Растопить лëд

В лифте с меня натекло, как с собаки, которая только что вылезла из озера. Я вымок до самых костей: футболка липла к телу, волосы — ко лбу. Сумка потемнела от воды, из серой став чëрной. Что произошло с вещами внутри мне даже проверять не хотелось. Кроссовки чвякали при каждом шаге. Ноги так замëрзли, что путь от лифта до квартиры я преодолел еле-еле, а когда я зашëл внутрь, упал на тахту так, будто только что разгрузил целый вагон зерна. Посидев немного, я стащил с себя а кроссовки и пошëл выливать из них воду прямо в раковину ванной. Там же снял промокшую одежду и кинул в стиралку. Подумав, швырнул и бельë и тотчас залез под теплый душ. Какое блаженство… Неожиданно раздался стук в дверь. Я выключил воду и снял крючок: дверь приоткрылась, в щели показалась рука Герберта, держащая стопку свежей одежды, которую он положил на полку, после чего безмолвно закрыл дверь. Моя ж зайка. У меня потеплело на сердце, которое, казалось, во время ливня оледенело. Я переоделся и вылез из ванны свеженький, но с непреодолимым желанием закутаться в пару одеял. Казалось, что мышцы согрелись, но кости внутри оставались холодными. На кухне меня встретил Герберт. — Ты забыл зонт, — сказал он. — Да ладно, а я-то не заметил! — и вот не стыдно ему было так надо мной издеваться. — Это какой-то ужас. Там потоп. Я по улице иду, а мимо меня как по реке проплывают мусор и листья. Ничерта не видно, скользко, ещë и машины меня обливали, короче, я бедный, несчастный, поставь мне чай и обогрей. Он посмотрел на меня, после чего неожиданно тепло улыбнулся и полез в холодильник. Он поставил мне греться шницель в микроволновку и вежливо кивал, пока я болтал про босса и тягости рабочей жизни. День сегодня выдался тяжелейший. Только на болтовню силы и оставалось. Признаться, я еле сдерживался, чтобы не завалиться на стол, приложившись щекой к скатерти. Герберт, спасибо ему, крутился вокруг меня, точно воспитательница в детском саду: поставил тарелку, подал приборы, налил кипятку и протянул коробку с ассорти пакетиков, чтобы я выбрал понравившийся чай. — Ну а ты как? Сидел, небось, в тепле и бездельничал? У него до универа был прямой автобус. Сказать, что я завидовал, — ничего не сказать. — Была лабораторная, теперь пишу отчет по ней, — ответил он. — Ещë чего-то хочешь? Дождь забил с новой силой. По стеклу лился настояший водопад, а другую сторону улицы даже не было видно из-за ливневый стены. Этот дождь настраивал меня на дурацкий лад. — Я устал, — капризно заявил я. — Меня всë достало и я хочу чего-то. Но не знаю, чего именно. — М? — Герберт приоткрыл холодильник, будто говоря «выбирай, что хочешь». — Не, я не про это, — я поднялся со стула, чтобы отнести тарелку к посудомойке, как вдруг замëрзшие ноги перестали меня держать и я съехал на пол. — Ой! Подтащив ноги (лодыжки всë ещë были безумно холодные), я сел на ламинате по-турецки и уставился на Герберта снизу вверх. Он встал из-за стола и сел рядом на корточки, и очень серьëзным голосом, точь-в-точь директор, спросил: — Ты пьян? Его чëрные волосы лежали сегодня невероятно красиво, особенно прядка надо лбом. А этот серьëзный тон… ему бы быть министром или даже канцлером! — Стëкл в трезвышко! Он нахмурил брови, а я привалился к тумбочке, еле сдерживая хохот, такой смешной у него был вид. Но вскоре я прекратил: несмотря на абсолютно каменное выражение лица, я мог разглядеть тень обеспокоенности. — Все нормально, милый, просто я немного размок. — Я вижу… — он встал и протянул мне руку, чтобы мне было легче подняться. — Спать сейчас ляжешь? Он довëл меня до постели и я, рухнув, замотался в покрывало песочного цвета, точно шаверма в лаваш. Вообще, вопрос был хороший, так что, закрутившись, я задумался. Может, затащить его смотреть фильм? Дурацкий сериал? Например «Доктора Кто»: Герберт будет критиковать и придираться к каждой мелочи, бесконечно ставя серию на паузу. Или действительно лечь спать? Или… Герберт положил мне руку туда, где находился под двумя слоями покрывала мой копчик. Его рука была довольно тяжëлой, и от неë будто шло тепло, пронизывающее ткань и согревающее мои продрогшие косточки. Мне хотелось, чтобы Герберт был близко. Полежать в объятиях? Он — большая ложечка, я — маленькая? Близко, для Герберта так особенно, но для меня недостаточно. Мои ноги точно погрузились в горячий песок, руки машинально потянулись к поясу. Захотелось прикоснуться к себе, пока жар не стал невыносимым, и я забарахтался, пытаясь выбраться из покрывала. Герберт меня размотал, и я откинулся на изголовье, поджав ноги, чтобы он не видел многозачительный бугорок на домашних штанах. Лицо наверняка покраснело, я прикусил губу и попытался отвлечься. От желания меня так скрутило, что я до боли упëрся подбородком в колени. А Герберт сидел рядом. Холодный такой, спокойный, руки сложены на груди, а взгляд устремлëн на меня. Он постарался как можно непринуждëннее закинуть ногу на ногу. Он всегда так делал, когда и ему на ум приходили мысли, как он выражался «сугубо эротического характера». Взгляд выдавал его с потрохами. Нет, всë-таки не видать ему Оскара или пальму Каннского фестиваля. В его глазах блестели шальные искорки. Мне тотчас вспомнилось, что точно такой же взгляд у него был, когда он делал мне минет с ещë не нагревшимися после льда губами. Это было потрясающе. Неожиданно, Герберт встал и, бросив вскользь, что он очень занят, направился к двери. На пороге он остановился, обернулся (клянусь, в полутьме его глаза сияли, точно в них были вделаны светодиоды!) и подмигнул мне. Я чуть не задохнулся от смеси желания и негодования! Бросил меня! Вот так вот! Я тотчас вылез и, несмотря на усталость, на то, что коленки у меня подгибались и больше всего хотелось спрятаться в туалете и снять напряжение, пошëл разбирать, что это, чëрт возьми, было. А этот подлец в лучших своих традициях принялся меня игнорировать! Надел лучшую из своих масок и показывал мне еë. Он сидел в кабинете за ноутбуком и быстро печатал. Синий свет падал ему на лицо, выхватывая аристократичные черты. Сначала я просто сверлил его взглядом из проëма, потом прокашлялся, потом прокашлялся чуть громче… — Возьми аптечку и прими Линглагин, — коротко бросил он и продолжил печатать. Я усмехнулся. Что же, Герберт явно сам напрашивался, так что я имел полное право приставать к нему. — Герберт, а Герберт… — он даже головы не поднял, жестом отмахнувшись от меня. То, что я витал вокруг него с назойливостью комара не означало, что он мог так отмахиваться! Меня его поведение раззадорило, сон ушëл, и я принялся ходить вокруг него, забираться на стол, звать, прикрывать его ноут (я знал, что никаких файлов не поврежу, он всегда писал в онлайн-платформах, где текст сохраняется каждые десять секунд), угрожал поркой, угрожал пшикалкой, угрожал уйти в ночь… всë пусто! Ë-моë, он что, решил в роботы податься? Или он оглох? Господи, он же знал, что чем дольше он морозится, тем приятнее и жданнее его реакция. Это как отложенный оргазм, который всегда сильнее скорого. Откладываешь, откладываешь, откладываешь удовольствие, а потом — бах! Точно петарда! — Я сейчас вырублю интернет! — пригрозил я, а когда он пропустил мои слова мимо ушей, вытащил вилку от роутера из розетки. Герберт, не взглянув на меня, достал несколько учебников. Я попытался отобрать учебники, но он был сильнее. Его длинные пальцы так цеплялись в обложку, что вырывать по-настоящему я побоялся: не хотелось рвать книги, за которые было отдано столько евро. Время шло, а желание не отступало. Мне лишь сильнее хотелось этого чудного момента близости: почувствовать, как он касается меня, целует, как мир мой сужается до его взгляда и прикосновений. Мне даже курить так не хотелось, когда я бросал! Меня кинуло в жар, щëки то бледнели, то вспыхивали, а в мыслях то и дело всплывали образы наших предыдущих ночей. Как же хотелось скорее избавиться от этого страшного напряжения, уходящего под колени и заставялющего ноги подгибаться! Чтобы чуть-чуть успокоится, я подошëл к подоконнику и приоткрыл окно на кухне. Дождь продолжал лить и несколько капель попало мне на лицо, остужая. Я пытался восстановить дыхание, успокоиться, но не мог. Пара движений рукой — и мне бы точно понадолились салфетки. Я вернулся в кабинет, чувствуя, как возбуждение морской волной поднимается по моим ногам, становясь между ними почти невыносимым. Мне хотелось… чего же мне хотелось? Мне хотелось, чтобы он был близко, хотелось утонуть в нëм. Я представил себе его лицо, склонившееся надо мной, его руки, прижимающие мои запястья, его колено, раздвигающее мне ноги… Я помотал головой, пытаясь избавится этого образа, но он никак не выходил из головы. — Ге-е-ерберт, — простонал я, — Ну чего ты так? Игнор. — Милый мой, ну так нечестно, так нельзя! Я устал, я работал, на меня босс орал два часа кряду… Полный игнор. — Герберт, может, ты хочешь чего-то определëнного, м? Может, действительно оглох? Или сунул крошечные беруши в уши… Я, подойдя, специально заправил ему прядку и проверил, но, кажется, их там не было. — Пожалуйста, хватит, скажи, чего ты хочешь? Он наконец оторвался, поглядел на меня спокойно и неожиданно провëл рукой мне по бедру: — Тебя, — его голос был спокоен и уверен, а от интонации я совсем поплыл. А потом я вспомнил, как он обещал не обращать на меня внимание, что, дескать, тогда я соглашусь даже на… даже на… даже на… мне почему-то было немного стыдно произносить про себя вместе слова «анальный» и «секс». Я покраснел. Но вместе с тем, я поймал себя на мысли, что такой вид секса сделал бы нас близкими как никогда. — Макс, — сказал он успокаивающе, — полагаю, за эти пару часов, что ты ходишь вокруг меня, ты осознал, что хочешь переспать со мной в более классическом смысле слова. Губы мои дрогнули в улыбке. Я был благодарен ему за эту формулировку. Герберт, милый мой Герберт, он умудрялся быть вежлив в любой ситуации! Мне отчего-то вспомнилось, как я впервые признался ему, что меня возбуждают слëзы, и всхлипывания, и мольбы, и попытки сопротивления. Он выслушал холодно, а потом посмотрел на меня глазами, полными озорных искорок. Тогда я понял, что он не считает меня маньяком-извращенцем. И теми же искорками полнились его глаза сейчас. — Макс, — он встал и мягко провëл по моему лицу пальцами. — Выбирай, сверху или снизу? Я пискнул в ответ, чувствуя, что от одного этого вопроса у меня пол плывëт под ногами. Мне ни разу не приходилось заниматься сексом с проникновением хоть в какой-то роли! Я совершенно растерялся и заволновался. Но, в конце-концов, я всегда был борзым парнем, так что быстро взял себя в руки и улыбнулся. Глаза Герберта засияли ещë ярче. Я видел, как он борется с собой, как честно не хочет мешать мне выбирать. Мне это понравилось и я театрально сделал вид, будто раздумываю. Пусть теперь сам помучается в ожидании! Вскоре он не выдержал и попросил: — Макс, позволь мне перехватить инициативу, — в его интонации проскользнула толика услужливости. Боже, а как мягко он сказал слово «позволь»… знал же, манипулятор, на что давить! — Позволь познакомить тебя с этим ощущением. — Плохо просишь, — заметил я. — Умоляй и, может быть, я соглашусь. Его строгое лицо исказилось, он коротко поглядел на потолок, будто там была подсказка, как заполучить меня, а потом мягко-мягко, тихо-тихо протянул: — Ну, пожа-алуйста, — его рука скользнула мне на ягодицу, а лицо действительно приобрело просящее выражение. Я подумал, а не обнаглеть ли и не стребовать ли с него чего-то. Например, не кончать после этого дня целых две недели или пойти в университет с пробкой внутри… — Хорошо, — улыбнулся я. — Но в следующий раз… — В следующий раз — я весь твой, — его уголки губ слегка приподнялись, и он поцеловал меня. — Тогда подожди меня, милый. Немного проторчав в ванной и раздевшись, я вышел обратно к Герберту, который в спальне расправлял скомканное мной покрывало. Он за это время утихомирил себя, надел привычную строгую маску и вообще выглядел так, будто не сексом собирался заниматься, а на собеседование идти. И только расстегнутые верхние пуговицы рубашки говорили о том, как же ему самому невтерпëж. — Тебе будет комфортнее во время подготовки, чтобы я был одет или раздет? Свет выключить или оставить? Смазку взять с этим запахом или тем? — Давай без этого допроса, — я повалился на кровать и потянулся. — Как тебе удобнее, так и делай. Его уверенность передалась и мне. Признаться, думая про этот момент, я боялся, что буду истерически ржать или, напротив, меня одолеет страшная стыдливость, я закроюсь, побелею и буду вздрагивать от каждого его чиха. — Развернись ко мне спиной, вот так, упрись локтями, — он провëл по спине, и я, выгнувшись, шутливо мурлыкнул. Герберт тотчас погладил меня и по волосами, даже, будто котика, за ухом. — По твоему опыту — это больно? — Зависит от партнера и его аккуратности. Что же, меня это обрадовало. Герберт был хирургически-аккуратен. Я как-то видел, как он тренировался зашивать бананы: порезал кожуру и наложил крошечные стежки, которые были такими ровными, будто их делала машинка. С характерным звуком, открылась крышечка от смазки. Я прикрыл глаза: всë-таки, пожалуй, стоять к нему затылком мне не нравилось. Спину холодила прохлада, потоки воздуха щекотали внутреннюю сторону бëдер. Так я чувствовал себя незащищенным: сразу на ум пришло то, что в такой позе я Герберта частенько исхлëстывал, да так, что он потом хныкал на коленях передо мной и просил остановится. К тому же мне хотелось видеть его выражение лица…ой! Я тотчас сжал ноги, когда несколько его пальцев скользнули меж ягодиц. Нет, мне точно не навилась эта поза! — А можно повернуться как-то иначе? — Можешь лечь на спину, подложив пару подушек, — отозвался он, и я тотчас так сделал. — Не передумал? — Нет, просто хочу тебя видеть. Герберт хмыкнул. Его пальцы блестели от смазки и я чуть-чуть расставил бëдра, позволяя коснуться ими отверстия. Поначалу он даже не проникал, а лишь слегка надавливал. Вторая его рука легла мне на плечо, придерживая. Неожиданно, он склонился ко мне и поцеловал, в тот же момент проникая одним пальцем. Я чуть не укусил его от неожиданности: ощущение было новым и чужим. Мышцы слегка сопротивлялись этому проникновению и плотным кольцом обхватили его. — Ты мне пытаешься, скажем так, откусить верхние две фаланги? — слегка двигая пальцем, спросил он, и я захихикал, заодно расслабляясь. За первым пальцем вскоре скользнул второй. Не сказать, что это приносило волны удовольствия, которые заставляли биться меня в истереке и просить "глубже". Но временами он ловко надавливал мне на промежность, так что мой член начинал сочиться предъэякулятом, а по телу пробегала волна мурашек. Потом он и вовсе принялся поглаживать его второй рукой. Тут то мне и захотелось двинуть вверх бëдрами, но я сдержался и лишь откинул голову. Тотчас же внутрь проник и третий палец. Я почувствовал растяжение и вздрогнул, и поднялся на локтях: — Ух… широко… — смазка немного похлюпывала, а анус был довольно сильно растянут. — Осталось немного, Макс, ещë чуть-чуть. Герберт не соврал, и вскоре прекратил меня растягивать, вытащив пальцы. Внутрь тотчас скользнула прохлада. Это было странно и щекотно, немного похоже на то, как после жвачки: когда втягиваешь воздух, он обжигает горло холодком. Я поëжился. Приглушив свет, Герберт разделся и сел на край кровати, поглаживая моë бедро. — Смотри, есть два варианта, — спокойно сказал он. — С презервативом или без. Меня пронзила обжигающая вспышка, так что я даже сел. Мне бы в жизни не пришла эта мысль, если бы он не спросил. Мысль постыдная и неправильная, но отчего-то манящая. Возможно она казалась такой привлекательной именно из-за некоторой «неправильности». — Давай без, — шепнул я. Этот педант проходил пол сотни обследований в год и точно был здоров, так что это не было неразумно. Герберт навис надо мной и поцеловал. И я поцеловал его в ответ, чувствуя длинные пальцы в волосах. Он полностью перебрался на кровать, и я скрестил ноги за его спиной, слегка прижимая его к себе. Мне хотелось его обнимать, чувствовать жар его кожи, чувствовать, что мы с ним — как две пазлинки, которые идеально стыкуются. Я чувствовал, как утыкается его головка мне в отверстие и как оно расширяется под его напором. — Целуй меня, — приказал я, не желая думать о растяжении, о том, как именно он войдëт в меня. И он послушно целовал, и поглаживал одной рукой меня по щеке. Мне хотелось растворится в этом чувстве и не думать о том, что происходит внизу, но никак не получалось. Он лишь пристраивался, но никак не решался сделать движение вперëд, отчего я напрягся. В конце-концов, мне пришлось успокаивать себя тем, что, по идее, сфинктер должен быть довольно эластичным. Некоторые, вон, кулак умудрялись просунуть сквозь него… Его член скользнул внутрь. — Ох, — простонал Герберт, чуть-чуть отстраняясь. Я открыл глаза и увидел, что на его лбе появилась морщинка, а губу он прикусил. — Макс, умоляю, не сжимайся… Он приходил в себя некоторое время, и даже присвистывал на выдохе, что меня повеселило. Я же тем временем привыкал к ощущению наполненности, к горячей пульсации между ног, к тому, что не мог шевельнуться, поскольку был насажен на его член. Впрочем, вскоре я привык и жестом показал ему входить до конца. И Герберт это сделал, слегка изменив угол. И я обмер. — Макс, тебе больно? — всполошился он, видно от того, что у меня глаза сделались как блюдца. Меня обожгло, вжало в постель. Это его движение отдало куда-то внутрь, импульсом пробежалось по каждому нерву, заставляя поджиматься даже пальцы на ногах. В голове зашумело, я зажмурился, чувствуя, что не могу сконцентрироваться ни на чëм кроме этого ощущения. Руки сами потянулись вниз, а бëдра повели вверх, будто я хотел насадиться ещë глубже. Герберт ловко поймал меня за запястья, прижимая к кровати. Эй! Пару секунд я пытался бороться, надеясь получить скорую разрядку, но он меня держал слишком крепко. — Ой, зря… — с угрозой сказал я. Где во мне вообще нашлись силы составить буквы в слова? — Погоди немного. Всë будет. Он двинулся медленно, смакуя каждую секунду, растягивая удовольствие, как растягивается жевательная резинка. Немного назад и вперëд, опять назад — и снова вперëд. А я не мог и пошевелиться, то ли потому что он держал меня так крепко, то ли просто потому, что не хотел. Даже веки было тяжело разомкнуть. Да и зачем? Я слышал его дыхание, чувствовал поцелуи и отвечал на них. Иногда он вновь попадал в ту же точку, что и ранее: тогда мне хотелось изогнуться дугой, прикусить его до крови, вырваться и довершить начатое. А ещë мне нравилось чувство заполненности. Интересно, Герберт, если я ему что-то вставлял, чувствовал что-то подобное? А чувство близости? О, боги, оно окутало меня плотной пеленой, из которой мне совсем не хотелось выбираться. — Можно внутрь? — лишь голос Герберта смог заставить меня разлепить глаза. Сначала я не понял вопроса, а потом как понял… Да. Да! Это было глупо, но я этого хотел. А ещë мне захотелось его помучать. — Может быть, — расплывчато улыбнулся я. Соображать было тяжело, но я заставил себя собрать все разбежавшиеся мысли. Он прикусил губу, брови — нахмурены, не дыхание — а присвист. — Чего ты хочешь? — прошептал он. О-о-о, я знал этот шëпот: он был почти на грани. Я обхватил его покрепче и ногами прижал к себе, заставляя войти полностью. Это отдалось лëгкой болью, но того стоило! Герберт навалился, не сдержав стон, а его руки сжались в кулаки: — Пожалуйста… — прошептал он мне на ухо. — Или отпусти, или позволь кончить внутрь. Пожалуйся… пожалуйста… Как же дрожжал его голос! — Сначала я. Удерживая себя на одном локте, Герберт опустил свою руку мне между ног. Ему едва хватало на это сил и выдержки, мне даже хотелось, чтобы он ослушался, так что едва он коснулся я моего члена, как я сжался. — Ах! — он поймал себя в последний момент, а его пальцы задрожали. Я даже не стал сдерживаться: ему было достатояно провести несколько раз, чтобы я ахнул и почувствовал, как приятное тепло расползается по телу. Про ливень я совсем забыл. Я расплылся в самой довольной улыбке, а Герберт глядел на меня, как голодающий на посетителей в ресторане. Он облизнул пересохшие губы и спросил: — Теперь можно? — Ты не похож на человека, которому действительно хочется кончить. — Макс, пожалуйста, — он то и дело зажмуривался, лицо его искажалось, как от боли. Я чувствовал, что его бëдра так напряжены, что дрожат, как бывает после тяжелых физических нагрузок. — Я тебя умоляю, я не могу сделать этого без твоего согласия! — Да, я знаю. Я заложил руки за голову. Герберт скривил лицо и отвернулся на секунду. Как же он красиво боролся с собой, сколько же в нëм было невероятной силы! — Ладно, чëрт с тобой, — улыбнулся я, и он двинулся вперëд. С его губ слетело моë имя, и так тихо, что его можно было принять за выдох. Отрезвило меня чувство опустошения и то, что внутренняя сторона бëдер оказалась чем-то покрыта. Да, соображал я плоховато и несколько секунд действительно не мог понять, что же это такое. Я сел, притронулся к коже кончиками пальцев и тут же, пока не заляпал покрывало (от мысли, что придëтся всë перестилать меня передëрнуло, вот это была сущая мука, а не то, что я с Гербертом делал), побежал в ванную. Когда я вернулся, Герберт сидел в постели и приходил в себя. — Ты неожиданно уже, чем я думал. — Не оправдывайся. Он попытался взглянуть на меня холодно, но не вышло. Пока он сам мылся, я всë думал об этом странном чувстве заполненности, о том расширении, о внутреннем натяжени... Пожалуй, мне это понравилось. Когда он вернулся, мы легли ложечками. Я — большая, а он — маленькая. Мне нравилось тыкаться носом ему в плечо и будто оберегать его, защищать. Ведь, в конце концов, я был единственным человеком во всëм мире, которому мой милый Герберт мог это позволить.