Растопить лëд

Когда я проснулся, из форточки доносилось пение птиц. Телефон настойчиво пищал и я, не позволяя себе валяться лишнего, сел и тут же выключил будильник, чтобы не разбудить Макса. Он спал, обняв подушку, и тихонько сопел. Что-то внутри меня подталкивало поцеловать его в висок, передать ему с этим прикосновением толику того чувства, что я к нему испытывал, но я сдержался. Если целовать слишком часто, то ценность каждого поцелуя уменьшится. Из события, из жеста, из подарка он превратится в досадную мелочь. К тому же поцелуй — это страсть, а страсти стоит держать при себе, чтобы не позволять сердцу брать верх над рассудком. Аккуратно поднявшись, я прихватил «Финансиста» Драйзера с прикроватной тумбочки. Лишь с книгой мой завтрак был полноценным: чернильные буквы служили прекрасной приправой даже пресному омлету, разварившимся в кашу макаронам или безвкусному брокколи. Я ходил по квартире на цыпочках: у Макса был выходной и ему необходимо было отоспаться. Бесшумно переодевался, чистил зубы и завтракал с Драйзером. Потом — в кабинет, где собрал в сумку конспекты и учебники. Свет не включал, чтобы он не просочился в ещë полутëмную спальню и не разбудил Макса. Гистология. Цитология. Эмбриология. Я пробежался пальцами по содержимому сумки, подумав, кинул туда же и «Финансиста», чтобы было чем занять себя в перерыве, проверил проездной и банковскую карту, перепроверил запасные ручки и иные писчие принадлежности… — Ты идиот? — неожиданно включился свет и на пороге я увидел Макса. Растрëпанного и в мятой футболке. — Полагаю, моë крайне успешное обучение в университете доказывает обратное. — Куда собрался? — Учиться, — холодно уведомил его я. — Господи, Герберт, воскресенье же! Какое «учиться»! Он чуть ли не силой снял с меня наплечную сумку, заставил переодеться в домашнее и потащил за рукав на кухню. Я попытался взять с собой Драйзера, но он отобрал его у меня и отправил на подоконник к цветам. — Ревнуешь? — спросил я, печально глядя на обложку книги. Макс хихикнул, и, поставив чайник, плюхнулся на стул. — Не, просто хочу поболтать с тобой. Я вот вчера вечером, пока ты миловался с этим своим мужиком, прошëл тест на тип личности. — Правда? — я надеялся, что в моëм выразительном изгибе брови читается всë то презрение, которое я испытывал к этим дурацким тестам. Они, в большинстве своëм, не имели в своей подоплеке никаких вразумительных исследований. Впрочем, если Максу нравилось… я мог простить им научную недостоверность. Он болтал, пока я ему готовил, делился своими результатами, потом рассказывал, как пытался типировать меня и что результат вышел совершенно бредовым. — Эй, ты меня вообще слушаешь? Я отправил ему самый мученеский из своих взглядов. Да, слушал. И про некорректные вопросы, и про интровертов-экстравертов, и про то, какой тип у Илона Маска, и даже про всплывающую рекламу «волшебного средства, которое прибавит пять сантиметров за три дня». Это, кстати, бред с медицинской точки зрения. Я читал об этом. И нет, я читал не оттого, что у меня когда-либо были какие-то комплексы. Чисто научное любопытство. Уверяю. — У меня появилась идея! — неожиданно сказал Макс. — О-о-о, тебе точно не понравится… — М? — поинтересовался я с ленивым любопытством. — Вечером, всë вечером! А теперь, Герберт, передай мне коробку с крекерами с верхней полки. Кстати, зачем ты еë так высоко засунул? Мне же не достать. Я проигнорировал его вопрос и открыл шкафчик. Ах, какая незадача, кончились… я сделал вид, будто не причастен к этому таинственному исчезновению. — Схожу за ними чуть позже, хорошо? — О, если пойдëшь в магазин, притащи ещë вишни и творожков. Разве мог я отказать своему мужчине и не принести ему того, чего он просил? Признаться, в магазине я долго перебирал вишню, чтобы ни одна испорченная, помятая ягодка не попала в пакет. Ему я сказал, что была очередь и поэтому меня не было так долго. Макс долго удивлялся тому, какая удивительная вишня, предлагал половину мне, но я отказывался. А он всë продолжал размышлять о том, какой потрясающий сорт, о том, что надо запомнить, в каком магазине я покупал… он и не догадывался, что я перебирал ягоды. На сердце у меня от этого было тепло-тепло. Вечер наступил неожиданно быстро, я и не заметил. Мне оставалось буквально тридцать страниц, как Макс из своих мазохистских побуждений вытянул у меня из рук книжку! Тридцать страниц! Я сделал вид, что мне всë равно, сложил руки на груди и уставился на него холодным взглядом, но в душе у меня кипело негодование. На самом интересном месте! — Вставай. Я и не подумал. Я замер, заставляя его силой меня поднимать, почти затаскивать в спальню и валить на кровать. Там он включил маленькую лампочку и показал в еë свете тоненькую длинную палочку с короткими «усиками». Она блестела в электрическом свете. Я лишь вопросительно на него посмотрел. Этот стержень был слишком тонким, чтобы я его хотя бы немного почувствовал в себе. — Не туда, милый, — солнечно улыбнулся Макс, и возбуждение горячей волной прошлось по моей коже. Мне хотелось прикусить губу, но я сдержался. — Раздевайся. Я решил не ломать комедию, снял с себя всë и откинулся на спинку кровати. Макс тотчас провëл рукой по моим бëдрам и члену, заставляя его вставать ещë сильнее, но лицом я никак не отреагировал. Но он ограничился лишь парой движений, после чего привязал мои руки к планкам изголовья. Привязал крепко, по-настоящему. Это бы не понадобилось. Что такая маленькая, тоненькая штучка могла мне сделать? — Так, Герберт, давай договоримся так: можешь кричать, вырываться, стенать, но не плакать, хорошо? Ни единой слезинки, попробуешь? Я кивнул ровно настолько, чтобы он понял, что я его услышал, после чего он достал смазку и щедро нанëс на палочку. Его условия меня забавляли и я внутренне настроился на то, чтобы молчать. Он приставил скругленный кончик к моему члену. Я старался не глядеть, подняв голову к потолку. Плевать. Первый сантиметр прошëл внутрь по уретральному каналу очень легко и почти безболезнено. Я чувствовал в канале расширение, натяжение нежной кожи, чувствовал желание вытащить стержень и тот зуд, который испытываешь за пару секунд до того, как кончить. Но потом на палочке начались маленькие, тоненькие, гибкие пластиковые «усики». Я чувствовал, как каждое из них щекочет уретру — хотелось вжаться в изголовье, чтобы избежать этого чувства. — Ну как, Герберт? Уже три сантиметра внутри, — Макс погладил член снаружи. И я почувствовал, что должна была выделится смазка, предъэякулят, но она не могла, поскольку канал был заткнут, точно пробкой. Чëрт. — Ну, тогда я продолжаю, — он продолжил аккуратно вводить стержень, иногда легонько покручивая, отчего эти тоненькие отростки щекотали кожу изнутри. Меня всего свело, захотелось подтащить ноги к груди и закрыться. Это проникновение было неправильным и болезненным. Ленты начали натирать руки. — Умница моя, как ты хорошо его принимаешь… Герберт, скажи мне спасибо за то, что я так нежен. Я никак не ответил, и он резко нажал на кончик палочки и она сильно проникла внутрь, будто расширяя канал. Я поймал резкий вскрик на самых губах, прикусив нижнюю почти до крови. — Ну же, милый, поблагодари меня, — он провëл рукой по лицу, на что я зашипел. Его рука была тëплой. — Что, не понимаешь, за что? Неожиданно Макс принялся вытаскивать стержень. И я понял. Нет! Стоп! Нет! Щетинки цеплялись за кожу, отчего казалось, что она выворачивается. Моя спина изогнулась дугой, я свëл ноги, чувствуя страшное горение в члене. И хуже того, я не мог его унять. Оно было внутри, будто стержень обсыпали перцем чили или песком. — Весело, правда? Как тебе такое? Я понял, что каждый сантиметр внутрь принесëт мне кучу боли при вытаскивании. Что даже сейчас я в незавидном положении. Я представил всю ту боль, неотвратимую боль, которая должна была разлиться по телу, если бы Макс принялся тащить стержень наверх. А ведь вытащить однажды пришлось бы. Я находился в унизительном положении человека, который никак не может повлиять на свою судьбу. Эта мысль, сладкая, как малиновый пирог, пронеслась ярко-красной же вспышкой в мозгу. Я с силой сжал планку изголовья, мышцы во всем теле напряглись сами собой. Я ждал, ждал, ждал, что же Макс будет делать. — Герберт, а Герберт, ты чего так напрягся? В конце-концов, всë не так уж и плохо… А ведь я мог бы поступить с тобой куда жëстче. И ты бы не смог с ней сделать ни-че-го. Он провëл рукой от паха к животу и сильно нажал. Меня кольнуло изнутри невидимой шпажкой, но виду я не подал. А отвечать… Пф, стал бы я ещë отвечать! Тем более, угроза была абсолютно пустой: проворачивать такое — не просто больно, но ещë и опасно. — Просто попроси, и я быстренько вытащу. Не стану загонять глубже… Размечтался. — Давай, не глупи, — он коснулся стержня и слегка покрутил его, как покручивают карандаш между пальцев. Это создало трение, от которого хотелось согнуться и зашипеть. Я прикусил язык. — Ну, милый, сам виноват, — он нажал на кончик и я почувствовал, как стержень ушëл вглубь. Ему там не полагалось быть! Макс походил на маленького маньяка. Его светлые глаза блестели в свете лампы, на лице играла очаровательная полуулыбочка. На щеках — ямочки. Он склонился ко мне и попытался поцеловать, но я отвернулся. Тогда он аккуратно подцепил стержень за кончик. Я чувствовал каждую щетинку, как они цепляются, точно щетинки липучек репейника. Мои руки сами сжались, ладони вспотели, а ноги поджались. Чëрт. Макс прижал меня ладонью за плечо к изголовью и вытащил стержень… мне показалось, что как минимум на половину, но, глянув вниз, обнаружил, что лишь на пол сантиметра. — Нгх, — выдал я. — Такой взрослый парень, а так «нгыхаешь», — шутливо сказал он, а потом неожиданно добавил. — Поцелуй меня. Я вложил в свой взгляд и ухмылку всë своë мужество. Макса неожиданно перекорëжило: на щеках выступил румянец, брови поползли наверх, а губы расплылись в мягкой, смущенной улыбке. — Не смотри на меня так. Пожалуйста. — Почему? — Ты меня отвлекаешь! Не могу же я одновременно любоваться и что-то делать! Я слегка рассмеялся, чего, впрочем, в моëм положении делать не стоило. Мне тотчас аукнулось лëгкой распирающей болью, и я скривился. — Поцелуй меня, — неожиданно повторил он. Я сделал вид, что не услышал. Макс вновь принялся вытаскивать стержень: он делал это аккуратно, чтобы не навредить излишне, но мучительно-медленно. Горячая, режущая боль расплывалась по телу. Я шипел, пытался куда-нибудь отодвинуться, но он прижал мои ноги, а потом и вовсе загнал стержень обратно до конца. Я вскрикнул, чувствуя царапанье щетинок. Мне ещë и кончить хотелось. Казалось, одно дуновение, и всë, финита ля комедия, но я физически не мог! Я пытался отвлечься, зажмурится от этого чувства желания, от желания прикоснуться, вытащить чëртову палочку. Закрыв глаза, я поднял голову к потолку. Навернулись слëзы, но я их сдержал, позволил лишь сдавленному шипению срываться с губ. Страшное чувство: мне так хотелось излиться, что невозможность это сделать была для меня сравнима с тем, как если бы я не мог вдохнуть. — Господи, хватит! — сказал я громче, чем обычно, и, откинув голову, нечаянно ударился об изголовье. — Поцелуй меня, — потребовал Макс. Он мучал меня долго. Если поначалу я думал, что точно опять, как обычно, расплачусь, то вскоре понял, что Макс очень ловко контролировал ситуацию. Он отдавал мне ровно столько боли, сколько я мог вытерпить, искусывая губы и выдавливая из себя редкие проклятья. До меня дошло, чего он хочет: он хотел, чтобы я его поцеловал не из-за того, что был опьянëн сладкой болью, из давящего отчаяния, не потому, что был вымотан и не мог более сдерживать себя. Он хотел трезвого, взвешенного поцелуя. Мне всегда было тяжело целовать его первым. Внутренний голос, холодный и омертвелый, говорил мне, что это — неправильно. Что это — пустое, глупое, низменное желание. Плевать. — Вытащишь, развяжешь — и поцелую. — О, Герберт, неужто ты торгуешься? — Не торгуюсь. На иные условия я попросту не согласен. — Уверен? Он покрутил стержень, и я резко подался вперëд, так что ленты впились в кожу запястий. Хотелось крикунуть «нет, нет, хоть сто поцелуев, только хватит!». Но я сдержался: — Уверен, — ответил я сквозь зубы. Он коснулся пальцами моего подбородка и поднял на себя. Оценивающе оглядел меня, хмыкнул, а потом, сжалившись, сказал: — Ладно, так уж и быть. Но, если ты меня обманешь… будешь пенять на себя. Опрыскиватель помнишь? Такое забудешь! — Вот-вот, так что без глупостей, — он отвязал ленты, и я размял запястья. На них образовались красные полосы. — Так, на счет три я вытащу, хорошо? Я кивнул. Я знал, что он точно меня обманет и вытащит на счëт «два». — Раз… два… — Ох! — я зажал себе рот рукой, поджимая ноги. Всë равно это было неожиданно. От меня будто пластырь рывком отлепили. Несколько секунд я сидел, пытаясь понять, всë-таки одарит ли меня мой организм оргазмом или нет. К сожалению, нет. Я был близок, но этого не произошло. — Ну? — спросил Макс. Его лицо светилось, как обычно оно светилось у него после просмотра смешной комедии. Он нетерпеливо хлопал глазами. Я издевательски поцеловал его в щëку. Коротко и даже не приобняв его. — Эй! Так нечестно! — Я обещал поцеловать — и поцеловал. — Да ну тебя, Герберт, нельзя так! — он обиделся, конечно, понарошку, но даже напускная его обида мне не нравилась. И я поцеловал его в губы. И ещë раз. И ещë раз. И повалил его на кровать, вдавливая в матрас. Мне кажется, я никогда не позволял себе такого. Мне казалось, что сейчас Макс оттолкнëт меня, пошлëт куда подальше, но он смеялся, обнимал и целовал меня в ответ. — Что это на тебя нашло? — сказал он, когда мы уже чуть после вместе лежали. — Ты так сильно долбанулся башкой? — Нет, просто захотел. — Почему? Не припомню у тебя раньше настолько горячих порывов. Обычно ты не проявляешь любовь так открыто… — он смолк на секунду, после чего положил мне голову на плечо. — Что я могу такого сделать, чтобы ты расплылся от нежности, как плавленый сырок? — Интересные у тебя ассоциации. — Нет, Герберт, я серьëзно. Что такого сделать? Я посмотрел на него, не в силах сдержать улыбку. Он был так мил и очарователен… — Будь добр, принеси мне моего Теодора Драйзера. — Ë-моë, — закатил он глаза, вставая, — и не стыдно тебе чужих мужиков в нашу постель тащить? Я очень старался сдержать смех, но не вытерпел и расхохотался во весь голос.