раздвинь ноги шире, — он повиновался и был вознагражден ударом с оттяжкой. — Ах, сука… — вырвалось у него. — Милый, это ты меня так? Его лицо, исказившееся на секунду, вновь пришло в норму, будто я не врезал ему в полную силу. У меня мурашки пошли от его самоконтроля! Я почувствовал, как завожусь и как адреналин совсем затуманивает разум и остановился. Порка — поркой, но избивать мне его не хотелось. В конце-концов правило «разумности» никто не отменял. Вдох. Выдох. И я вновь бил его по бедрам, медленно ускоряясь, и вот он уже дышал рвано, как больной. А потом — нечестный прием. Я раздвинул ему рукой ягодицы — он дëрнулся, будто пытаясь вырваться. — Только попроси, — сказал я, касаясь весельцем сжимающийся дырочки, — и я прекращу. Но он не отреагировал, хотя мышцы на его ногах напряглись, а на руках проступили жилы. Ах, какой актер пропадал! Ему явно жгло кожу ягодиц и бедер и он точно знал, что сейчас будет жечь ещë больше. Но он терпел! На его месте, я бы или уже верещал, как сучка, либо зарядил бы ногой себе же в лицо. Мне вспомнилось, как однажды мы поменялись — мне хотелось понять, каково это чувствовать себя беспомощным и открытым. Я не выдержал и десяти минут и потом долго отпаивался чаем. Впрочем, Герберт меня даже сдержанно похвалил, отметив, что я вытерпел довольно долго. — Проси, — сказал я жëстко и ткнул уголочком стека прямо внутрь него, слегка проникая. Но он отмолчался. Что же… удар пришëлся ровно посередине. Герберт вскинул голову, хватая ртом воздух, и его темные волосы упали со лба. Я ударил по тому же месту и с него губ сорвалось тихое проклятье. И тогда я перешëл на полную силу. Хлестал нещадно вдоль и поперëк, так что кожа окрасилась багрянцем. Меня закружило вихрем от чувства собственного могущества, и я вкладывал всего себя в эти удары. — Ах! — вырвалось у него в полный голос и он попробовал увильнуть. Я на секунду остановился, приглядевшись в лицо. Глаза Герберта были напряженно зажмурены, а губа — прикушена. Очаровательное зрелище. Но мне было мало и стек вновь засвистел. Он вскрикивал после каждого удара и его голос был высоким, срывающимся. Но я не останавливался, войдя в раж. Его ягодицы были исхлестаны — сидеть ему будет тяжело, и я вновь перешëл на бедра, которые покраснели, как краснеет налившееся соком яблоко. Он пытался сжать ноги, но я коленом их ему раздвинул. Он попытался выскользнуть, но я рукой прижал его за шею. Лицо Герберта было искажено болью, а в карих глазах стояли слезы. Я дал ему немного передохнуть и он попытался эти слезы сморгнуть, но они лишь потекли по лицу. — Давай, попроси меня остановиться, — сказал я ему полушепотом. — И больше не будет боли. Представляешь? Я положил ему свою вторую руку на задницу и он зашипел. — Ничего не хочешь мне сказать? Герберт попытался состроить нормальное, холодное лицо, но от боли и судорожных всхлипываний, получилось плохо. Я подумал, что он уже в нужной кондиции, но просто не может и слова вымолвить. Я убрал руки с его шеи и ягодиц, и нежно взял в ладони его голову, после чего потянулся за поцелуем. Но Герберт резко укусил меня в губу, это было больно и я дал ему шутливую пощечину. — Ах ты… Милый, — я протëр губу, — тебе это с рук не сойдëт. По его щеке медленно поползла слеза, блестящая, точно бриллиант, хотя его карие глаза были холодными и безразличными. Мне хотелось собрать эту слезинку в колбу и спрятать в сейф, как доказательство того, что, несмотря на холодность, в нëм таятся живые чувства. И тут мне пришла в голову идея и я пошëл на балкон, где росли мои цветы. Там на ящике стояла пшикалка-пульверизатор. Я чувствовал себя настоящим злодеем, когда растворял в воде пару ложек соли. Потом, подумав, засыпал ещë. От одной мысли, как она щиплется, как жжëтся, мои губы расплывались в улыбке удовольствия. Когда я вернулся в спальню, Герберт, кажется, немного отошëл от боли и лениво собирал кубик Рубика скованными руками. Я отобрал игрушку и отложил на тумбочку. Он положил подбородок на связанные руки и уставился на изголовье кровати. Его лицо было спокойным, а шелковые черные прядки спадали на лоб и закручивались на висках. Я не выдержал и погладил его, точно кота. А потом пшикнул, прямо на раскрасневшуюся кожу ягодиц и бëдер. Он тут же дëрнулся и попытался встать, попытался как-то извернуться и смахнуть, стереть воду. Мне пришлось достать поножи и стянуть ему ноги. А потом я ещë раз опрыскал его иссечëнную кожу и он уронил голову. Я прямо видел, как он сдерживается изо всех сил, ловя слова на самом кончике языка. Мне представлялось, что соль на ранах чувствуется, как сигаретный ожог. Что она жжëт и будто проникает под кожу. Я ещë пару раз нажал на курок пульверизатора, отчего Герберт забился в путах и уткнулся лицом в кровать. Я подошëл к нему и присел, так что наши лица были на одном уровне. Он прятал выражение, специально отвернулся и моë сердце забилось быстрее. Вот оно, раз он прятал лицо, значит было что прятать. Он всë ещë бился, и дëргался и его плечи подрагивали. Пальцы судорожно сжимались и разжимались. По всему его телу будто проходила судорога от мучительной боли. Во мне всë загорелось и захотелось силой заставить его посмотреть на себя. Я еле сдержался. — Герберт, у меня ещë половина бутыли, — сказал я проникновенно. — И ты знаешь мою щедрость… Он ничего не ответил. — Посмотри на меня, — пожëстче сказал я. — Посмотри, или я вылью солëную воду одним присестом. И Герберт сдался, повернув на меня своë искажëнное и заплаканное лицо. Оно показалось мне юнее, чем было ещë минут десять назад. А взгляд помягчел. Мне захотелось расцеловать его кожу, нежную и бархатную, хотелось пальцами ощупать каждую прядку. А его руки? Я только сейчас заметил, что он расцарапал ладони, а запястья я перетянул. Бедный, бедный Герберт! — Я же вижу, как тебе больно… — я ласково провëл по его шее, — всего одно твоë слово, и я окружу тебя лаской, которая тебе и не снилась. И ты забудешь про свою боль… — Пошëл ты со своими нежностями. — Ну, как знаешь, — я опрыскал ему руки и ладони. — Хн, — хныкнул он и попытался стереть воду об простынь, но я перехватил его руки и поднял над головой. Герберт инстинктивно сел в кровати и, тут, его снесло. Вид у него был такой, будто я спустил на него стаю шершней. Я стащил его на пол, на ковëр и заставил сесть на колени. Каждое прикосновение к бëдрам приносило ему нестерпимую боль. Герберт пытался встать, но я ногой прижимал его колени, заставляя пятками касаться ягодиц. Он сидел передо мной, растрëпанный, раскрасневшийся и обливающийся слезами в три ручья. — Ещë хочешь? Он испуганно покачал головой. Я чувствовал себя настоящим вампиром, который питается страхом, как кровью. Улыбка расплылась ещë шире. — Скажи. — Хватит, Макс, — прошептал он и голос его дрожал. Эта дрожь будто передалась мне и мурашками прошлась от лопаток до самых пальцев ног. — Громче, милый, громче! Он зажмурился крепко-крепко, боль видимо немного отступила. — Хватит, — сказал он чуть жëстче. — Звучит неубедительно. — Пожалуйста, отпусти меня! — Оскар по тебе плачет, — вздохнул я. — Ещë раз. Мне нравилось видеть, как он стоит передо мной на коленях и пытается подобрать интонацию. Его голос не привык к чему-либо, помимо надменно-спокойного тона, и ему приходилось вкладывать все силы. — Пожалуйста, развяжи меня, — от его молящего тона мне хотелось пищать. — Почему? — Мне больно, Макс, правда больно, — на выдохе сказал он. — Опиши и, может, я позволю тебе смыть соль в душе, — я успокаивающе погладил его по подрагивающему плечу. Герберта потряхивло и я даже подумал, что стоит так его отпустить. Но он всë же нашëл в себе силы сказать: — Нечто средние, между жжением и ощущением, когда случайно обдираешь руку об терку. — Что-то ты слишком хорошо разговариваешь и подбираешь слова для того, кто страдает. — Ма-а-акс, — хнычуще протянул он и моë сердце растаяло и я тут же аккуратно снял с него наручники и поножи. Он упал животом на ковëр и пару секунд лежал распластанный, точно рыба, и тихо постанывал. Из его глаз текли слëзы, а бедра, казалось, побагравели ещë сильнее. Но вскоре он смог подняться и направиться в душ. Под звуки шумящей воды и его нежных проклятий в мой адрес, которые грели моë сердце, как признания в любви, я перестилал кровать и убирался. Наконец, я и сам разделся, и забрался под тëплое одеяло. Он вскоре пристроился рядом, чуть более одетый, но не менее соблазнительный, и я почувствоыал сухой поцелуй на своем плече. — Не переборщил? — спросил я. — Я бы тебе сказал. Я повернулся к нему: он лежал на боку и все еще кривился от боли, вид у него был усталый, но довольный. Сухой по натуре, он не мог без этих коротких выплесков эмоций. На его губах играла легкая улыбка, хоть и чуть болезненная. — Знаешь, когда-нибудь я тебе отомщу, — его рука скользнула вниз и легла на моë бедро. А потом медленно поползла вверх. Я тут же сжал ноги. Мы не занимались сексом в таком смысле. — Нет, даже не смей и намëков не делай. Не для тебя берегусь! Он хмыкнул. — Я почти уверен в том, что смогу заставить тебя умолять о близости. — А я почти уверен в том, что у кого-то огромное самомнение. И, вообще, я всë ещë могу дотянуться до опрыскивателя! Герберт серьëзно и уверенно посмотрел на меня. — И как же ты собираешься это делать? — осторожно спросил я. — Просто не буду на тебя реагировать пару часов, и ты согласишься на что угодно. — Не правда! — Правда. Я хотел возразить, но прежде, чем я успел это сделать, он поцеловал меня в губы, зарывшись рукой в мои волосы. В ответ я подался ему на встречу и, чувствуя, как прикасается нос к носу, обнял его за плечи.