Лучший друг

      Лучший друг

      

Франкония, 2020 год

      Стефан лениво потянулся и открыл глаза. Апрельское утро наполняло спальню ярким светом. Краус перевернулся на бок, подложив руку под голову.       Юрзеф лежал на спине с закрытыми глазами. Солнечное сияние разливалось по его бледному лицу и груди. Длинные русые пряди спутались на лбу. Стефан осторожно убрал волосы с его лица. Подушечкой указательного пальца он очертил профиль Кенига, прошелся по шее, груди и спустился к животу.       – Юрзеф! – прошептал Краус, подвигаясь вплотную к мужчине.       Кениг не шевелился. Стефан знал, что Юрзеф не спит. Он никогда не ложился раньше полуночи и просыпался на рассвете. Много часов он недвижимо лежал рядом со Стефаном, позволяя ему отоспаться. Краус поражался его железной выдержке.       Стефан читал, что ранние пробуждения – признак депрессии. Мужчине очень хотелось помочь Юрзефу, но он не знал, как это сделать. Душеспасительные беседы выводили Кенига из себя. Он чертыхался, а потом упрямо молчал.       – Юрзеф, я хочу тебя! – выдохнул Стефан на ухо партнеру, прижавшись к нему пахом.       – Я сплю, – прошипел Кениг сквозь сцепленные зубы.       Краус печально вздохнул. В последнее время что-то у них не ладилось. Казалось, Юрзеф наконец насытился Стефаном и угас. Он не проявлял инициативы и изобретательности, выбирал самые простые и эффективные позы. Кениг избегал его взглядов и прикосновений, отворачивался, увидев Крауса голым. Стефан понимал, что охлаждение в отношениях спустя несколько лет совместной жизни – нормальный процесс. Но он никогда не думал, что это случится так скоро. Краус отвык жить спокойно.       Стефану хотелось выматерить Кенига и провести целый день с Флорианом, который будет радоваться ему, словно заждавшийся пес. Но он не мог позволить Юрзефу так нагло игнорировать себя. Слишком долго Краус душил в себе страх перед его настойчивыми, грубыми ласками, граничащими с садизмом. Слишком долго любил его и угождал ему, чтобы признать себя отверженным.       Скрепя сердце, Стефан присел рядом с Кенигом, низко склонился над ним и пощекотал кудрями его живот. Легонько прикусил сосок, прошелся языком по ребрам и поцеловал ниже пупка. Заглянув под одеяло, Краус довольно улыбнулся. Что бы Кениг к нему не чувствовал, его реакция по-прежнему была стойкой и почти мгновенной.       – Юююрзеееф! Я все вииижууу! – пропел Стефан и едва ощутимо коснулся губами его напряженной шеи.       – У меня болит голова, – процедил Кениг.       – Я не побеспокою твою голову, – ласково сказал Краус. – Расслабься, я все сделаю сам.       Стефан оседлал Кенига и начал неспешно двигаться. Ему было жаль Юрзефа. Кениг много работал и быстро уставал. Он стал забывчивым, рассеянным и еще более скрытным. Часто посреди разговора Юрзеф внезапно замолкал и подолгу смотрел на Крауса, будто что-то запоминая.       Стефан негромко застонал, и Кениг наконец открыл глаза. Страстный взгляд темно-карих глаз привычно обжег Крауса и заставил ускориться. Жадные мозолистые руки скользили по его телу. Ласкали грудь, сжимали бедра, царапали ягодицы. Юрзеф полностью перехватил инициативу. Он крепко держал обмякшего Стефана за предплечья, насаживая его на себя в бешеном темпе, от которого перехватывало дух.       – Несносный манипулянт! – прохрипел Кениг.       Он судорожно дернулся несколько раз вверх, задрожал и затих. Стефан громко охнул и упал рядом с ним на кровать. Краус перевернулся на спину и искоса взглянул на Юрзефа. Он лежал словно в беспамятстве, тупо глядя в одну точку.       – Юрзеф, ты белый, как смерть! – ужаснулся Стефан. Он коснулся пальцами холодного лба любовника и прижал ладонь к его влажной груди. – Господи, сердце бьется как попало!       – Да пошло оно! – слабо улыбнулся Кениг. Он поцеловал руку Крауса, привлек его к себе и хищно впился в губы.       – Спасибо! – прошептал Стефан, погладив непослушные светлые волосы Юрзефа, переливающиеся на солнце. Он встал и нагишом двинулся на кухню. – Сделать тебе кофе?       – Лучше сока, – сказал Кениг и, зажмурившись, свернулся калачиком в пустой постели.       

***

             Пока Краус колдовал над омлетом с овощами, непрестанно болтая о предстоящей подготовке к международному конкурсу вокалистов, Юрзеф сидел рядом за столом, ковырялся в зубах зубочисткой и отрешенно смотрел в окно.       Заметив, что Кениг давно уже его не слушает, Стефан умышленно громко опустил разделочную доску на столешницу. Юрзеф вздрогнул и поднял на Крауса глаза. Стефану очень хотелось отчитать мужчину за невнимательность и равнодушие, но лицо Кенига было таким печальным и бескровным, что Краус вымученно улыбнулся и сказал:       – Вижу, академический вокал тебе по-прежнему не интересен. Может, сходим в клуб?       Юрзеф удивленно приподнял бровь.       – Правда, наше предыдущее свидание в клубе закончилось не очень хорошо…       – Ну, для кого как, – ухмыльнулся Кениг.       – Даже не надейся на продолжение! – скривился Стефан. – Просто споем в караоке, потанцуем.       Юрзеф улыбнулся, и в его тусклых глазах на миг зажегся озорной огонек.       – Хорошо, если ты наденешь кожаные штаны, которые я дарил тебе в прошлом году!       – О, нееет! – взвыл Краус. – Ни за что! Позорище!       – О, даааа! – захохотал Юрзеф. – А в конце мы…       Телефон Стефана заиграл один из хитов Кенига.       – Незнакомый номер, – взглянул на экран Краус. – Включи, пожалуйста, громкую связь, у меня руки грязные!       Юрзеф нажал на иконку з зеленым телефоном, и на кухне раздался низкий мужской голос:       – Добрый день! Стефан Краус?       – Да, слушаю. С кем имею честь?..       – Это Ральф Рихтер. Помнишь меня?       – Помню, – тихо ответил Стефан. Кениг заметил, как вытянулось его лицо.       – Надеюсь, ты не возражаешь, что герр Краус дал мне твой номер? Я слышал, ты работаешь в Нюрнберге. Я сейчас проезжаю неподалеку, хочу навестить тебя. Сможем встретиться через час или около того?       – Да, конечно!       – Где тебя забрать?       Краус продиктовал домашний адрес и осторожно взглянул на Юрзефа. Кениг внимательно смотрел на него, потирая руки.       – Предлагаю пообедать в кафе, – поспешно добавил Стефан. – У меня не совсем удобно…       – Договорились! До встречи!       Рихтер отключился. Кениг одним пальцем отодвинул телефон подальше от себя, будто тот вызывал у Юрзефа омерзение.       – У тебя не совсем удобно?! – злобно прищурился Кениг. – Что тебе будет неудобно делать с ним в моем доме?!       – Не начинай! – прошипел Краус, с трудом сдерживая раздражение. – У нас будет исключительно дружеская беседа!       – Странно, что у нас с тобой никогда не выходит дружеских бесед!       – Сомневаюсь, что с тобой вообще можно дружить и спокойно беседовать!       – Ну конечно, я гожусь только для бесконечного бессмысленного совокупления, так считает ваше величество?! – рявнул Юрзеф.       – Это ты сказал, не я! – отмахнулся Стефан.       – Я мечтаю, чтобы мы просто...       Телефонный звонок не дал Кенигу закончить. Краус схватил айфон и сказал:       – Привет! Не могу говорить. Извини, сегодня не получится.       – Щенок? – Юрзеф вскочил и протянул через стол руку. – Дай мне трубку, я скажу ему пару ласковых!       – Успокойся! – Стефан отвернулся и отошел к окну. – Да, все нормально. Просто планы изменились. Знаю, что обещал! Я не могу сегодня, понимаешь?!       Кениг подскочил к Стефану, крепко схватил его за локоть и развернул к себе лицом.       – Отвали, молокосос! – заорал он в телефон. – Тут и без тебя отбоя нет от ебарей!       – Прекрати! – Краус попытался вырваться из стального захвата, но тщетно. – Пусти меня, Юрзеф!       – Да иди ты! – Кениг оттолкнул его и вернулся за стол. – Заколебали!       – Флориан, мне не до этого сейчас, честно! – воскликнул Стефан. – Нет, прости! Хорошо, в следующее воскресенье. Все, отключаюсь!       Краус бросил телефон на диван и навис над сидящим Юрзефом.       – Что ты себе позволяешь?! – закричал он. – Я не потерплю подобного обращения на людях!       – В следующее воскресенье?! – с упреком посмотрел на мужчину Кениг. – Когда же ты, блядь, успокоишься?!       – Я – блядь? – процедил сквозь сцепленные зубы побледневший Краус.       – Это ты сказал, не я! – оскалился Юрзеф.       Кениг резко встал, и Стефан, сжавшись, отпрянул от него. Краус не сомневался, что Юрзеф попытается его избить. Обычно Стефан не сопротивлялся насилию, позволяя Кенигу выплеснуть гнев и расслабиться. Но в последнее время в присутствии Юрзефа он постоянно чувствовал боль. Краус пресытился ею, как и ранее заводившей его беспричинной ревностью и повсеместным контролем.       – Не смей! – твердо сказал Стефан, сделав шаг навстречу Кенигу. Краус мысленно дал себе слово, что если Юрзеф сейчас ударит его, он с легким сердцем соберет вещи и сегодня же съедет к Флориану.       Видимо, заметив на лице партнера отражение затаенного страха и ожесточенной решимости, Кениг тяжело вздохнул и сказал:       – Поверь, я ненавижу себя куда сильнее, чем ты! Я знаю, что я чудовище и мое место в аду! Поскорее бы мне сдохнуть!       Юрзеф рухнул на стул и отвернулся к окну.       – Прости, Стефан! – тихо сказал он. – Я ничего не могу с собой поделать!       – Ты не чудовище, ты дурак! – воскликнул Краус.       Кениг молча кивнул.       – Юрзеф, я не хочу ссориться! – смягчился Стефан. – Давай успокоимся и будем вежливы друг с другом! Я очень хочу, чтобы мы были по-настоящему близки, чтобы ты мне доверял. Ты доверяешь мне, Юрзеф?       – Я доверяю тебе, но не людям вокруг тебя!       – Понимаю! Но сегодня тебе совершенно не о чем переживать! Ральф – мой лучший друг.       В коротком взгляде Юрзефа было столько обиды, что Краус легонько коснулся его плеча и прошептал:       – Был лучшим другом. Много лет назад, еще в школе. Мы давно не виделись, Юрзеф, и нас ничего теперь не связывает.       Не глядя на Стефана, Кениг судорожно сжал притаившуюся у него на плече ладонь.       – Пожалуйста, не переживай из-за Ральфа. Рихтер очень уважаемый человек. Его не стоит опасаться.       – Ладно, – буркнул Юрзеф. – Давай наконец позавтракаем, у меня полно работы.       Стефан разложил омет по тарелкам и сел напротив Кенига. Юрзеф ел без аппетита, но очень аккуратно, собирая остатки овощей корочкой хлеба. Его локти вопреки этикету всегда лежали на столе. Кениг не любил пользоваться ножом, а вилка слишком громко стучала о тарелку. Он активно дул на горячую пищу, громко высасывал напитки из стаканов и пользовался исключительно хлопчатобумажными салфетками. Эти мелочи вызывали у Крауса умиление. Благодаря им Стефан верил, что по сути Кениг простой, добрый и совершенно безобидный человек.       Закончив завтрак, Юрзеф поблагодарил Стефана, встал и вышел из кухни. Краусу хотелось, чтобы Кениг поцеловал его на прощание, но он не отваживался попросить даже о самом невинном проявлении нежности. Стефан никогда ни о чем не просил Юрзефа, поскольку это было бессмысленно: Кениг делал лишь то, чего хотел сам. И то, чего Юрзеф не хотел, становилось исключительно проблемой Крауса.             

***

             Через пол часа Ральф перезвонил и предупредил, что подъезжает. Краус оделся и спустился в гостиную. Едва красный мерседес остановился перед домом, Стефан накинул куртку и вышел на улицу. С трудом сдерживая волнение, он открыл дверь, сел рядом с водителем и взглянул на Рихтера.       Стефан едва узнал старого друга. Это был полный, обрюзгший, сутулый мужчина в дорогом обтягивающем костюме, смотревшемся на нем несколько нелепо. Казалось, что уборщик кафе быстрого питания ради шутки влез в одежду своего молодого щеголеватого босса. Некогда живое, открытое лицо Ральфа стало отекшим, серым и грустным. Посиневшие губы были злобно сжаты, будто мужчина с трудом сдерживает вертящееся на языке бранное слово.       – Здравствуй! – нерешительно сказал Краус. Рихтер так неожиданно исчез из его жизни и теперь появился в ней, что Стефан был совершенно сбит с толку.       – Привет, Стеф! – сказал Ральф точно так же, как в юности, и у Крауса потеплело на душе. – Я бесконечно рад тебя видеть!       – И я тебя!       Стефан надеялся, что Рихтер не врет. Краусу много лет казалось, что недопонимание, возникшее между ними, разъело когда-то безграничную взаимную симпатию, словно рак, и их дружбу уже никогда не удастся реанимировать.       – Давай пообедаем и поговорим? – предложил Ральф, включая зажигание. – Я хочу все прояснить и наладить между нами!       – Я тоже! – улыбнулся Стефан. Хоть Краус и не думал, что их отношения можно полностью наладить, но прояснить некоторые моменты ему было просто необходимо.              Друзья зашли в кафе и огляделись. Посетителей в выходные здесь было достаточно. Краус нашел взглядом свободный столик, быстро прошел к нему и сел на шаткий стул. Ральф опустился на диванчик напротив, с трудом закинув ногу за ногу. Он оценивающе посмотрел на Стефана, и Краусу показалось, что в болезненно-блестящих зеленых глазах друга на миг вспыхнуло восхищение, смешанное с завистью.       – Прекрасно выглядишь, – выдавил Ральф. – А я, как видишь, подурнел. Во всех смыслах.       – Уверен, не все так плохо, как ты думаешь, – улыбнулся Стефан. – В любом случае все можно исправить, пока мы живы.       – Я уже мертв, – тихо сказал Рихтер. – Этого нельзя исправить.       Подошел официант, и друзья заказали кофе.       – Почему? Что случилось?       – Полный крах – личный и профессиональный.       – Хочешь рассказать? – сочувственно спросил Стефан.       Ральф поднял на него глаза, и в них заблестели слезы.       – Не хочу. Мне очень стыдно. Но я должен рассказать тебе. Должен с кем-то поделиться, чтобы не сойти с ума.       – Я выслушаю тебя и дам совет, если захочешь, – мягко сказал Краус. – Говори, как есть. Я научился никого не осуждать.       Рихтер всхлипнул и кивнул.       – Не надо было мне их слушать – родителей, приятелей, преподавателей. Всех тех, кто глупее меня… В юности я думал, что к людям, которые хорошо устроились, следует прислушиваться. А потом… прислушивался по инерции… Гнался за счастьем, считал счастьем погоню, – пробормотал Ральф, вытирая рукавом слезы. – Всюду ошибся… Все потерял…       У Стефана скрутило от ужаса живот – он никогда не видел, как Ральф плачет. С самых ранних лет во время потасовок с мальчишками, всевозможных травм и неудач, жарких споров с родителями и учителями Рихтер был непоколебимо спокоен и излишне самоуверен.       – Карьера моя удалась, – немного успокоившись, сказал Рихтер. – Я выучился, честно трудился, добился признания. Руковожу Дрезденским международным.       – Дрезденским аэропортом? Как здорово! Поздравляю! Отец, безусловно, тобой гордится!       – Гордился, – сухо бросил Ральф. – Отец умер пять лет назад. Мать в прошлом году. Больше мной некому гордиться.       – А ты сам? – осторожно спросил Краус. – Ты доволен своим профессиональным ростом?       – Доволен. Я сижу в своем шикарном кабинете, смотрю в окно на терминал, ангар, самолеты, людей и мечтаю, чтобы все это провалилось под землю, – прошипел мужчина. – Может, тогда я бы стал свободен.       Стефан молчал, участливо глядя на друга. Подали кофе. Краус сделал несколько глотков, Ральф не притронулся к чашке.       – Я так и не привык, – сознался Рихтер. – Так и не полюбил авиацию. Я один из лучших в том, что ненавижу всей душой. Как бы я хотел всерьез заниматься литературой! Изучать античных авторов, писать художественные произведения, общаться с творческими людьми!..       – Все это возможно, Ральф! – Стефан заглянул в глаза Рихтера. – Ты даже можешь не менять кардинально свою жизнь. Просто сядь и пиши о том, что тебя волнует. А я сведу тебя с людьми, которые помогут раскрыться твоему таланту и обеспечат тебе успех.       – Ты можешь? – искренне удивился Рихтер и вдруг помрачнел. – Конечно, ты можешь все…       – У тебя есть готовые произведения, которые можно показать специалистам?       – Готовые – есть. Те, которые можно было бы показать, – нет.       – Ты считаешь, что недостаточно хорошо пишешь?       – Я пишу достаточно хорошо о чрезвычайно плохих вещах. Я не могу открыто писать о том, что меня волнует.       – Ты можешь использовать псевдоним. Что бы ты не предлагал, всегда найдется тот, кому это понравится.       – Но это не понравится тебе!       – Не бери меня в расчет, – отмахнулся Краус. – На самом деле ты не знаешь меня.       – Ты тоже меня не знаешь, – печально сказал Ральф.       – Ну, это дело поправимое! – улыбнулся Стефан. – Уж теперь-то ты не пропадешь, я надеюсь? Будем общаться?       – Безусловно! – губы Рихтера скривились в усмешке.       Ральф засунул руку в карман пиджака, потом в карман брюк и обреченно вздохнул.       – Видимо, потерял телефон. Это на меня похоже. Можно воспользоваться твоим?       Краус с готовностью протянул другу смартфон.       – iPhone 12 Pro? – хмыкнул Ральф. – Я думал, ты беднее и умнее.       – Это подарок, – насупился Стефан.       – О качествах дарителя промолчу, – ухмыльнулся Рихтер. – Я выйду, позвоню супруге.       Краус сдержанно кивнул. Вскоре Ральф вернулся заметно повеселевшим.       – Спасибо! – он отдал Стефану телефон, и Краус засунул его в карман. – Прокатимся? У меня мало времени. Сам понимаешь – семья, работа.       – Да, конечно, – Краус встал из-за стола, и друзья молча прошли к машине.       – Куда поедем? – спросил Стефан, усаживаясь рядом с водителем.       – В Пассау.       Лицо Стефана прояснилось.       – Ты помнишь! – улыбаясь, сказал он.       Рихтер бросил на друга холодный испытывающий взгляд, и губы его дрогнули.       – Я так нуждался в тебе, Стеф! – хрипло сказал Ральф.       – Я здесь! Я всегда буду с тобой! – Краус ободряюще улыбнулся другу и накрыл ладонью его большую дрожащую руку, лежащую на руле.       – Я знаю! – усмехнулся Рихтер и нажал на газ.             

***

             Кениг сидел перед включенным ноутбуком Стефана и смотрел поверх экрана в окно. Весна наконец вступила в свои права. Птицы щебетали на все лады в ветвях старой березы, распустившей нежно-зеленые косы на фоне безоблачного неба. Юрзеф закрыл глаза, подставляя солнечным лучам лицо. Хотелось расслабиться, забыться, раствориться в ласковом тепле, но он не мог. В памяти всплывал похожий золотой день в Кельне, когда он сделал Стефана своим, и томительно-щемящая тоска по наполненному красками прошлому овладевала им. И он, и Краус были тогда совсем другими. Ради Стефана он изжил почти все дурное и опасное в своей натуре, но незаметно потерял сам себя.       Стефан это знал. Он чувствовал, как угасает в Юрзефе огонь, и расправлял плечи. Но приобретенная свобода его тяготила – Краус не умел распоряжаться ею и метался в поисках новых впечатлений. Ему нужна была сильная рука. Но чем лучше Юрзеф узнавал его, тем сложнее ему было Краусом руководить. Кениг понимал, что не заслуживает полной власти над этим человеком, что никто не вправе распоряжаться его прекрасным телом и трепетным сердцем.       Изредка, когда Стефан слишком открыто дерзил ему, Кениг напоминал партнеру его место. Однако на смену азарту и возбуждению приходили бесконечные угрызения совести. Юрзеф уже не знал, чего хочет Краус, чего хочет он сам. Им овладевало дикое отчаяние, от которого хотелось спрятаться в чаще леса и выть, пока не пропадет голос.       Кенигу всегда казалось, что нужно сделать еще один, последний рывок, чтобы стать счастливым, а потом еще и еще. Не кончались испытания, не исчезали трудности, не наступало удовлетворение. Унылый, леденящий душу страх потерять Крауса иногда вводил его в оцепенение. Это был порочный круг: чем больше Юрзеф боялся, тем больше Стефан отдалялся от него. Краус, с детства окруженный любящими родственниками и приятелями, просто не понимал, каким беззащитным и безвольным чувствует себя одиночка перед любимым человеком.       Кениг по привычке проверил соцсети и мессенджеры Стефана. Переписка с многочисленными знакомыми была полной и вполне безобидной. Краус быстро научился спокойно относить к дотошным проверкам своей добропорядочности и никогда не удалял сообщения, фотографии или диалоги, чтобы лишний раз не раздражать Кенига.       Юрзеф искал, но не нашел среди виртуальных друзей Стефана Ральфа Рихтера. Кенига беспокоило, что он никогда не слышал об этом школьном друге Крауса, поскольку Стефан часто и подробно рассказывал об учителях, одноклассниках, детских увлечениях и впечатлениях юности.       Кенигу очень хотелось посмотреть на Рихтера, но он не вышел из машины. Ярко-красный цвет автомобиля укрепил уверенность Юрзефа в том, что Ральф – пижон. Номер был обычным, но Кениг неосознанно запомнил его. Всевозможные мелочи, связанные со Стефаном, надолго застревали в его в памяти и временами мучали Кенига.       Прошло уже больше получаса с тех пор, как Стефан уехал, но Кениг не мог заставить себя встать и пойти в мастерскую. Он сидел и сидел за столом, снедаемый волнением, и смотрел в окно.       Осознав, что не сможет работать до возвращения Крауса, Юрзеф зашел в поисковик и набрал «Ральф Рихтер». Запросу соответствовало множество ссылок, связанных с авиацией, но Кенига заинтересовала утренняя новость от дрезденского интернет-издания. В статье сообщалось, что жена Ральфа Рихтера, руководителя местного аэропорта, была обнаружена родителями в собственном доме мертвой. Многочисленные повреждения на трупе свидетельствовали о насильственной смерти. Ральф Рихтер, следы крови которого также были найдены в доме, был объявлен в розыск как жертва нападения неизвестных. Основной рабочей версией полиции, учитывая исчезновение наличных денег, драгоценностей и машины фрау Рихтер, было вооруженное ограбление.       Кениг встал и прошелся взад-вперед по комнате. Почему Рихтер свободно колесит по Германии в подобных обстоятельствах? Неужели он до сих пор не знает о случившемся с супругой? Отчего он не дома или на работе? И почему именно сегодня после стольких лет ему понадобился Стефан?       Юрзеф набрал Крауса. Абонент был вне зоны доступа. В душе Кенига зашевелился липкий, черный ужас. Юрзеф зашел в программу слежения, которую он втайне установил на телефон Стефана. Согласно GPS-данным, Краус находился в кафе неподалеку, в котором они иногда ужинали по пятницам. Кениг позвонил по указанному на сайте заведения номеру и попросил пригласить к телефону Стефана. Администратор сообщил, что Крауса в кафе нет.       Юрзеф почувствовал, как у него немеют руки. Он сел за ноутбук и начал одну за другой просматривать статьи, посвященные Рихтеру, в поисках хоть какой-то подсказки. Похоже, у Ральфа была безупречная репутация. Лицо крупной компании, инженер по образованию, приглашенный преподаватель нескольких технических университетов, полиглот, известный филантроп, образцовый муж и отец. Какое же несчастье постигло Рихтера, и как с этим связан Стефан?       Кениг открыл галерею с изображениями, и им овладело тягостное беспокойство, смешанное с мучительной ревностью. На ранних фото Рихтера Юрзеф будто бы видел улучшенную версию себя. Казалось, скульптор эпохи Возрождения в назидание несчастному грешнику изобразил измученного, издерганного, угловатого наркомана в образе Аполлона. Юрзефа душила обида и разочарование. Пожалуй, так он мог бы выглядеть, если бы спал в детстве в теплой постели, а не на загаженном тряпье, питался здоровой пищей, а не объедками фаст-фуда, и тренировался в спортзале, а не угождал извращенцам.       Молчание Стефана стало понятным и еще более удручающим. Осознавал ли он, что остановил своей выбор на неудачной копии человека, которого знал и без сомнения любил много лет назад? Догадывался ли об этом сходстве сам Рихтер? И что он чувствовал к Краусу?       Кениг встал, подошел к книжному шкафу и достал с верхней полки небольшой футляр. Казалось, Стефан забыл о привезенном пистолете, едва переступив порог этого дома. Но Юрзеф постоянно помнил о нем. В глубине души он всегда знал, что они непременно рано или поздно воспользуются этим оружием.       Кениг убедился, что магазин полон, проверил затвор и засунул старенький Вальтер за пояс джинсов. Он лично встретится с Рихтером и выбьет из него правду, чего бы ему это не стоило. Безусловно, отощавший и депрессивный бывший рокер уступает холеному Ральфу в силе. Но Юрзеф привык крепко держаться за жизнь и драться за свое с самыми хитрыми и бесстрашными противниками. Он не уступит Стефана. Он будет сражаться за единственное сокровище, доставшееся ему таким трудом, до последнего вздоха. Без сомнения, в припадке ярости Кениг сможет одолеть любого человека голыми руками. Но пистолет в беседе с Рихтером может стать важным аргументом. Ведь в отличии от Крауса, Юрзеф из собственного опыта точно знал, что самых уважаемых людей стоит опасаться больше всего.             

***

            Когда Кениг вышел во двор, чтобы выгнать из гаража свой ржавый фольксваген, перед домом остановилась полицейская машина. Юрзеф напряженно замер у крыльца, бессознательно потянувшись к пистолету. Отношения с полицией у него никогда не складывались. Служители закона сейчас могли либо арестовать Кенига, неожиданно раскрыв его маскировку, либо сообщить плохие новости о Стефане. При любом раскладе пустить себе пулю в лоб было бы неплохим выходом.       Из авто выскочил невысокий полицейский и бросился прямиком к Юрзефу.       – Где Стефан? – закричал он, на ходу выхватив из кобуры пистолет.       Кениг всмотрелся в исполосованное шрамами смуглое лицо офицера и усмехнулся.       – Не твое дело, щенок! Отвали, я спешу!       – Его телефон выключен! Стефан никогда так не поступает, даже на концертах! – Флориан схватил Кенига за грудки. – Что ты с ним сделал, мразь?!       – Сегодня ночью? Или поведать в хронологическом порядке? – невозмутимо уточнил Кениг. – Хочешь больше грязных деталей?       Шмидт зарычал и бросил Юрзефа на землю, наставив на него пистолет.       – Я кончу тебя прямо сейчас, и будь что будет! – гаркнул он. – Давно надо было это сделать!       – Надо было! – устало согласился Кениг, неспешно поднимаясь на ноги. Он подошел к дрожащему от негодования полицейскому на расстояние вытянутой руки, упершись грудью в дуло. – Стреляй! Все равно ты его не получишь!       Губы Флориана искривились в печальной усмешке.       – Знаю!       Он неожиданно взмахнул левой рукой, рубанув ребром ладони шею Юрзефа чуть ниже уха. Задохнувшись, Кениг упал к ногам противника. Перед глазами его потемнело. Юрзеф с трудом встал на колени и удивленно взглянул на Шмидта.       – А мы похожи! – сипло сказал он.       – Нет! – рявкнул Флориан. – Говори, где Стефан!       – Не знаю!       – Лжешь! – Шмидт наотмашь ударил Кенига по лицу зажатым в ладони пистолетом.       Юрзеф сплюнул кровь и прохрипел:       – Тебе повезло, что я поклялся…       Офицер склонился над Кенигом, и Юрзеф инстинктивно зажмурился: должно быть, сейчас Шмидт схватит его за волосы и размозжит голову об асфальт. Но Флориан, вцепившись в окровавленную рубашку мужчины, вдруг жалобно прошептал:       – Пожалуйста! Прошу тебя, скажи!       Кениг внимательно посмотрел на Шмидта и произнес:       – Я все расскажу. Ты можешь мне помочь. Ты должен помочь!              Флориан выключил рацию и с ненавистью взглянул на Кенига, вытирающего лицо влажными салфетками.       – Ты все слышал, урод. Машина взята в прокат. В последний раз камеры засекли ее на выезде из Регенсбурга. Куда они движутся?       – Понятия не имею!       Юрзеф прижимал салфетку к рассеченной скуле, глядя на пролетающие мимо машины голые деревья.       – Что делать?! Думай, козлина! – воскликнул Шмидт, толкнув спутника локтем.       – Завали хавальник, недомерок! – Кениг достал из кармана куртки старенький телефон, набрал номер и включил громкую связь.       – Привет, Юрзеф! – зазвучал из потрескивающего динамика веселый женский голос. – Как дела?       – Здравствуй, Грета. Спасибо, терпимо, – скривился Кениг. – Можешь уделить мне пару минут?       – Да, конечно! Мы как раз вышли на прогулку. Погода сегодня чудесная! Карл попросил…       – Прости, я спешу! – прервал щебетание девушки Юрзеф. – Ты помнишь школьных друзей Стефана?       – Ну да, вроде… А что?       – Знаешь Ральфа Рихтера?       – Знаю! – девушка помолчала и встревоженно спросила: – Что случилось?       – А что могло случиться? – Флориан и Юрзеф переглянулись.       – Ох, Юрзеф! Не к добру ты про него спрашиваешь! Я должна сначала поговорить со Стефом!       – Ты не сможешь сейчас с ним поговорить, а мне очень нужна информация!       – Почему?! Где Стеф?!       – Пытаюсь выяснить, – вздохнул Кениг. – Утром Рихтер пригласил Стефана на встречу. Я не знаю, где они. Телефон у Стефана отключен. Я беспокоюсь. Скажи, мне стоит переживать?       Девушка шумно дышала в трубку.       – Грета!       – Юрзеф! – Грета замялась и прокашлялась. – Юрзеф, ты только не горячись, ладно? Стеф не предаст тебя, я уверена! Он очень тебя любит!       – А Рихтера? – заставил себя спросить девушку Кениг, украдкой взглянув на напряженного Флориана.       – Я не знаю! Не знаю, что между ними было! – затараторила Грета. – В школе Стеф и Ральф были неразлучны. Но однажды Стеф навестил его во время учебы в Дрездене и после возвращения никогда больше о нем не вспоминал. Я старалась не думать о причине их разрыва. Мне казалось, что это к лучшему.       Юрзеф помрачнел и сжал телефон с такой силой, что лопнувший экран затрещал.       – Я знаю, что они покинули Регенсбург, – выдавил Кениг. – Куда они могли поехать?       – А где этот Регенсбург? – спросила девушка. – Я не сильна в географии. Что там поблизости?       – Нюрнберг, Ингольштадт, Аусбург, Мюнхен, Пассау… – автоматически ответил Шмидт.       – Пассау! Точно, Пассау! – вскрикнула Грета. – Там жил дедушка Ральфа. Рихтер постоянно гостил у него летом и брал с собой Стефа.       – Ты уверена?       – Абсолютно! Стеф называл Пассау городом трех рек! Его поразило, что в месте их слияния вода окрашена сразу в три цвета – зеленый, коричневый и черный. Как же это называется?..       – Драйфлюссек, – подсказал Флориан, нажимая на газ. – Я был там на экскурсии. Где жил дедушка?       – За городом, на берегу Дуная. Рядом был какой-то заповедник.       – Трасса 388, – сказал полицейский, взглянув на карту. – Спасибо!       – Юрзеф, ты слышишь? – спросила Грета. – Юрзеф, пожалуйста, не сомневайся в Стефане!       – Я постараюсь, – сдавленно ответил Кениг и отключился.       Он спрятал телефон и вызывающе посмотрел на Флориана.       – Ну, давай, злорадствуй, вонючий клоп!       Не отрываясь от дороги, Шмидт тихо сказал:       – Сочувствую!       – Себе посочувствуй, выкидыш!       – Чтоб бы сдох, ублюдок!       – После тебя, тварь!       Юрзеф отвернулся к окну и закашлялся, прижав к груди ладонь. Отдышавшись, он взглянул на полицейского и шепотом спросил:       – Как думаешь, с ним все в порядке?       Шмидт молчал, сосредоточенно глядя вперед.       – Все обойдется?! Мы найдем его?!       Флориан бросил на спутника ядовитый взгляд и прошипел:       – Ты виноват. Ты прошляпил Стефана. Если с ним что-то случилось, я тебя пристрелю!       – Обещаешь? – серьезно спросил Кениг.       – Обещаю!             

***

      

Кельн, 2004 год

             Грета сидела на постели брата по-турецки и хрустела чипсами, наблюдая за Стефаном. Юноша сложил в небольшой рюкзак белье, пару сменных брюк и рубашек, зубную щетку, бритвенные принадлежности и заполнил оставшееся место несколькими толстыми книгами.       – Книги зачем? – искренне удивилась Грета.       – Для развлечения.       – А в Дрездене других развлечений нет? – усмехнулась девушка.       – Есть, конечно. Но туда еще нужно доехать.       – Возьми мой МР3-плеер, – предложила Грета. – Зачем тягать лишний груз и портить зрение? Ты слепой, как крот!       – Ничего, буквы и ноты разбираю, мне этого достаточно, – серьезно ответил Стефан и застегнул рюкзак. Он сел рядом с сестрой на кровать и внимательно взглянул на нее.       – Тебя точно можно оставить одну? – обеспокоенно спросил Краус.       – Отец дома.       – Телом, но не душой, – вздохнул Стефан, и сестра согласно закивала.       – Ничего, я справлюсь! – пообещала Грета. – Тебе нужно развеяться. Только… – она с опаской посмотрела на брата. – Зачем ты едешь? Все думали, что ты расстался с Ральфом.       – Расстался? – нахмурился Краус. – С чего вдруг? Ральф просто уехал учиться.       – Ну, ты же не такой… Или… Может, тебе надоело?       – Ты о чем? – уставился на сестру Стефан. – Какой – такой? Что надоело?       – Ты серьезно?! – Грета пораженно смотрела на юношу. – Не шутить?!       – Я категорически не понимаю…       – Боже, Стеееф! – взвыла девушка. – Как можно не заметить?! Да он влюблен в тебя! Э-ге-геееей!       Краус пару минут огорошенно пялился на сестру, а потом отмахнулся и раздраженно фыркнул.       – Чушь! Какая ерунда!       – Ерунда?! – будто ужаленная, подскочила Грета. – Все в школе болтали, что вы – пара! А на прошлой неделе Лесли Майер сказала, что ты ужасно милый и она попробует вернуть тебя в ряды настоящих мужчин!       – Дура! – покраснев, выпалил Стефан.       – Я?!       – Лесли! Да и ты не лучше, если честно! Я вполне нормальный…       – Идиот! Очнись, Стефан! Этот чудило сохнет по тебе много лет! Все эти взгляды, объятия, презенты говорят сами за себя!       – Ральф – мой самый близкий друг!       – Насколько близкий? – испытывающе прищурилась Грета.       – Фу, как тебе не стыдно! – передернулся Краус. Он взглянул на часы и вскочил с кровати. – Мне пора! Но когда я вернусь, мы продолжим этот разговор!       Стефан схватил рюкзак и кинулся к двери.       – Обязательно! Только не наделай глупостей, а то пожалеешь! – закричала ему вдогонку сестра.             

***

      Стефан уселся в кресло и посмотрел в окно. Сгущались тучи, накрапывал нудный дождик. В салоне автобуса застыл удушливый сумрак. Читать было тяжело – из-за отсутствия света вокруг и в его собственной душе.       Юноша крепко обнял рюкзак, стоявший у него на коленях. Так же крепко он обнимет Ральфа, когда друг встретит его на вокзале. Ему будет спокойно и уютно, как и всегда в компании этого человека. Много лет Ральф был одним из столпов, на которых стоял его мир. Пожалуй, только с Ральфом и мамой он никогда не ругался, не злился, не скрытничал. Это была великая роскошь – не притворяться лучшей версией себя, чтобы тебя ценили.       Стефан любил друга всю жизнь, сколько себя помнил. Это была укоренившаяся привычка, естественная потребность, как потребность в пище. Стефан не представлял, что они смогут жить порознь, и никогда не задумывался, как именно надо Ральфа любить.       Краус не сомневался, что Ральф относится к нему с большим уважением и глубокой нежностью. Он отстаивал интересы Стефана куда активнее, чем свои. Он ограждал друга от неприятных людей и опасных событий так рьяно, словно принес сам себе клятву. Он всегда готов был отдать последнее, прийти на помощь днем или ночью, посочувствовать и поддержать. А еще ему очень нравилось касаться Стефана.       Рихтер, к большой гордости отца-неонациста, был истинным арийцем – высоким, широкоплечим блондином с удлиненным лицом, платиновыми густыми волосами и пронзительными зелеными глазами. Ральф профессионально занимался боксом. Унаследованная от отца склонность к полноте вынуждала его соблюдать строгую белковую диету и практически постоянно находиться в движении. Стефан часто сопровождал его на тренировки. Спорт Краус не любил, но ему доставляло удовольствие наблюдать за успехами друга. Обычно Стефан читал, сидя в углу спортзала, и лишь иногда бросал настороженный взгляд на ринг, чтобы убедиться, что Рихтер в порядке.       Стефан знал, что Ральф постоянно живет на пределе душевных и физических сил. Изматывающие тренировки дополнялись бесконечными требованиями родителей. Для фрау Рихтер, ревностной католички, было жизненно необходимо, чтобы Ральф посещал воскресную школу и досконально знал Библию. Герр Рихтер требовал, чтобы сын неукоснительно соблюдал дисциплину, был неизменно опрятен и учился на «отлично».       Ральф был не глуп, но точные науки давались ему с трудом. Он не понимал алгебраических и геометрических задач, как бы Стефан не старался их объяснить. Физика и химия навевали на Рихтера скуку, биология во многом была ему физически противна. Ральф с легкостью овладевал иностранными языками и пытался приобщить к своим занятиям Стефана, но родителям Рихтера, как и другу, это не было особо интересно. И если чета Рихтеров прямо заявляла Ральфу, что гуманитарием ему не быть, то Краус старался поддержать его увлечения. Отличная память выручала Стефана: он мог повторить практически слово в слово любой услышанный или прочитанный текст. Поэтому у Ральфа складывалось мнение, что Краус искренне заинтересован в том, что слушал в пол-уха.       Как Рихтер не старался, ему не удавалось стать лучшим учеником школы. Лидировал всегда Краус, и Стефану иногда казалось, что будь на его месте кто-то другой, Ральф давно бы уже вышиб ему мозги. Боксер не был задирой, но каждый, по его мнению, должен был знать свое место. Рихтер никогда не упускал возможности показать не только сверстникам, но и старшим свое интеллектуальное превосходство и отнюдь не гнушался демонстрацией физической силы.       Однажды, застав друга дремающим над учебником, Краус умышленно допустил несколько грубых ошибок в итоговом тесте по физике. Неудовлетворительная отметка «гениального Крауса» быстро стала предметом дискуссии учителей и учеников. После занятий Рихтер размашисто подошел к Стефану и свысока посмотрел на него так, что у Крауса подкосились ноги. Стефан не сомневался, что Ральф сейчас хотел и мог бы искалечить приятеля одним ударом. «Я горжусь тобой, – тихо сказал Рихтер. – Мне не стыдно быть вторым. Никогда так больше не делай!» Он быстро заключил Крауса в стальные объятия и как ни в чем не бывало двинулся дальше по коридору к поджидающим его одноклассникам. Стефан каждой клеточкой своего тела почувствовал, что в этом жесте не было ни капли тепла, лишь демонстрация силы – силы выбирать себе подопечных и собственное место в общественной иерархии.       После этого происшествия Краус никогда больше не пытался в чем-либо подыграть Рихтеру. Во-первых, Ральф был старше на два года, значительно крупнее и сильнее, хорошо учился и возглавлял школьное волонтерское движение. А еще Рихтер был вспыльчивым, мстительным и невероятно упрямым. Все старшеклассники волей-неволей оглядывались на него. И если бы Ральф вздумал проучить друга, он с легкостью настроил бы против Стефана всю школу. Потерять расположение Рихтера означало социальную смерть, а возможно, и физическую, если бы Ральф вызвал его на поединок. Краусу стыдно было признаться даже самому себе, но в глубине души он побаивался друга.       Во-вторых, Стефану было искренне жаль Рихтера. Он прекрасно понимал, последствием какой колоссальной моральной работы было смирение Ральфа. Осознанно уступая другу лидерскую позицию, Рихтер наступал на горло не только собственной, но и фамильной гордыне. Это был великолепный подарок, от которого Краус не имел права отказаться. Да, по большому счету, и не хотел. Стефан испытывал странное, несколько болезненное удовольствие от того, что этот популярный, породистый, сильный человек всюду следовал за ним и опекал его.       Только сейчас, после слов Греты, Краус смог правильно истолковать взгляды и перешептывания, повсюду сопровождавшие друзей. Лишь сегодня ему стало понятно, почему так бесили Ральфа девчонки, излишне настойчиво приглашавшие его на выпускной бал, и почему соседский мальчишка, насмешливо предложивший Рихтеру поднести его учебники вместе с книгами Стефана до школы, уже после первой перемены отправился домой с разбитым носом. Должно быть, счастливое неведение друга стоило Рихтеру огромного труда.       Скорее всего, Грета и все остальные не правы. Стефан был самого высокого мнения о своем интеллекте и прозорливости, следовательно, он не мог допустить, что упустил из виду влюбленность друга. Кроме того, Стефан был высокого мнения о Ральфе, а нетрадиционная ориентация в его представлении никак не вязалась с образом атлета, отличника и наследника аса Люфтваффе. Но что делать, если все эти глупцы правы? Что делать, если все эти глупцы умнее его, умнее их двоих?!       Внезапно оказаться слепцом и невеждой было довольно страшно и унизительно. Но стать «девушкой» Рихтера – куда страшнее и унизительнее. Краусу предстояло провести с Ральфом выходные в его съемной квартире. Наедине со взрослым, самостоятельным мужчиной, которого он не видел уже больше года и которого, возможно, никогда не знал до конца. Как поведет себя Рихтер вдали от дома, от родителей с их бесконечными запретами? И как вести себя Стефану?       Краус никогда не думал о друге как о возможном партнере. Он никогда не позволил бы себе в отношении Ральфа неподобающие мысли, вызывающее поведение, неосторожные слова и прикосновения. А еще он никогда не смог бы обидеть Рихтера, оттолкнуть, подвести. И отказать.       Осознав это, Стефан задрожал от ужаса и возбуждения. Да, он не сможет отказать, черт побери! Хорошо это или плохо, но они с Ральфом привыкли во всем помогать и угождать друг другу с полуслова, с полувзгляда, с полумысли. Рихтер был единственным человеком, который беспрекословно слушался Стефана, который безгранично ему доверял. Если бы Краус попросил друга кого-то убить, Ральф сделал бы это без колебаний. Стефан должен был вести себя соответственно. Он обязан выполнить любую просьбу Рихтера, чего бы это ему не стоило и к чему бы это не привело.       Автобус затормозил и плавно остановился. Стефан взглянул в окно и сразу увидел на платформе Ральфа. Занятый собственными мыслями, Краус не заметил, как преодолел далекий путь. Он встал, накинул на плечи рюкзак и двинулся к выходу. Рихтер стоял у самых ступенек. Он широко улыбался и протягивал к другу руки. Глаза его сияли неподдельной радостью.       Стефан сглотнул комок страха, застрявший у него в горле. Ральф красив, умен, добр. Ральфу можно доверять. Ральф достоин счастья и жертвы. Краус зажмурился и сделал шаг вперед. Сильные руки подхватили его и подняли вверх. Рихтер обнимал его, приподняв над асфальтом.       – Как я рад тебе, Стеф! – воскликнул Ральф.       – А я – тебе! – прошептал Краус, уткнувшись в шею друга.              Друзья промокли до нитки, пока добрались до многоэтажки неподалеку от Технического университета Дрездена, в котором Ральф получал квалификацию инженера на транспортном факультете. Вытирая с лица капли дождя, Рихтер открыл дверь и жестом пригласил Стефана войти.       Маленькая теплая студия была ярко освещена. Краус оставил рюкзак у двери, разулся и прошел к большому дивану. Под окном стоял письменный стол, заваленный учебниками и чертежами. В углу на кресле лежал теплый халат и «Доктор Фаустус». Стефану будет здесь комфортно – гостить и жить после выпуска из школы. Они никогда не обсуждали это, но Краус намеревался поступать в Музыкальный университет Карла Марии фон Вебера. Само собой разумелось, что остановится он у Рихтера.       – Что стоишь? Раздевайся! – скомандовал Ральф.       Краус вздрогнул. Не глядя на друга, он быстро снял куртку, свитер и принялся за брюки.       – Не хочешь вымыть руки и переодеться в ванной? – Рихтер обеспокоенно смотрел на смущенного юношу, тщетно пытающегося трясущимися руками стянуть ремень. – Можешь принять душ, если хочешь. Мне кажется, ты замерз.       Стефан кивнул. Он вытащил из рюкзака пакет с пижамой и тапочками, прошел в ванну, включил воду в душе и, не раздеваясь, сел на унитаз, обхватив голову руками.       Какой идиот! Он не должен беспокоить Ральфа, показывать ему свой страх и волнение! Возможно, Рихтер не заинтересован в нем. Возможно, все обойдется. Нельзя паниковать раньше времени!       Краус помыл руки и переоделся. Он вышел из ванны и сел за стол, уставившись на книги.       – Ты оставил одежду на полу! – закричал Ральф. – Мне закинуть ее в стирку?       – Дддаа! – протянул Стефан. Он прошел к ванной и заглянул в комнату. Ральф как раз загружал стиральную машину.       – Ты же просто забыл свои вещи, правда? – улыбнулся Рихтер. – Стеф, я боялся, что ты заедешь в Сеул вместо Дрездена. Тебе стоит быть внимательнее!       Краус улыбнулся в ответ и кивнул.       – Сегодня мы побудем дома, – сказал Ральф, двинувшись на кухню. Стефан молча последовал за ним. – Очевидно, ты устал, а на улице льет как из ведра. Так что лучше я проведу экскурсию завтра. Ты не возражаешь?       – Хорошо.       – Отдохни, а я приготовлю закуски. Любишь сыр фри?       Стефан пожал плечами. Он сел на диван, обхватив колени руками, и устремил взгляд на хлопочущего друга. Ральф быстро перемещался по маленькой кухне, ловко орудовал утварью и увлеченно болтал. Об учебе, приятелях – старых и новых, о Дрездене. Видимо, ему здесь нравилось. И отсутствия Стефана в своей жизни Рихтер, похоже, не замечал.       Неожиданно Краус обнаружил в Ральфе множество черт, типичных для герр Рихтера. Молодой человек так же самоуверенно кивал сам себе, что-то доказывая, так же щурил светлые глаза, внимательно поглядывая на собеседника, так же улыбался уголком рта, вспомнив удачную шутку. Стефану казалось, что Ральф того и гляди заговорит о Мессершмиттах, Восточном фронте, обороне Рейха, мятежах в Шахтах и широких перспективах расовой теории. Но Ральф заговорил об искусстве, и у Стефана несколько отлегло от сердца.       Наконец Рихтер поставил на столик перед диваном тарелки с едой, упаковку эля, стаканы и включил ноутбук. Он сел рядом с Краусом, положил руку ему на колено, грустно взглянул на друга и сказал:       – Ты изменился, Стеф. Стал таким тихим, печальным, бледным. Мне очень жаль твою маму. Догадываюсь, как тяжело пришлось тебе, вам всем. Прости, что меня не было рядом! Мысленно я всегда с тобой. Всегда, Стеф!..       – Спасибо! – выдавил Краус и пожал руку друга. – Ничего, я это переживу! Я все переживу!       – Конечно! Несмотря на внешнюю хрупкость, ты очень сильный человек! – ободряюще улыбнулся Ральф. Он открыл бутылку эля и протянул Стефану. – Выпьешь?       Краус опешил. В школе Рихтер был ярым противником алкоголя. Он никогда не употреблял спиртного и запрещал пить Стефану.       – Как же твоя спортивная диета?       – Я ушел из бокса, – без сожаления ответил Ральф.       – А в ад не боишься попасть? – не удержался от колкости Краус, вспомнив наставления фрау Рихтер.       – Я уже в аду! – усмехнулся Рихтер и сделал жадный глоток. – «Я считаю, что алкоголь, принятый в достаточном количестве, может вызвать все симптомы опьянения». Ты согласен с Уайльдом?       Краус испытывающее посмотрел на друга, и Ральф отвел взгляд.       – Я выпью! – решительно сказал Стефан.       Пожалуй, стоило хорошенько набраться, чтобы прогнать страх или покориться ему. Им обоим, вероятно, следовало сегодня напиться.       Рихтер включил «Достучаться до небес» и принялся за сыр фри. Краус пригубил эль. Напиток оказался очень вкусным и легким. Стефан с удовольствием выпил целую бутылку, и лишь спустя какое-то время ощутил дикую усталость, смешанную с грустью.       Краус взглянул на Ральфа. Он с явным интересом смотрел фильм и жевал колбаски. Рядом с ним стояли три пустые бутылки, но Рихтер выглядел совершенно трезвым.       Стефан сам открыл вторую бутылку и присосался к горлышку. Уже после нескольких глотков он почувствовал во всем теле тепло, невероятную легкость и прилив бодрости. Краусу немедленно захотелось поделиться с другом впечатлениями от прочитанного недавно Мориака, восторгом от звучания флейты – нового инструмента, которым он решил самостоятельно овладеть после смерти матери, и выразить свою безграничную любовь к другу.       Краус тут же принялся болтать, перебивая персонажей фильма. Ральф удивленно вскинул бровь, потом улыбнулся и выключил звук. Он терпеливо кивал и поддакивал активно жестикулирующему Стефану, который, видимо, решил в сжатые сроки детально посвятить друга в события минувшего года.       Краусу стало невыносимо жарко. Он стянул футболку, схватил со стола еще одну бутылку, открыл ее и поднес к губам.       – Думаю, тебе достаточно! – спокойно, но властно сказал Рихтер.       – Боишься, что я перестану владеть собой? – хихикнул Стефан. – Или ты перестанешь?..       – Боюсь, – серьезно ответил Ральф.       – А ты не бойся! – Краус открыл бутылку и залпом выпил половину эля.       Перед глазами все поплыло. Стефана вырвало. Он качнулся, загреб пальцами воздух, сослепу пытаясь вцепиться в халат Ральфа, и рухнул на диван.       Через несколько минут он почувствовал, что Рихтер вытер ему лицо и грудь, взял на руки и куда-то двинулся. Видимо, Ральф понес его в спальню. Уложив друга на кровать, Рихтер стащил его пижамные штаны.       – Ральф!.. Ральф, не навреди мне! – простонал Стефан, полусонно обнимая Рихтера за плечи.       – Я постараюсь, – прошептал Ральф, и Краус провалился в непроглядную темноту.              Дождь оглушительно барабанил по подоконнику. Краус поморщился и открыл глаза.       С трудом сфокусировав взгляд на висящей над кроватью люстре, Стефан несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Он попытался пошевелиться, но тело было словно ватное. От отвратительного привкуса во рту возникали дикие мысли о съеденной вчера по пьяни мертвечине.       – Ну, с добрым утром! – веселый голос Ральфа резанул по ушам так, что заболела голова. – Поздравляю с первым похмельем!       Краус повернул голову. Ральф лежал рядом с ним на кровати поверх одеяла и листал книгу.       – Читал Йейтса?       – Нет, – хрипло ответил Стефан.       – Хочешь послушать?       Краус кивнул.       – «Хотя любима, как луна,       Красот убийственных среди,       Она ходила и краснела,       И попадалась на пути,       Пока не понял: это тело –       Сплошное сердце во плоти.       Но лишь коснулся я груди,       Нашел я камень там на дне,       Чего я только ни пытался –       Все было не под силу мне,       Ведь каждая рука – безумец,       Что сонно бродит по луне.       Ее улыбкою сражен,       Я оставался, как дурак,       Туда-сюда, как заведенный,       Бродить без мысли просто так –       Вот так блуждают в небе звезды,       Когда луна плывет во мрак».       Краус понятия не имел, чем закончился вчерашний вечер. Он чувствовал себя разбитым, но подобные ощущения, вероятно, были связаны лишь с излишком принятого алкоголя. Если Ральф что-то сделал с ним, то сделал это очень аккуратно. Стефану вдруг стало до слез досадно, что он не запомнил этой ночи. И еще горше от того, что ничего, похоже, и не было.       Рихтер перевел взгляд на Крауса и нахмурился.       – Что такое? – встревоженно спросил он.       – Я тебя вчера… не обидел? – едва слышно спросил Стефан.       Ральф слабо улыбнулся.       – Нет, Стеф. Ты обидел мой диван и журнальный столик, а еще свои штаны, но они все мужественно стерпели.       – Прости, пожалуйста! – всхлипнул Краус. – Мне очень стыдно!       – Не бери в голову! – отмахнулся Рихтер. – С кем не бывает?!       – Со мной! Со мной ничего подобного не бывает, ты же знаешь! – вздохнул Стефан. – Мне очень неприятно, что ты увидел меня таким!       – А мне очень приятно, что я просто тебя увидел – все равно, в каком виде! – усмехнулся Ральф. – Я не хочу, чтобы ты стыдился произошедшего, стыдился своей слабости. Только истинный друг может по достоинству оценить беззащитную прелесть твоей наготы.       Краус кивнул и устало прикрыл глаза.       – Я хочу, чтобы ты поел, – сказал Ральф. – Что тебе принести?       – Воды, пожалуйста, – тихо ответил Стефан. – Есть не могу, прости.       Рихтер вышел из спальни и через пару минут вернулся со стаканом минералки. Краус сделал несколько глотков и благодарно кивнул.       – Я могу еще чем-то тебе помочь?       Краус откинулся на высокую подушку, натянул до подбородка одеяло и прошептал:       – Почитай!       Рихтер присел на край кровати и взял книгу.       – «Скупее, сердце, будь в любви:       Те женщины, которым в дар       Откроешь ты свой вечный жар,       Богатства высмеют твои.       Их поцелуи холодят,       А прелесть, что ласкает взгляд,       Развеется, как легкий дым.       Ах, сердце, будь всегда скупым,       Всё лгут прекрасные уста,       Игра любовная проста:       На пораженье обречен,       Кто ослеплен и оглушен.       Расщедришься – твоя беда,       Погибнешь, сердце, навсегда».              Поскольку Стефан смог прийти в себя лишь после полудня, прогулка по городу выдалась несколько скомканной. Друзья поспешно посетили Террасу Брюля, Дрезденский замок и буквально промчались по Цвингеру. После обеда в какой-то закусочной Рихтер потащил гостя в Галерею старых мастеров. На «Лоэнгрина» в Оперу Земпера Стефан приплелся полумертвым.       Ральф был не на шутку встревожен предобморочным состоянием Крауса. Он то и дело поглядывал на друга и незаметно поддерживал его под локоть. Однако, к огромной радости Рихтера, первые звуки оперы оказали на Стефана чудодейственное воздействие. Он выпрямился в кресле и подался вперед, жадно наблюдая за действием на сцене.       Стефан и впрямь почувствовал облегчение. В мире классической музыки, великолепном и строгом, он ощущал невероятную выразительность и ясность бытия. Краус становился неотъемлемой частью мелодии и следовал за ее упругими волнами в неведомые страны, где добро было логичным, очевидным и естественным.       Наслаждаясь пением Лоэнгрина, Стефан закрыл глаза. В воображении Крауса у рыцаря Грааля было лицо Ральфа. Внезапно Стефан понял, что к их чудесной дружбе нечего добавить. И если он, как Эльза, под влиянием глупцов и недоброжелателей задаст Лоэнгрину единственный запретный вопрос, он разрушит сказку, созданную Рихтером. Стефану не нужна была правда, ему нужно было счастье. Нужен был друг, какими бы не были его чувства и намерения.       Домой Краус вернулся заметно отдохнувшим, повеселевшим и умиротворенным. Он помог Ральфу приготовить ужин и с тарелкой в руках расположился за стойкой на кухне, куда теперь переместился ноутбук.       – Требую вечерний киносеанс! – воскликнул он.       Рихтер сел рядом с ним на высокую табуретку и включил фильм.       – Смотрел «Полное затмение»?       Стефан замотал головой.       – Ну, погляди! – хитро усмехнулся Ральф.       Уже через пол часа просмотра достигнутое с таким трудом спокойствие Стефана начало трещать под накалом экранных страстей. К концу фильма Краус чувствовал себя совершенно раздавленным.       Дождавшись титров, Рихтер нажал на паузу и оценивающе посмотрел на друга.       – Что скажешь? – ледяным голосом спросил он.       Стефан боялся, что начнет заикаться от волнения, поэтому молча таращился на друга. Зачем Ральф показал ему этот фильм? Что он желает услышать? И что Краус на самом деле хочет сказать?       – Мне жаль этих людей, – наконец выдавил Стефан.       – Жаль? – нахмурился Рихтер. – Жалость – худшее, что один хороший человек может предложить другому. В целом, это удел слабых натур.       – Каков же удел сильных натур, на твой взгляд?       – Любовь или ненависть.       – А если ни то, ни другое не приемлемо?       – Остается только отречение! Мы должны оставаться достойными людьми при любых обстоятельствах, верно? – менторским тоном сказал Ральф.       Неожиданно Стефана осенило: Рихтер испытывает его! Вероятно, он где-то услышал про друга чушь, подобную той, которую обрушила на брата Грета. Ральф хочет убедиться, что Краус нормальный, что их отношения вне опасности. А значит, Стефан должен приложить максимум усилий, чтобы сохранить покой Рихтера и их многолетнюю дружбу.       – Безусловно, ты прав! – бодро ответил Краус. – Подобные уступки своим дурным наклонностям отвратительны и унижают человека! Я считаю, что персонажей опьянила не любовь, а вседозволенность! Любовь – чистое, моральное чувство. Она не должна приносить страдания и вести к позору.       Ральф недоверчиво прищурился.       – Ты бы предпочел душу или тело любимого человека? – спросил он.       – Душу! – честно ответил Стефан. – Душа – самое ценное, что мы имеем. Ее целостность и возвышенность – истинное мерило нашей силы.       Рихтер печально улыбнулся и сказал:       – Именно это я и рассчитывал услышать. Сохрани свою душу, Стеф. Я искренне желаю тебе, чтобы твоя любовь всегда была чистой и простой. Чтобы она была счастливой. И чтобы девушка, которую ты полюбишь, заботилась о твоей душе не меньше, чем о теле.       Ральф резко встал и направился в ванную. Краус посидел несколько минут, тупо глядя на погасший экран ноутбука, потом прошел в спальню, лег и погасил верхний свет, оставив включенным ночник.       Стефану казалось, что он сейчас задохнется от стыда и огорчения. Как он мог подумать о Рихтере плохо? Друг никогда не давал ему повода усомниться в своей порядочности! Да и Ральф на проверку оказался не лучше его! С чего он взял, что Стефан имеет на него какие-то виды? Неужели Краус похож на гея?!       Рихтер наконец зашел в спальню и, не включая свет, снял халат, оставшись в боксерках. Стефан обратил внимание, что его плечи, живот и бедра без соблюдения диеты и регулярных тренировок заметно округлились. Но мощью и статью Ральф все еще напоминал титана.       Рихтер бросил взгляд на притаившегося под одеялом друга и устало сказал:       – Диван не высох и дурно пахнет, я переночую здесь.       – Конечно, – кротко ответил Краус. – Доброй ночи!       – Доброй ночи!       Ральф укрылся шерстяным пледом, отвернулся к окну и замер.       Стефан лежал неподвижно, вытянувшись струной. Хорошо, что Рихтер не видел его, не чувствовал овладевшего им отчаяния. Как он мог допустить низкие, пошлые, отвратительные мысли в отношении друга в свою светлую голову?       Краус редко позволял возбуждению завладеть собой. Он никогда не испытывал влечения к конкретным людям. Его будоражили ситуации – где-то увиденные или лишь возможные, определенные слова, неоднозначные намеки, едва уловимые жесты. Но он прекрасно умел дисциплинировать разум и тело, поэтому проблем у него никогда не возникало.       По крайней мере, так Стефану казалось. Краус был уверен, что он выше животных инстинктов, овладевавших сверстниками. В его семье об интимной жизни никогда не было сказано ни слова. Их с сестрой половое воспитание состояло в беглом прочтении популярной брошюры о размножении млекопитающих, подброшенной мамой в начальной школе. Отец всегда был показательно холоден к матери и всей душой ненавидел публичные проявления чувств. Благодаря этому у Стефана выработалось стойкое отвращение к сексу и всему, с ним связанному. А после пережитого в последние дни он вообще боялся помыслить о близости с кем бы то ни было.       Пожалуй, если бы Ральф знал наверняка, о чем думает его друг, он влепил бы Краусу с воспитательной целью хорошую оплеуху. Безусловно, за свою тупость и распущенность Стефан заслуживал пары пинков или пощечин. Юноша представил, как Рихтер крепко хватает его за плечи и встряхивает, пытаясь отрезвить, а потом сжимает так, что нечем дышать, и им внезапно овладело необъяснимое волнение.       Краусу вдруг захотелось сразиться с Рихтером и оказаться поверженным. Ральф вполне мог бы позволить себе в пылу борьбы выкрутить ему руки, прижав лицом к полу, сдавить горло изгибом локтя, крепко связать и отхлестать отцовским ремнем с армейской пряжкой, отметины от которой он часто видел в детстве на теле друга. Рихтер непременно почувствовал бы, что Стефан заслуживает этой боли, что она нужна ему. Возможно, физические страдания заглушили бы страдания душевные, успокоили, очистили его.       Краус встал и прошел на кухню. Трясущимися руками он налил в стакан из графина воды, сделал пару глотков. Стефан несколько раз присел и отжался, но мучительное желание, овладевшее им, не угасало. Он сел на холодный кафельный пол и представил худую, бледную, истеричную фрау Рихтер, трясущую у него перед носом затасканной Библией. На помощь ей вскоре пришел немногословный герр Краус, сверлящий сына злобным взглядом. Вместе им удалось привести Стефана в чувства. И он, устыдившись справедливых обвинений в порочности, тихо заплакал.       Истинно сказал Уайльд: только пустые люди знают себя. Краус не знал себя и был счастлив. Что же теперь делать? Как жить, если вместе в тысячами мелодий, роем художественных образов и цитат, мириадами звезд, упоением природой и любовью к детям ты наполнен дерьмом, которое нужно скрывать даже от себя самого? Как не отравиться собственным ядом?       Стефан решительно поднялся на ноги и сжал кулаки. Рихтер прав: он морально сильный человек. Краус сможет совладать с собой, забыть о сегодняшней ночи, вырвать из сознания запретные желания. Он должен так поступить ради себя и тех, кого любит.       Краус прокрался в спальню, осторожно лег и выключил свет. Он слышал, как спокойно и глубоко дышит Рихтер. Слава всем мыслимым богам, что его друг избавлен от подобных терзаний!       – Приятных снов, Ральф! – прошептал Стефан. – Отдыхай и ничего не бойся. Я уберегу тебя от своего ада!              Вернувшись с утренней экскурсии по музеям и соборам Дрездена, друзья решили спокойно выпить кофе и обсудить планы на ближайшее будущее. Автобус Стефана отправлялся в пять вечера, поэтому в запасе оставалась еще пара часов.       Но стоило Ральфу подать гостю чашку с арабикой, как в квартире прозвучал язвительный звук звонка. Рихтер бросил недовольный взгляд на дверь и невозмутимо хлебнул кофе.       – Откроешь? – спросил Краус.       – Нет. Я всех предупредил, что занят в выходные.       Звонок зазвенел повторно.       – Может, что-то случилось? – забеспокоился Стефан.       – У нас с тобой ничего случилось, как мне кажется. Остальные меня не волнуют.       В дверь настойчиво постучали.       – Открывай, я знаю, что ты дома! – закричал кто-то из холла.       – Надо открыть! – побледнел Краус.       – Меня беспокоит, с какой готовностью ты выполняешь чужие приказы! – сурово сказал Ральф.       Неизвестный, по-видимому, навалился на дверь всем телом, и она заходила ходуном. Рихтер медленно встал, прошел к двери и рывком открыл ее. Взъерошенный парень в темной толстовке ввалился в квартиру.       – Какого черта тебе надо? – рявкнул Рихтер, поднимая незваного гостя за шиворот.       – Что такое?! – завопил парень, вырываясь. – Зачем телефон выключил? Чего не открываешь? – Он поправил одежду и заглянул Ральфу через плечо. – Я думал, ты с телкой, а ты…       – Я говорил, что у меня будут гости, – отчеканил Рихтер. – Я просил меня не беспокоить!       – Аааа, так это Стеф! – просиял парень. Он обошел Ральфа, приблизился к Краусу и подал ему для приветствия тощую руку. – Я – Генрих, одногруппник Рихтера!       Стефан улыбнулся и пожал протянутую ему ладонь. Генрих отошел на пару шагов и с явным интересом уставился на Крауса.       – Рихтер все уши нам про тебя прожужжал! – заявил парень. – Стеф такой умный, Стеф такой талантливый, Стеф такой интеллигентный! Если бы он не перетрахал всех девчонок на курсе, я бы решил…       – Какого черта тебе надо?! – ледяным тоном повторил Ральф, развернув приятеля к себе лицом.       – Ну, в общем-то, я за бабосиками, – сказал Генрих. – Кто-то из шлюх обокрал меня в четверг в клубе. Не помнишь, как звали ту рыжую?       Ральф молча подошел к шкафу и вытащил из кармана пальто бумажник.       – Сколько?       – Двух сотен пока хватит.       Рихтер подал Генриху четыре купюры.       – Спасибо, дружище! – парень похлопал Ральфа по плечу. – Когда зайдешь? У меня остался твой косячок, помнишь?       Рихтер, стиснув зубы, исподлобья смотрел на него.       – Какой ты сердитый сегодня! – нахмурился Генрих. – Я хотел его скурить, да, видно, не стоит!..       – У тебя все? Тогда убирайся! – прошипел Рихтер.       – Ладно, ладно, ухожу! – гость попятился к двери. Он собрался уже было выходить, но вдруг развернулся и воскликнул. – А, вспомнил! Девчонки на сегодня в силе? Стеф, ты какую хочешь? Или, может, вы сообразите тройничок?       – Пошел вон! – заорал Рихтер.       Он толкнул Генриха в грудь, захлопнул дверь и прижался к ней спиной. Пылающий взгляд его был устремлен на пораженного Стефана, сжавшегося в углу дивана.       – Я должен объясниться! – сказал Ральф и сел рядом с Краусом.       – Не должен, – выдавил Стефан.       Он смотрел на друга полными ужаса и недоумения глазами. Неужели услышанное им от Генриха – правда? И все, что он знал о друге, все, что любил в нем, осталось в прошлом? Каким же глупым, наивным и смешным он выглядел в глазах Рихтера! Стефану захотелось немедленно реабилитироваться, поэтому он добавил:       – Я не осуждаю тебя, Ральф. Уж в отношении девчонок – так точно. Я и сам неплохо провожу время с Лесли Майер. Она большая выдумщица, поэтому с ней никогда не соскучишься.       Рихтер бросил на друга злобный взгляд и недовольно хмыкнул.       – У тебя могло сложиться впечатление, что я веду очень беспорядочную жизнь. Но хочу тебя уверить, что я всегда действую согласно детально продуманному плану!       Стефан заставил себя кивнуть. Рихтер никогда не отличался сдержанностью, и Краус боялся, что друг в порыве гнева может дать волю рукам или еще хуже – прогнать его из дома прямо в пижаме.       – Доказано, что большинство деловых связей приобретается в университете. Генрих – сын одного из топ-менеджеров здешнего аэропорта, в котором мне хотелось бы получить работу. У семьи Генриха также есть знакомые в Технической высшей школе Вильдау, куда я собираюсь поступать на авиационный менеджмент после окончания бакалаврата. Ты знаешь, как я боюсь высоты. Иначе мне не сделать карьеры в авиации.       Ральф помолчал и обреченно вздохнул.       – Обыватели никогда не помогают тем, кто лучше их. Они топят всех, кто возвышается над посредственностью. Поэтому подниматься вверх нужно очень осторожно, не раздражая властьимущих. Чтобы управлять толпой, нужно из нее выйти, понимаешь?       – Понимаю…       – Ничто не сближает людей так, как общие грехи. Поэтому я вожусь с Генрихом и его дружками. Но я не позволяю им руководить собой и никогда не позволю! Не думай, будто мне нравится то, чем я занимаюсь! Это лишь маскировка, способ стать своим среди чужих, ясно?       – Ты волен поступать так, как считаешь нужным, – собравшись с силами, произнес Стефан. – Но мне очень тебя жаль. Пытаться стать лучше – тяжело. Но умышленно становиться хуже, чем ты есть, – еще тяжелее. Это худший вид насилия над собой, как по мне. Жить чужой жизнью, вопреки собственным желаниям, – вот истинное извращение.       – Что ты смыслишь в извращениях и насилии над собой?! – насмешливо спросил Рихтер. – Что ты вообще понимаешь в жизни, образцово-показательный мальчик?! Не смей учить и жалеть меня, Стеф! Не смей думать, будто у тебя есть на это право!       – Да, я ничего не смыслю и ничего не стою, – равнодушно ответил Стефан. – У меня нет на тебя никаких прав. И черт со мной!       Краус допил кофе и отвернулся. Ему вдруг стало невыносимо тяжело смотреть на друга. Нечто подобное он чувствовал на похоронах матери. Стефан не мог заставить себя находиться рядом с останками, пустой и холодной оболочкой некогда великого творения природы, которым он искренне восхищался и которое безоглядно любил. Вот и теперь, сидя рядом с Ральфом, он захлебывался горем утраты и хотел поскорее избавиться от трупа дорогого ему человека.       – Пора собираться! – сказал Краус. Он встал, переоделся и начал поспешно укладывать вещи в рюкзак.       Рихтер молча наблюдал, как друг упаковывается, безвольно распластавшись на диване. Казалось, он выплеснул все свое раздражение и обессилел.       Стефан надел куртку и быстро закинул рюкзак за плечи, не дожидаясь, пока Ральф отнимет его. Но Рихтер, вопреки давней традиции, не попытался помочь Краусу. Он набросил пальто и открыл дверь, выпуская друга из квартиры. Стефан бросил прощальный взгляд на уютную комнату и решительно двинулся к лифту. Он знал, что никогда не вернется в эту квартиру и в Дрезден вообще.             

***

             По дороге к дому Стефан думал о Ральфе. О том, как холодно они попрощались. Как Рихтер, не дождавшись отправления автобуса, строевым шагом двинулся прочь от платформы. Как весело он проведет сегодня вечер в компании гулящих девок, пока Краус будет страдать под Шопена. Будь проклят, Ральф! Будь проклят вместе со всеми Рихтерами и дрезденцами в придачу!       Печаль Крауса захлебнулась гневом. Ну и мерзавец! Неужели именно этого человека – обманщика, развратника и наркомана – он годами превозносил мысленно и вслух? Это ему он готов был отдаться, лишь бы не ранить нежное и гордое сердце лучшего друга? «Мы должны оставаться достойными людьми при любых обстоятельствах!» Да пошел ты к своим шлюхам, урод!       Стефан твердо решил, что больше никогда никому не доверится и не уступит. Никогда никого не полюбит. И никогда не будет счастлив. Впрочем, классическая литература приучила его к мысли, что истинный человек не может жить спокойно и радостно в мире горя и лжи, поэтому Краус не был особо огорчен грозящими ему невзгодами. За свою недолгую жизнь он привык к страданиям. Поскольку избежать боли не удавалось, обнаружить в себе страсть к наслаждению ею было не так уж и плохо.       Стефан открыл дверь своим ключом и тихо прошел в гостиную, сжимая под мышкой сборник сочинений Ницше. Эту книгу он купил неподалеку от автовокзала Дрездена в отместку Рихтеру. Ницше был одним из немногих авторов, которых Ральф считал по-настоящему вредными для читателей. Поэтому Краус решил, что теперь им с Ницше непременно нужно объединиться против Ральфа.       Герр Краус и Грета жевали в звенящей тишине, когда Стефан проскочил мимо столовой. Ему не хотелось общаться с родными, но сестра заметила его и закричала:       – Стеф, привет! Ну, как поездка?       Юноша заглянул в столовую и сказал:       – Я не наделал глупостей, Грета! Но я наверняка пожалею об этом!       Стефан скрылся за дверью. Герр Краус вопросительно посмотрел на дочь.       – У него ничего не поймешь, ты же знаешь! – пожала плечами Грета.       Отец равнодушно кивнул и пригубил вино.             

***

      

Франкония, 2020 год

             Возле заправки Шмидт затормозил и свернул к обочине.       – Ты что делаешь? – удивился Юрзеф, взглянув на приборную панель. – Бак полон на половину!       – Мне нужно выпить кофе. После ночной смены глаза слипаются, – широко зевнул полицейский.       – Нет времени! Давай я поведу!       – Я не позволю преступнику управлять служебной машиной! – категорично ответил Флориан. – Вылезай!       Кениг вышел. Шмидт закрыл автомобиль и направился к магазинчику. Юрзеф пошел рядом с ним.       – Ты ведь тоже преступник, – негромко заметил Кениг. – Знаешь о моей лжи и молчишь ради Стефана.       – Это другое, – сказал Флориан, строго взглянув на собеседника. – Я покрываю хорошего человека, а Стефан – плохого.       – Ты не знаешь его, – с уверенностью бросил Юрзеф.       – А ты знаешь? – прищурился Шмидт.       Кениг промолчал, недовольно цокнув языком. Пока Флориан ругался с кофейным автоматом, не отдающим сдачу, Юрзеф купил пачку сигарет и закурил. Он быстро расправился с одной сигаретой и поджег вторую. Очередная глубокая затяжка вызвала у Кенига сильный приступ сухого кашля. Юрзеф согнулся и, пошатнувшись, сел на бордюр.       – Дыми, дыми больше! – желчно усмехнулся Шмидт. – Да здравствует рак легких!       – Придурок! – прохрипел Кениг. – Это сердечный ка…       Он задохнулся и побледнел. Хватая открытым ртом воздух, Юрзеф дрожащей рукой залез в карман куртки, достал небольшой флакончик и проглотил пару таблеток.       Прикрыв глаза, он неподвижно сидел у края дороги и судорожно дышал.       – Ты не исполняешь? – Флориан внимательно всматривался в его серое, осунувшееся лицо, покрытое испариной. – Может, в больницу?       Юрзеф отрицательно замотал головой.       – Часто такое бывает? – недоверчиво поинтересовался полицейский.       – На людях я еще никогда не терял сознания, – тихо ответил Кениг.       Шмидт сел рядом с ним на бордюр.       – Что с тобой?       Юрзеф с трудом открыл глаза и сказал:       – Запущенная токсическая кардиомиопатия.       – Токсическая? Лаком надышался? – нахмурился Флориан.       Кениг улыбнулся – неожиданно весело и располагающе.       – У людей с большим стажем злоупотребления наркотиками неизбежно страдают внутренние органы, – пояснил он. – В моем случае больше всего поражено сердце.       – Это опасно? – обеспокоенно спросил Шмидт.       – Скажем так: при самом благоприятном раскладе я освобожу тебе дорогу через полгода-год, – спокойно сказал Кениг. – Сердечная недостаточность быстро прогрессирует. Это хорошо. Мне противопоказано все, что я люблю, – вздохнул он.       – Стефан ничего мне не говорил! – пораженно произнес Флориан.       – Стефан не знает. Его причитания свели бы меня в могилу раньше времени, – усмехнулся Юрзеф.       – Как ты можешь?! – ужаснулся Шмидт. – Он имеет право знать!       – Я могу умереть внезапно, – пожал плечами Кениг. – Надеюсь, так и будет. Хочу по возможности уменьшить его страдания.       – Неужели ничего нельзя сделать?!       – Хорошо, что я тебя не убил, – серьезно сказал Кениг. – Когда-то давно ты показался мне очень милым… Если окажется, что Краус мне изменил, мы с тобой замутим. Гарантирую незабываемые ощущения!       – Да чтоб тебя!.. – лицо Флориана исказило неподдельное отвращение.       Юрзеф негромко засмеялся.       – Пора в путь! – он встал и, пошатываясь, двинулся к авто.       – Ты доедешь? – встревоженно заглянул ему в лицо полицейский. – Стефан убьет меня, если ты помрешь у меня в машине!       – Ну, это уже твои проблемы, – усмехнулся Кениг. – Поехали, а там поглядим!              На въезде в Пассау Шмидт спросил у притихшего Юрзефа:       – Тебе легче?       – Немного. От стресса у меня немеют конечности, – проворчал Кениг. – Хорошо бы отвлечься…       – Можем во что-то поиграть, – нерешительно предложил Флориан. – В города, например…       – Ладно. По какому принципу? Давай называть те города, где кого-то поимел, – ухмыльнулся Юрзеф.       Шмидт, прикусив губу, напряженно молчал.       – Что, проиграл? – хищно оскалился Кениг. – Хоть один назовешь?       – Ненавижу тебя! – выдохнул Шмидт.       – Взаимно, – потянулся Юрзеф. – Не люблю играть в города. Я иногда играю со Стефаном, и он всегда выигрывает. Впрочем, как и в любой другой игре. Краус все знает и умеет. Как он меня этим бесит!       Полицейский отрешенно кивнул.       – У него обо всем есть свое мнение, но он постоянно интересуется мнением других, – продолжил Кениг. – Как по мне, это бессмысленно.       – Да, и пытается всем угодить, а это невозможно, – сказал Флориан.       – Он спрашивает совета у всех, кого считает компетентным, и лишь потом принимает решение! Он никогда не слушается меня и не становится в мою защиту без тщательного анализа ситуации!       – Он поддерживает людей, которые этого не достойны!       – Он мечется между крайностями и загоняется по любому поводу!       – Он всем уступает!       – Он выносит мозг!       Мужчины понимающе переглянулись.       – Оказывается, кое в чем мы можем сойтись, – заметил Кениг. – Интересно, а что тебе нравится в Стефане?       – Искренность, доброта, благородство. А тебе?       – Ум. Талант. Красота.       – Мечтательность.       – Упорство.       – Любознательность.       – Стойкость.       – Нежность, – умиленно сказал Флориан, и Юрзеф улыбнулся в ответ.       – Я рад, что Стефан не останется один, – помолчав, тихо сказал Кениг. – Не дай горю его разрушить, хорошо?       – Хорошо, – прошептал Шмидт.       – Я не хочу, чтобы ты обманывался на мой счет, Шмидт, – подумав, произнес Юрзеф. – Не надейся, что после этой поездки мы сможем стать приятелями. Я никого не любил, не люблю и не полюблю, кроме Стефана. Меня волнует лишь его безопасность и комфорт. Ты глубоко мне безразличен. Пожалуй, не так отвратителен, как прежде, но симпатии я определенно к тебе не испытываю.       – Я тоже не собираюсь изображать из себя мать Терезу, Кениг, – ответил Флориан. – Мне не жаль тебя – ты заслужил свои страдания. Мне жаль Стефана. Жаль себя. И очень досадно, что ты отравил жизнь человека, которого, кажется, по-своему любишь.       – Мы все заслужили свои страдания, – уверенно сказал Кениг. – И все отравляем жизнь людей, которых любим.       – Возможно, – вздохнул полицейский. – Что бы будешь делать, если Стефан действительно тебе изменит? Ты отпустишь его?       – Я убью того, кого Стефан мне предпочел, – не задумываясь, ответил Юрзеф. – Я не смогу отпустить его, как бы ни хотел, – я укоренился в нем. Но и простить не смогу. Я превращу жизнь Крауса в кромешный ад. И никто на свете не сможет мне помешать.       – А я бы простил и отпустил его, – признался Флориан.       – Ты уже это сделал, потому что ты трус и слабак, – беззлобно сказал Кениг. – Ты всегда будешь на последнем месте, на лавке запасных, потому что ты не готов рвать за первенство глотки.       Шмидт подавленно молчал, глядя на дорогу.       – Этому можно научиться, Шмидт, – сочувственно взглянув на спутника, добавил Юрзеф. – Меня вынудили стать бойцом, и я не жалею об этом. Ни о чем не жалею: я не могу позволить себе подобную слабость.       Флориан понимающе кивнул, встретившись с Кенигом взглядом.       – Мне очень повезло в жизни, – задумчиво глядя в окно, произнес Юрзеф. – Я был у него первым. Если тебе повезет, ты станешь последним. Но ты, как и я в свое время, должен постараться, понимаешь? Возможно, ты будешь счастлив, если приложишь достаточно усилий. Я допускаю, что счастье возможно. И я от чистого сердца желаю тебе ради Стефана удачи!       Помолчав, Юрзеф добавил:       – Это прозвучит дико, но я прошу тебя довериться мне сегодня. Как бы все не обернулось, что бы от нас не потребовалось – не мешай мне. Я почти ничего не боюсь, редко сомневаюсь и допускаю ошибки. А еще кроме Стефана мне нечего терять. Я готов все разрешить сам и сам нести полную ответственность за последствия своих действий. Но мне нужна свобода, Шмидт. Ты дашь мне ее?       – Да, – на миг заколебавшись, – ответил полицейский. – Скорее всего, я пожалею об этом, но я тебе доверюсь. Больше мне не на кого положиться.       – Никто не умеет принимать трудные решения так смело, как я. Я смогу то, чего не сможешь ты – по разным причинам.       – Знаю, – вздохнул Флориан. – А ты знаешь, что движешься прямо в ад?       – Я двигаюсь по кругу, – улыбнулся Кениг. – Но после девятого ничто не имеет значения.             

***

      Миновав Пассау и углубившись в заповедник, Рихтер остановил машину на обочине.       – Прогуляемся? – спросил он.       Стефан кивнул. Друзья вышли из автомобиля, спустились от трассы к берегу и медленно двинулись вдоль реки.       – Прекрасные места! – улыбнулся Ральф, щурясь на солнце. – Я был здесь по-настоящему счастлив!       – Детство осталось будто в другой жизни, правда? – задумчиво спросил Краус, переворачивая носком ботинок камушки.       – Эти воспоминания – все, что осталось от моей жизни, от меня самого, – сказал Рихтер.       – Что с тобой случилось, Ральф? – заглянул в глаза мужчины Стефан. – Я понимаю, что у тебя несчастье. О старых друзьях вспоминают в самых тяжелых ситуациях…       – Я всегда помнил о тебе, Стеф, – вздохнул Рихтер. – В этом вся беда…       – Так что произошло? – настойчиво поинтересовался Краус. – Ото всех, кто знал тебя, я слышал лишь хорошее. Люди говорили, что ты счастлив…       – Был счастлив, Стеф. Некоторое время. Искренне гордился своим браком. Радовался, что заполучил в жены самую красивую женщину, встретившуюся на моем пути. Что мою жизнь осветил чудесный ребенок – создание еще более милое, нежное и обходительное, чем ее мать. Что мы живем простой, чистой, открытой жизнью, и людям приятно с нами общаться.       Рихтер поежился, приняв грудью упругий прохладный ветер, несший запах ряски и прелой листвы.       – Пару дней назад мои иллюзии разом рухнули. Я имел глупость проявить несвойственное мне любопытство – прочитал сообщения от семейного доктора, который по непонятным мне причинам атаковал супругу во время незапланированного ужина в ресторане. Когда жена вышла в туалет, по привычке оставив телефон на столе, я позволил себе то, чего не позволял никогда, – прочел ее переписку. И сразу же понял, что она вовлечена в продолжительную и бурную интрижку. Чат пестрел неприличными сообщениями и откровенными фото. Я сделал несколько скринов и отправил их себе с ее телефона. Как только жена вернулась, я молча показал ей злосчастный чат и приказал немедленно, сохраняя самообладание, возвращаться домой. В машине она молчала, закусив до крови губу и ломая руки. Но дома на меня обрушился такой шквал негодования и грязи, которого я никогда от нее не ожидал.       Не успел я открыть рот, как супруга обвинила меня в нечистоплотности, развращенности, холодности к ней и равнодушии к ребенку, неспособности на нормальные чувства и отношения. Она заявила, что в этом браке она всегда была одна. Что в своей душе я предал ее задолго до того, как она предала меня. И что я заплачу ей за то, как долго и мучительно убивал ее безответную любовь ко мне.       Она вопила так, что у меня заложило уши и закружилась голова. После слов жены о том, что моя малышка – плод ее связи с доктором, что-то во мне внезапно и окончательно сломалось. Я перестал что-либо чувствовать. Я не видел и не слышал ее. Я не ощущал себя в пространстве. Я не помню, что делал. И не хочу помнить.       Ральф потер лоб и устало прикрыл глаза.       – Очнулся я на окраине Дрездена в машине супруги. Дорога домой для меня была закрыта. Я твердо решил отказаться от всего совместного с женой имущества. Мысли о дочери пробуждали во мне рвотные позывы. Я люто ненавидел этот город, аэропорт, себя самого. Я не знал, куда мне податься, кому сообщить о своем несчастье. Родители умерли, настоящих друзей я не нажил. И тут я вспомнил о тебе. О том, как поразительно легко тебе удавалось успокоить меня, унять мою боль в прежние времена. Я решил, что ты, возможно, не откажешь мне в исповеди в память о давней дружбе. И я не ошибся. Ты все так же внимательно слушаешь, понимающе киваешь и одобрительно улыбаешься. Ты веришь, что я хороший человек и что мне можно помочь. Но ты не прав. Твое присутствие лишь озаряет безжалостным светом руины моей души. Только сейчас я в полной мере понял масштаб своей трагедии.       – Ты хороший человек, Ральф! – уверенно сказал Стефан, приобняв мужчину за плечи. – Ты не заслужил такого несчастья! Но ты сможешь это преодолеть! Я в тебя верю!       – Мне больно, Стеф! – сердито произнес Рихтер, резко высвободившись. – Больно от твоих слов и прикосновений! Не трогай меня!       Ральф отвернулся и подошел ближе к воде. Удивленный Стефан нерешительно остановился поодаль.       – Тебе здесь нравилось? – сдавленно спросил Рихтер.       – Да!       – И мне, – тихо сказал Ральф. – До августа 2002 года, когда я… заболел…       – Не припоминаю, чтобы ты тогда болел, – сказал Краус, поравнявшись с другом.       Рихтер мрачно усмехнулся.       – В тот день мы пошли купаться вечером. Когда мы забрались в воду, ты принялся дурачиться. Брызгался, хохотал, вис на мне. В какой-то момент ты обвил все мое тело руками и ногами. Я никогда прежде не ощущал тебя так близко. Ты был таким хрупким, гибким, таким бессовестно привлекательным!.. Я обнял тебя, и ты улыбнулся. Милый, нежный, смешной мальчик… Мой, только мой!.. И я почувствовал… – Рихтер на миг замолчал и задумался, будто и сам не верил своим словам. – Почувствовал эту свою болезнь так остро, так больно, так глубоко! Ведь мы всегда были друзьями, знали друг о друге все, были одним целым! Почему же мне нельзя было?.. – Ральф спрятал лицо в ладонях и вздохнул. – К счастью, ты не заметил моего возбуждения, когда мы вышли на берег…       – Да, я не заметил, – одними губами произнес Стефан. – Вечерело, было холодно. Мы развели костер и сели рядом, укрывшись одним шерстяным пледом. Мне было очень хорошо и спокойно. Я задремал у тебя на плече…       – Я любил тебя, – прошептал Рихтер, глядя Краусу в глаза. – Восхищался тобой. Хотел быть рядом. Быть тобой. Или хотя бы обладать. Но я не мог себе этого позволить. Ты был чист, как снег на Цугшпицте. Я бы никогда не простил себе твое совращение.       – Я думал, ты уехал в Дрезден из-за родителей, – сказал с горечью Стефан. – Но ты уехал из-за меня, верно?       – Видеть тебя каждый день было в равной степени приятно и больно. Мне нужен был отдых. Шанс начать новую жизнь, свободную от этой мерзкой одержимости. И мне это почти удалось!.. А потом ты приехал в Дрезден, – печально вздохнул мужчина. – Все смешал, все испортил…       – Я не хотел навредить тебе, Ральф! – горячо воскликнул Краус.       – Знаю! – буркнул Рихтер. – Но ущерб был колоссальным! Я так ждал тебя, ждал какого-то знака! Стоило лишь тебе попросить….       – Я не мог ни о чем просить, Ральф…       – Только ты и мог, Стеф, – грустно сказал Рихтер. – Ты знаешь, я сделал бы что угодно для тебя…       – Этого я и боялся, – сознался Краус.       – Так ты догадывался?..       – Грета догадалась…       – Я переживал, что ты согласишься быть со мной из жалости, – произнес Ральф. – Но я ошибся в тебе. Ты не пожалел меня, Стеф. Ты бросил меня наедине с моей бедой и твоим безграничным презрением. Один бог знает, как я выжил!..       Ральф поплелся вдоль кромки воды, Стефан молча следовал за ним.       – Чье фото у тебя на экране разблокировки? – вдруг спросил Рихтер.       – Юргена Шульца, моего партнера, – без запинки ответил Стефан.       – Ты лгун, мой друг, – совершенно спокойно сказал Ральф. – Ты всегда им был. Из-за твоего вранья пострадало и пострадает еще много людей.       – О чем же я солгал? – прищурился Краус.       – Ты никогда не встречался с Лесли Майер. Она сама сказала мне об этом на встрече выпускников два года назад. Жаль, тебя там не было. Видимо, был слишком занят Кенигом.       Ральф повернулся к другу и с нескрываемым удовольствием наблюдал за тем, как искажается ужасом лицо Стефана.       – Ты знаешь? – пораженно прошептал Краус.       – Меня удивляет, почему не знают все остальные, – пожал плечами Рихтер. – И ваш эпичный порно-дебют больше не пользуется особой популярностью. Досадно, это любимое видео в моей домашней коллекции. Надеюсь, тебе тогда действительно было очень больно!       Ты… ты… это видел?! Специально смотрел?!       – Знаешь, в моем браке был один небольшой изъян, – сознался Ральф. – Не в браке, во мне, конечно, но все же… Словом, жена меня не возбуждала. Как и другие женщины. Нисколько, как бы мне этого не хотелось. Еще во время учебы в университете я подсел на непристойные фильмы. Я пересмотрел множество порно-видео с участием геев, если не все существующие. Но одно меня поразило до глубины души. Догадываешься, какое?       Краус молча таращился на друга.       – Оно попалось мне случайно и быстро отравило меня. Я не хотел его смотреть, но смотрел, смотрел, смотрел день ото дня годами… Однажды жена застала меня в весьма неприятной ситуации, вернувшись с работы раньше обычного. Она узнала тебя. Ты был на всех моих детских фото. Вот только перед свадьбой я ей сказал, что ты погиб, поэтому на церемонии тебя не будет.       – Прости, Ральф! Мне невыразимо стыдно! – пролепетал Краус.       – А ты и вправду для меня погиб. Я полностью разочаровался в тебе. Своим моральным падением ты окончательно меня разрушил. Я был раздавлен, Стеф. Я зря принес себя в жертву. Мне казалось, что я совершил благородный поступок, уйдя из твоей жизни. Что я спас тебя. А оказалось, я просто уступил тебя более сообразительному и настойчивому негодяю.       – Ральф, мне очень жаль! – прошептал Стефан.       – Правда? Тебе жаль? – зло усмехнулся Рихтер. – Я боролся за тебя и за себя. Я все потерял. Я хронически несчастлив. Но меня долгие годы грела мысль о том, что я не затащил тебя из твоих райских кущей в мой зловонный, кровавый, кишащий демонами ад. И что я узнаю?! Что ты спокойно, не скрываясь, спишь с этим мерзавцем и вполне себе счастлив! Как это возможно? Как тебе удается быть счастливым вопреки всему, вопреки самому себе?!       Краус открыл было рот, готовясь к жарким извинениям и пространным рассуждениям, но Ральф продолжал говорить. Ему не нужен был ответ. Ему нужно было высказаться.       – Я искренне не понимаю силы твоего очарования! Что это – феромоны, чары, врожденный дар? – воскликнул Рихтер и замотал головой, будто пытаясь отогнать наваждение. – Тебе не приходится стараться, чтобы быть лучшим, чтобы завладевать лучшими! Я видел несколько ваших совместных фото с Кенигом. Он всегда стоит позади тебя, хмурый и молчаливый. Почему?!       – Юрзеф охраняет мой тыл, – сдавленно ответил Краус.       – Так почему же твой тыл охраняют те, кто всегда был в авангарде?! Как тебе удалось затмить звезду мирового уровня? Что ты с ним сделал?! Что сделал со мной?! – закричал Ральф и вцепился в рубашку Стефана, сдавливая его горло.       – Ты не защищал себя и меня! – прохрипел Краус. – Ты бежал от правды! Ты нас обоих предал!       Стефан собрался с силами и с трудом оттолкнул руки друга. Рихтер по-прежнему был очень силен. Возможно, он стал даже сильнее, чем в юности, поскольку был в отчаянии.       – Что тебе нужно?! – прошипел Краус, надвигаясь на опешившего от сопротивления Ральфа.       – Правду за правду!       – Да, я тоже тебя любил! Да, я солгал! Да, я извращенец! Что еще ты хочешь услышать?! – завопил Стефан.       Рихтер замер, всматриваясь в изуродованное гневом и болью лицо друга.       – Я убил ее, Стеф. Убил свою жену, – вдруг тихо сказал он. – Помоги мне, спаси меня, умоляю! Мы еще можем быть вместе!       Парализованный страхом Краус смог лишь отрицательно качнуть головой.       – Нет? – удивился Рихтер. – Ты мне отказываешь после всего этого? Я же твой лучший друг!       – Мой лучший друг – Юрзеф!       – Что ж, тогда стой за него до конца! – безумно улыбнулся Ральф. – У меня для тебя два варианта развития событий. Вариант первый: я топлю тебя, убиваю Кенига и меня садят. Вариант второй: мы заходим в воду вместе и вместе остаемся здесь. Навсегда. Но что бы ты не выбрал, знай: к начальнику дрезденской полиции сейчас идет письмо с моим чистосердечным признанием в убийстве жены и с другой интересной информацией. Например, о местонахождении Юрзефа Кенига, против которого в свое время было открыто три уголовных дела: за употребление и распространение наркотиков, за драку в состоянии алкогольного опьянения в общественном месте и за причинение тяжких телесных повреждений Анне Мюллер. К письму приложена флешка, на которой записано то самое нашумевшее видео. После его обнародования вопрос о продолжении твоей преподавательской и концертной деятельности отпадет сам собой.       – Ты не мог так поступить! – задохнулся от возмущения и отчаяния Стефан.       – Почему же? Мог! Ты сделал меня больным ублюдком, изменником и убийцей. Ты разрушил мою жизнь, Стеф. Я разрушу твою. Опорочу тебя и твоих родных. Погублю всех, кто тебе дорог. Но в память о прежней дружбе я великодушно дарю тебе возможность не наблюдать за этим апокалипсисом.       Стефан внимательно посмотрел на Рихтера и твердо сказал:       – Второй вариант.       – Правильный выбор. Мы виноваты больше всех. С нас началась эта история, нами и кончится, – печально произнес Ральф.       – Я позвоню Юрзефу, хочу попрощаться, – сказал Стефан. Он надеялся, что сможет предупредить Кенига о грядущей опасности.       – Не позвонишь. Я выбросил твою симку и отключил Emergency SOS. В этот момент мы будем только вдвоем, как и должны.       Краус достал телефон и лишь теперь обнаружил отсутствие сигнала.       – Заходи в воду, – приказал Рихтер. – Не заставляй меня применять силу. Ты знаешь, что тебе не убежать. Давай решим все спокойно, по-дружески.              Стефан зачарованно смотрел на реку, поверхность которой покрыли глубокие морщины. Краус знал, что в воде ему ни за что не одолеть Рихтера. Если Ральф попытается утопить друга, ему это, безусловно удастся: Стефан так и не научился плавать. Место здесь глухое, рассчитывать на помощь не приходится. Очевидно, стоящий перед ним мужчина психически болен, но если хоть что-нибудь от Ральфа в нем выжило, он сдержит слово. Рихтер останется в воде со Стефаном. Слишком тяжел его позор, слишком ужасно преступление, чтобы он отважился жить с ним дальше, выйти с ним к людям. Для Ральфа лучше покончить с собой, чем сесть в тюрьму. А Стефану легче потерять себя, чем Юрзефа.       Краусу не хотелось умирать. Не хотелось расставаться с Кенигом. Каждый день в течение последних месяцев Стефан мечтал о том, как бросит вконец распоясавшегося любовника. Он с наслаждением представлял, как Юрзеф будет умолять его остаться, угрожать ему, преследовать его, как разнесет в ярости свой дом, а может и дом Флориана, если Краус отважится к нему перебраться. Но Стефан никогда не допускал мысли, что Кениг отпустит или оставит его. Что угодно он мог простить обожаемому Юрзефу, кроме равнодушия к себе.       Как бы там ни было, Стефан был счастлив, и во многом благодаря Юрзефу. С бесконечной признательностью и нежностью Краус вспоминал седьмую годовщину их знакомства. Стефан не удивился, когда Кениг пригласил его на свидание по этому случаю, попросив уделить ему целый день. Однако ожидания Крауса по понятным причинам ограничивались дорогим рестораном, участием в гонках и истязаниями в спальне. Стефан не возражал против такой программы, но она казалась ему несколько пошлой и обыденной.       К удивлению Крауса, Юрзеф разбудил его на заре, напоил кофе с сендвичами, вручил рюкзак и за руку вывел из дома. Они неспешно шли по лесу, прислушиваясь к рассветным шорохам и птичьим голосам. Кениг подробно и воодушевленно рассказывал обо всех растениях, насекомых и зверях, встречавшихся им на пути. Познания Стефана в биологии были достаточно глубокими, но Юрзеф открыл для него Франкенвальд с совершенно неожиданной стороны.       Кениг знал и любил этот лес. И знания, которыми он делился со Стефаном, были почерпнуты не из книг. Они стали результатом долгих уединенных наблюдений за природой и размышлений о собственной натуре. Юрзеф искренне восхищался миром и сопереживал каждому живому существу, кроме человека. Он часто ходил на охоту, поскольку не мог иначе удовлетворить свойственную ему жажду крови. Но Кениг никогда не брал Крауса с собой, объясняя это так: «Я не хочу, чтобы ты видел, как я убиваю невинных».       В турпоход Юрзеф взял небольшую лопатку и пакет с желудями. В местах, которые ему нравились больше всего, он останавливался и закапывал проклюнувшийся плод. Стефан насчитал 84 посаженных дуба – по одному на каждый месяц знакомства.       Закат они встретили на Шварценбахе. Вдоволь насладившись открывающимся с вершины видом, спустились к подножию горы, нашли спрятанные Юрзефом рюкзаки и разбили палатку.       Кениг развел костер, пожарил колбаски и заварил чай. Он сел рядом с Краусом и взволнованно спросил: «Ты доволен?» «Это лучший день в моей жизни! – охотно сознался Стефан. – Я поражен и тронут твоим подарком!»       Юрзеф обнял его и поцеловал в щеку.       «С тобой не легко, ты знаешь, – сказал Краус и почувствовал, что Кениг напрягся. – Твоя любовь – как восхождение на вершину: необычная, захватывающая, вдохновляющая и очень опасная. Я знаю, что стоит оступиться – и мне конец. Но я готов рискнуть всем ради дикого восторга на подъеме. Ты стоишь битвы с бездной. Если подумать, ты и есть бездна».       Кениг улыбнулся и тихо сказал: «Спасибо, Стефан! Я прикладываю максимум усилий, чтобы твой путь был безопасным!»        Краус твердо знал, что Кениг любит его. Хоть Стефан никогда не подавал виду, он прекрасно понимал, что Юрзеф всем пожертвовал ради него и что Краус многим ему обязан. Стефан не должен был раскисать, чтобы поддерживать в тонусе партнера. Порой было очень сложно вновь и вновь разжигать его интерес, противиться или угождать ему, держать любовника на коротком поводке, создавая видимость, что именно Стефан – заложник ситуации. Изображая жертву, Краус обязан был контролировать все на свете – свою карьеру, доходы и расходы Юрзефа, домашние проблемы, питание, распорядок дня, досуг и вредные привычки Кенига. Самым важным заданием было не допустить, чтобы Юрзеф убил его или кого-то другого, и не прикончить его при этом самому.       Стефан осознавал огромную ответственность за жизнь Кенига, лежащую на нем. Если Краус погибнет, Юрзеф не переживет этого. Алкоголь и наркотики быстро сведут Кенига в могилу, даже если он сразу не покончит с собой. По здравому рассуждению, у Юрзефа была дочь, были друзья, ради которых можно было бы протянуть какое-то время. К сожалению, Кениг считал себя совершенно одиноким. Он ценил лишь то, что далось ему большим трудом, – свободу, успех и Стефана.       Краус не имел права погибнуть здесь вместе с обезумевшим Ральфом. Нужно было спастись, исхитриться любой ценой ради Юрзефа. Стефан взглянул на Рихтера, медленно погружающегося в воду. В правом кармане его пиджака лежали ключи от машины. Если бы Краусу удалось отвлечь Ральфа и стащить ключи, он вполне мог бы удрать. Значит, нужно действовать, не задумываясь о порядочности и последствиях.       – Ральф! – окликнул друга Стефан, бросившись к мужчине. – Подожди! Я не хочу, чтобы все так кончилось! Я хочу… хочу… попробовать!..       Рихтер замер, удивленно глядя на спутника. Краус решительно приблизился к нему, запустил пальцы в гриву платиновых волос и страстно поцеловал. Мгновение Ральф стоял недвижимо, широко раскрыв изумрудные глаза. А потом шумно выдохнул, обнял Крауса и пылко ответил на поцелуй.       Казалось, Стефан был оглушен шквалом обрушившихся на него чувств. Пожалуй, лет десять назад Краус был бы на седьмом небе от случившегося, но сейчас он чувствовал лишь тоску, обиду, страх и злость. Закрыв глаза, чтобы не выдать своих эмоций, Стефан дрожащими руками погладил спину, плечи Рихтера и резко стащил с него пиджак.       – Ты что делаешь?! – воскликнул Ральф, с силой оттолкнув Крауса. – Совсем ополоумел?!       – Но ты же… Мы только что… – пробормотал опешивший Стефан, пятясь к берегу. – Разве ты не хочешь?..       – Я презираю и ненавижу тебя! Я никогда не стану спать с мужчиной, тем более с мужчиной порочным!       Стефана затошнило от стыда и волнения. При других обстоятельствах он бы непременно разрыдался, услышав подобные слова от Рихтера. Но сейчас Стефану нужно было успокоиться и собраться с силами для последнего рывка. Краус нащупал в кармане ключи и крепко сжал их в кулаке.       – Ты не ответил на мой вопрос! – сказал Стефан, продолжая задом двигаться к берегу. – Ты хочешь меня или нет?! Не трусь хотя бы сейчас, на пороге смерти!       – Мы тяжело больны, разве ты не видишь?! – печально отозвался Рихтер, глядя куда-то позади Крауса. – Для таких счастливого конца не преду…       Прозвучал выстрел, и Ральф, судорожно вздрогнув, рухнул в воду. Стефан обернулся. На берегу, сжимая в руке пистолет, стоял Кениг. Флориан переминался с ноги на ногу за его спиной, избегая взгляда Крауса.       – Юрзеф, что ты наделал?! – вскрикнул Стефан.       – Я?! Что я наделал?! – зашипел Кениг. – Случившееся на моей совести?!       Он забежал в реку, левой рукой схватил Крауса за шиворот, с поразительной легкостью вытащил его из воды и швырнул на берег.       – Не смей шевелиться! – гаркнул он на Флориана, склонившегося над Стефаном. – Это наше личное дело! Не лезь, или я вас обоих здесь положу!       Полицейский послушно выпрямился, с сожалением глядя на Крауса.       – Ты виноват, Стефан! – тихо сказал он. – Ты виноват! Как я разочарован!       – Вы все неправильно поняли! – в отчаянии закричал Краус. – Позвольте объяснить!       Кениг злобно прищурился, наставив на Крауса пистолет.       – Скольким людям ты вскружил голову, Стефан? Скольких обвел вокруг пальца? Скольким сломал жизнь? – холодно спросил он.       – Я ошибся. Я все испортил. Я дурак и трус. Но я люблю тебя, Юрзеф! – прошептал Краус. – Я приму любое наказание, только выслушай меня, пожалуйста! Можешь застрелить меня, если хочешь, лишь дай немного времени!       – Хочу! – ответил Кениг. – И смогу, будь уверен! Хорошо, я тебя выслушаю. А там посмотрим.                    Когда Краус окончил рассказ, Юрзеф повернулся к Шмидту и спокойно спросил:       – Можно ли перехватить письмо, отправленное Рихтером?       – Едва ли, – буркнул Флориан.       – Нужно уничтожить все доказательства моего существования. Телефон, документы, переписку, фотографии, одежду, инструменты и материалы. Поможешь?       Шмидт кивнул.       – Юрзеф, все обойдется! – коснулся плеча мужчины Стефан. – У нас есть время. Мы немедленно вернемся домой, соберем самое необходимое и сегодня же отправимся во Францию. Оттуда переберемся в Испанию. Анна поможет нам устроиться. Ты сможешь видеться с Кристен, да и теплый климат пойдет тебе на пользу. Все будет хорошо! Не переживай, пожалуйста!       – Я не переживаю, – улыбнулся Кениг. – Будущее впервые в жизни видится мне предельно ясным. Я все устрою, Стефан. А если что-то не срастется, подключится Флориан. Ты будешь в безопасности.       – Необходимо избавиться от машины Рихтера, – сказал Шмидт. – Столкнем ее в Дунай?       – Нет! Мы посадим Рихтера в авто, и я загоню его поглубже в воду, – безапелляционно заявил Юрзеф. – Пистолет тоже останется в машине.       Кениг разыскал между камнями гильзу и спрятал ее в карман.       – Теперь достаем тело! – скомандовал он, и Флориан молча вошел за ним в реку.              Рихтер оказался больше и тяжелее, чем предполагал Кениг. Но усталость и одышка не омрачали ликования Юрзефа. Он одолел еще одного противника – сильного, здорового, успешного мужчину, у которого было куда больше шансов на долгую жизнь, чем у него самого. Ральф был прав – таким, как они, не светит счастливый конец. Но им всем, и Кенигу прежде всего, выпала редкая возможность испытать себя, узнать собственный предел и сразиться врукопашную с судьбой. Юрзеф был горд, обнаружив, что не сможет победить лишь одного врага – саму смерть.       Бросив труп к ногам Стефана, Кениг вырвал из его намертво сцепленных пальцев ключи от машины и двинулся к трассе. Юрзеф отчетливо слышал придушенные всхлипывания Крауса, но ни разу не обернулся: ему было невыносимо видеть, как мужчина убивается над пристреленным им мамонтом.       Кениг сел в машину и осторожно подъехал к берегу. Он открыл дверь, Стефан и Флориан с трудом затащили тело в машину. Краус не мог оторвать взгляд от Рихтера. Стефан запрокинул голову друга назад и заботливо вытер грязь с его лица.       – Прости, Ральф! – тихо сказал он, пригладив спутанные волосы Рихтера. – И я тебя прощаю!       От боли в груди у Кенига потемнело в глазах. Он заставил себя сфокусировать взгляд на Шмидте, отрешенно глядящем на реку. Теперь Юрзеф вполне понимал чувства полицейского. Как бы они не старались со Стефаном, Рихтер всегда стоял и будет стоять между ними.       Кениг с детства был обделен счастливой способностью забывать и прощать. Он знал, что никогда не сможет избавиться от воспоминания о том, с какой отчаянной безысходностью Краус льнет к Рихтеру на берегу Дуная. Как бы сложились жизни всех присутствующих здесь, если бы Ральф в юности поддался искушению, а Юрзеф – нет? Кениг всегда гордился своей решительностью, но оказалось, что судьба ненадолго улыбнулась ему лишь благодаря непреклонности убитого им сегодня человека.       Юрзеф открыл дверь машины и подозвал Крауса.       – Стефан, я хочу, чтобы ты сейчас услышал меня! – сказал Кениг. – Ты слышишь?       Краус кивнул, размазывая по щекам слезы.       – Мне очень жаль, что все так вышло, – сдавленно произнес Юрзеф. – Но я слаб и эгоистичен. Выпади мне возможность переиграть свою жизнь, я прошел бы этот путь снова – только для того, чтобы встретиться с тобой. Все, что я делал за последние десять лет, я делал для тебя или с мыслью о тебе. Я всегда буду любить тебя. Всегда, веришь?       – Верю! – слабо улыбнулся Краус.       – Хорошо! Тогда до встречи! – бодро бросил Кениг.       Он захлопнул дверь машины, приоткрыл окно, нажал на газ и заехал в реку. Крыша автомобиля быстро скрылась под водой, лишь на стальной поверхности Дуная расходились широкие круги.       Стефан напряженно вглядывался в темную воду, теребя подол куртки.       – Фло, почему он так долго? – шепотом спросил Краус.       Шмидт молчал.       – Что-то случилось! – вскрикнул Краус. – Наверное, дверь заклинило!       Он забежал в реку по грудь, оступился и упал.       – Фло, помоги! – закричал Стефан, беспомощно барахтаясь.       Полицейский не спеша подошел к нему и под руки потащил на мелководье.       – Да не мне, черт возьми! – вопил Краус, вырываясь. – Помоги Юрзефу! Он же захлебнется!       Флориан сел на мокрую землю, устало уронив голову на грудь.       – Я обещал дать Юрзефу полную свободу, – едва слышно сказал он. – Кениг тяжело болен, Стеф. Он умирает. Я не стану ему мешать, это бесчеловечно.       – Что за бред?! Ты это сам выдумал?! Я впервые слышу о какой-то болезни! Я же не умею плавать! Прошу, помоги! Ты понимаешь, что убиваешь его?!       – Да. И ты возненавидишь меня за это. Но со временем поймешь, – твердо произнес Шмидт, глядя в глаза Краусу.       Стефан молча отвернулся и решительно начал углубляться в воду. Сердце глухо стучало в груди. Сволочи! Все они, его так называемые друзья, – негодяи! Каждый из них, умышленно или нечаянно, нанес ему раны, от которых он до конца жизни будет истекать кровью! Ну, ничего! Может, финал ближе, чем кажется? Если Юрзеф погибнет, он никогда не сможет оправдаться и оправиться. С подобным грузом он утратит способность заниматься музыкой, общаться с людьми, любить. Жизнь потеряет всякий смысл.       – Стой, Стефан! Прекрати! – орал позади Шмидт. – Все кончено!       – Все кончено, – едва слышно повторил Краус, и над его головой сомкнулась холодная серая вода.              Шмидт мчался по ночной трассе, время от времени поглядывая на скрутившегося на пассажирском сидении бледного Стефана. С тех пор, как Флориан вытащил полуживого Крауса из Дуная, он не произнес ни слова. Мужчина не шевелился и почти не моргал. Тело его закоченело, но Стефан не дрожал. Будь Краус постарше, полицейский бы решил, что его парализовало.       Флориан подробно рассказал спутнику о болезни Юрзефа и об их сегодняшнем уговоре, но Краус никак не отреагировал. Шмидт не был уверен, что Стефан услышал и понял его, но повторить монолог не решился – ни сам он, ни Краус не в состоянии были пережить этот ужас повторно.       Полицейский огромным усилием воли заставлял себя сохранять самообладание. После совершенных страшных преступлений ему предстояло, забыв об отдыхе, уничтожать улики, связанные с воскрешением Кенига. А потом ждать, ждать и бояться, что Стефана будут тягать на допросы и посадят в тюрьму, где ему точно не выжить. Карьера Шмидта тоже была под угрозой. Его отдадут под трибунал и с позором выгонят из полиции, если многолетняя связь с преступниками вскроется.       – Стефан, тебе нужно в больницу? – спросил Флориан. Он не сомневался, что Крауса после перенесенного потрясения скосит тяжелая болезнь.       Мужчина молчал.       – Я догадываюсь, как тебе тяжело. Мне тяжело тоже. Но нам нужно собраться с силами и закончить то, что нам поручил Юрзеф.       Краус безучастно смотрел на шоссе, крепко сжав синие губы.       – Я знаю, ты думаешь сейчас, что тебе ничего не нужно, но у нас есть обязательства. Стефан, давай продержимся еще немного! Если мы переживем эту ночь, мы переживем что угодно!       Повисшая в машине тишина угнетала Шмидта. В какой-то момент ему захотелось ударить Крауса, чтобы стон или крик нарушил это невыносимое молчание.       – Стефан, скажи хоть что-то! – наконец не выдержав, взмолился Флориан. – Я переживаю за тебя! Ведь я твой лучший друг!       Краус вздрогнул и перевел на него холодный, колючий взгляд.       – Ты не лучший, Флориан, – тихо сказал он. – Ты – единственный.