Тень

…синоптики обещают, что этой весной нас ждут аномальные катаклизмы в виде снеговых заносов и внезапных оттепелей. Так что советуем пристегнуться покрепче, может немного потрясти. В Москве 10:45 утра, с вами «НАШЕ Радио» и мы продолжаем эфир для всех, кто хорошо провёл выходные и случайно забыл, что понедельник начинается в субботу…

Лёва сосредоточенно пялится на дорогу, краем уха слушая выпуск новостей из магнитолы. Мало того, что он опаздывает, так вдобавок застрял посреди пробки, растянувшейся на пару километров. Снаружи раздражённо гудят соседи по несчастью. Что, от этого стоять быстрее будут? Кофе в подстаканнике давно успел остыть. Лёву сильно мутит, как после тяжёлой тренировки, приправленной похмельем, а от одной мысли о еде першит в глотке. Он тихо матерится и барабанит пальцами по кожаному ободу руля, но время не обманешь. Машины, долбаные светофоры, мокрые люди — всё ползёт тошнотворно медленно, сливаясь в единую грязную массу. Этой ночью он практически не спал. Разразилась страшная пурга, стеклопакеты тряслись под порывами ветра. Лёва ворочался в постели, путался в одеяле, сильно потел и из-за этого мёрз. Его терзали смутные образы и не покидало ощущение чужого взгляда за спиной, словно ему влезли под кожу и расковыряли весь мозг. Он встал совершенно разбитый и с головной болью, влез в первую попавшуюся футболку, потерял по дороге наушник и окончательно проклял этот день, когда понял, что репетиция уже с час как должна была начаться. Он хочет закурить в приоткрытое окно, но вместо этого с силой потирает переносицу. Лёва ненавидит чувствовать себя обязанным, особенно сразу пятерым людям. У дверей он останавливается, переводя дыхание и машинально прислушиваясь. Неприятное ощущение под ложечкой усиливается, потому что в комнате записи висит напряжённая тишина. Лёва поправляет взлохмаченные волосы и нервно ступает внутрь. Первым в глаза бросается Звонок, сидящий на столе и от скуки качающий ногами. Позабытая гитара стоит рядом — плохой знак. Чуть дальше, оседлав сразу три стула, тихо переговариваются Макс и Боря. — Ты что, по метро решил прогуляться? А все тебя ждут. Он проходит к шкафу и вешает туда куртку и шарф, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. — Привет, Макс. Замотался. Простите, больше не повторится. — Ну ещё бы. Ты у нас занятой, что тут добавить. Ему так чуждо слышать от Бори язвительный тон, что руки сами складываются в замок на груди. Он пробует разрядить обстановку игрой бровей. — Я не понимаю, я что-то пропустил? — Не-а, не думаю. Всё, как всегда, идёт по твоему плану. Лёва понимает, что окончательно перестаёт что-либо понимать. На лицах друзей застыло одинаковое острое выражение, от которого неприятно переворачивается пустой желудок, и хочется слиться со стеной. Паузу прерывает знакомый голос из-за соседней перегородки: — …что это просто ошибка. Я с ним поговорю, мы что-нибудь сообразим. Ты же не думаешь, что он специально? — Да не знаю я, что мне думать, — угрюмо отвечает ему собеседник, в котором Лёва с трудом узнаёт Яна. — Проснулся утром и… получите, распишитесь. Каково, по-твоему, вставать с такими новостями? — Значит, разберёмся. Для чего тебе я, а? Ну, всё? Давай, пошли работать. Слышится скрип стульев, следом тяжёлые шаги. Лёва вдыхает поглубже, натягивает на лицо вежливую улыбку, но от взгляда, которым его встречает Яник, она мгновенно скисает. Повисает натянутое молчание, Боря кашляет, неуютно завозившись. Ян демонстративно дёргает краешком рта и поднимает голову, словно готовясь защищаться от целой шайки врагов. Лёвин мозг отчаянно взывает к толике объяснения происходящего. Он с надеждой смотрит на Шуру, стоящего прямо за плечом у Яна, и встречается с нечитаемыми тяжёлыми глазами. — Так и будем молчать? Или вы возьмёте свои яйца в кулак и объясните мне, что здесь происходит? Шура предусмотрительно хватает дёрнувшегося Яна за плечо. — Может, это ты объяснишь? Совсем нас за идиотов держишь? — Для идиотов вы слишком мелочны, — не растерявшись, огрызается Лёва. — Что, отнял у вас час жизни? Блять, преступление совершил. Может, мне обратно поехать? Зачем группе солист? — Лёва, — обрывает Шурик, заставив всех в комнате подобраться. Лёва прогоняет воздух через нос и устало разминает болящую шею. Он и сам знает, что перегнул. Идиотский день становится хуже с каждой минутой. — Я готов извиниться, если вы попросите, — наконец, отрезает он. — Но не раньше, чем пойму, в чём причина этой хуйни. Вам ясно? Ян разводит руками. — Ты издеваешься? Реально, что ли, обдолбался вчера? — Если только кофеином. Остальные мрачнеют, обмениваясь встревоженными взглядами. Лёве не по себе от этой безмолвной договорённости, в которой он оказался лишним. Больше того — мальчиком для битья. — Ты правда ничего не помнишь? — с подозрением спрашивает Боря. — Ужин в «Бальмесе»? Восемь вечера? В Лёвиной голове оглушительно громко щёлкает пустота, и ноет растравленный желудок. Он с трудом вспоминает, что раньше любил бывать в элитном итальянском ресторане, куда Шурик водил его по вечерам. Это шумное местечко с видовой террасой и перегородками из живой зелени всегда ассоциировалось у него со временем, когда он был безмятежен и счастлив, а жизнь казалось бесконечно долгой. Там подавали прекрасный омлет со шпинатом и голубым сыром, который обожает Шурик, и шоколадные трюфели, что он брал себе каждый раз с бокалом испанского белого. Последний раз он был в «Бальмесе» восемь лет назад. Шурик первым замечает его замешательство и пробует снова: — Вы с ЯнЮрьичем договорились обсудить ваши наработки. Ты же сам ему позвонил в обед? Лёва мотает головой, давя в себе истерический смешок. — Парни, я тоже люблю пошутить, но за кого вы меня держите? Я уже несколько лет в полной завязке. Я знаю, кому и зачем я звоню. — Ладно, про ужин ты мог и забыть, — до ужаса спокойно соглашается Ян. — Но мог бы хотя бы предупредить, что понастроил планы на вечер вперёд. — Какие, нахуй, планы?! Я весь вечер валялся на полу и деградировал перед телевизором! Хочешь, даже чек от пиццы покажу? — Спасибо, уже насмотрелся. Максиму в следующий раз привет передавай. А то невежливо как-то — ты ему сцену, а я даже автограф не успел попросить. Мир вокруг Лёвы опасно пошатывается, и он чувствует, как в горле пересыхает от негодования и страха. Он подавляет совершенно безотчётное желание ущипнуть себя, сильно зажмуривается и вертит головой. Это какой-то бред… Когда он снова открывает глаза, Макс флегматично водит пальцем по экрану и суёт ему под нос разноцветную инстаграмную ленту. Лёва моргает, немо открывая и закрывая рот, что выглядит наверняка убого, но ему плевать. Перед ним вперемешку проплывают пьяные лица, напыщенные тексты, разбавленные эмоджи, но этого не было, не могло, не с ним… — Нет, — бормочет он, пятясь назад, — но… это неправда! Это не я! Лёва с фотографий широко скалится, пока Виторган стискивает его в тесных объятиях. Сзади горит неоновая подсветка, явно клубная, несколько соседних личностей слились в размытое пятно, блестят бутылки над стойкой. Под его собственным постом маленькие цифры — дата вчерашнего вечера. Подступившая паника охватывает Лёвино тело, и на мгновение ему кажется, что он сейчас отключится от недостатка воздуха. Нет, он всё ещё спит, дома, в своей постели. Это продолжающийся ночной кошмар. Просто недоразумение, стоит вырубить будильник и поставить себе кофе — и всё снова станет нормально, он вернётся в свою скучную и предсказуемую жизнь. Этого не может быть. Картинки перед глазами уже исчезли. Макс убирает телефон и озадаченно смотрит на него, как будто видит впервые. — Я… я не понимаю… я не делал ничего из этого! Я был дома, один, курил и потом лёг спать. Почему вы мне не верите?! Лёва сильно надавливает костяшками на веки, до белых кругов, потом лихорадочно смотрит на остальных. И тут же жалеет об этом, потому что его окатывает жалостью и осуждением. — Я привык верить фактам, — подытоживает Ян и небрежно подхватывает флейту со стойки с инструментами. — А факт для меня предельно прост. Спасибо, что не позволил «Сетям» сорвать авторский вечер своего дорогого друга. Мир иногда так тесен, правда? Скажи, ты действительно случайно выбрал дату, или ты с самого начала это планировал? Шура делает несколько шагов к Лёве, явно пытаясь донести неозвученную мысль. На этом Лёвино терпение с хлопком заканчивается. — Я понятия не имею, о чём ты говоришь. Если у вас с Максимом есть проблемы, разбирайтесь с ними сами и не втягивайте меня в это дерьмо. Я этого не делал и не собираюсь оправдываться, ты понял? Здесь явно произошла пиздецки сильная протечка информации. Возможно, в этом виноват я, а может и нет. Но я не позволю тебе говорить со мной в таком тоне. — Он переводит дыхание. — Всех касается. Если это всё-таки шутка, то она очень хуёвая. — Лёвчик, — просит вдруг Шура, — остынь. Сядь и выслушай меня. — Мы выбиваемся из графика, — обрывает Лёва, не глядя на него. — Пошли работать, пока я не сорвал ваши очередные грандиозные планы. Между песнями никто больше не произносит ни слова.

***

— Лёв, надо поговорить. Лёва ничего не отвечает, в очередной раз яростно листая диалоги. Ничего, ни малейшего намёка на вчерашний вечер, пусто в истории звонков. Ему кажется, что если он не будет открывать соцсети, то ничего и не случится. Всё исчезнет, как плохой сон. — Лёвчик, — снова зовёт Шура и трогает его за локоть. Такую бесцеремонность Лёва готов простить ему одному, но на сегодня хватит с него общения с друзьями. — Отпусти, я еду домой. Тут его грубовато разворачивают, и он прикусывает язык, не успев придумать ругательство. Когда у Шурика появляется этот взгляд — жди беды. Большой, блять, катастрофы. И никакое убежище тебе не поможет. — Я сказал, — ровно повторяет Шура, — нам нужно поговорить. — А ничего больше тебе не нужно? Или у тебя тоже есть проблемы с Максимом? Или с моей личной жизнью?! Парни напряжённо оборачиваются на них и один за другим начинают исчезать в дверях, на этот раз даже не попрощавшись. В конце концов они остаются одни. Лёва выдёргивает руку из чужих пальцев, и пол под ногами снова становится зыбким. Он пытается игнорировать подступившую тошноту и оседает на ближайший стул. — Тоже хочешь полить меня грязью? — Не дури, — зло говорит Шурик, но тут же смягчается, видя его выражение. — Ты же знаешь, что я никогда. Поехали? — Куда? — Куда надо. Тебя скоро ветром сносить будет.

***

В его любимом ресторане по обыкновению прохладно, сумрачно и тонко пахнет розмарином. Худенький улыбчивый официант предлагает им столик в самом углу, с трубчатыми кожаными диванчиками и ванильной свечой посередине. — Вы чего нам устроили? — брякает Шура, тяжело плюхнувшись вниз. — У нас не свидание! — Могу принести кедровую, у неё такой терпкий и горьковатый аромат… Шура заказывает больше, чем они оба могут съесть, и поэтому компенсирует время болтовнёй на отвлечённые темы. Он привык решать проблемы по мере их поступления, и если он собрался ужинать, конец света тоже подождёт. Лёве остаётся сосредоточенно жевать и тихо благодарить его за это. Лёгкий соул и натуральные стены с золотистой подсветкой успокаивают его. Впервые за бесконечно долгий день ему кажется, что ничего и вправду не было. Когда Шурик рядом, он хочет остановить время и остаться здесь навсегда. Шурины волосы тепло блестят на свету и притягивают внимание. Всё остальное почему-то делается несущественным. Почему он раньше этого не замечал? — Чем ты пользуешься? — машинально спрашивает Лёва, растянувшись на столе и подперев щёку костяшками. Шура запинается на середине предложения и непонимающе смотрит на него. — В лучшие времена — рукой. Лёв, ты меня вообще слушал? — Я уже успел поесть за тебя и за того парня, пока ты зал проветривал. — За какого ещё парня? — хмурится Шурик. Подвернувшийся сбоку официант неловко замирает, видимо поняв, что нарушил интимный момент. Шура прочищает горло и щёлкает пальцем на свой бокал. — Повторите мне и ему. — Шур, тебе же вставать. — Тебе тоже, — невозмутимо парирует тот. Когда парнишка ускользает, Шура внезапно поднимает на него серьёзные глубокие глаза. — Ты слишком много работаешь, — замечает он. — Толком не ешь, не спишь, изводишь себя. Только куришь в затяг. Сколько в день? — Шур, не начинай… — Сколько? — Двенадцать, — нехотя отвечает Лёва и ёрзает в кресле. — Наверное. Плечо снова начинает непроизвольно дёргаться. Если Шуре надо, он и полковника ФСБ может читать, как раскрытую книгу. — Тебе стоит взять отпуск. У нас тур скоро по Сибири, а ты никакой. — Спасибо, что веришь в меня. — Не знаю, что ты сделал, — спокойно продолжает Шура, — и что произошло вчера, но лучше разберись с этим до ближайшего концерта. Мне в группе не нужны проблемы. — Так ты считаешь меня проблемой? Знаешь, перестань со мной носиться, Шурик. Я сам в состоянии решить, что мне делать. — Как решил отменить «Сетям» отчётный концерт? Лёва обхватывает пальцами запотевшую бутылку с колой и упирается в неё невидящим взглядом. Он знал, что разговор замкнётся, но как подготовиться к тому, за что не можешь ответить даже самому себе? — Я этого не делал, — сухо повторяет он. — Ты можешь не верить, но это всё, что у меня есть. И по тому, как поджимаются обветренные губы Шурика, он вдруг понимает, что ему верят. Лучший друг у него всего один и совсем не похож не остальных. Он не станет осуждать или вешать на него обвинения. Это ощущается сродни второму дыханию. — Хочешь, чтобы я позвонил Максиму? — Чтобы отменить и его? — Шура откидывается в кресле и ухмыляется. — А ты, оказывается, тот ещё злодей. Нет, я хочу, чтобы ты дал себе отдых и выкинул всё из головы. Разберёмся с тем, что есть. Мы вдвоём, ладно? Только не закрывайся, Лёв. Незнакомое и горячее, похожее на обиду чувство невольно вскипает у него в груди. — Я что, похож на малолетнего придурка? Шурина рука внезапно пересекает стол и касается его ладони, заставляя его замолчать. — Ты можешь всё мне сказать, если захочешь. Или не говори. Но я всё равно буду рядом и выслушаю, даже если мы вместе будем молчать. Ты можешь мне довериться, Лёв, и ты это знаешь. Кровь приливает к Лёвиным щекам, то ли от незнакомого тона, то ли от пальцев, сильных и тёплых. Шура держит его осторожно, словно сам едва понимает, что делает. Встретившись с ним глазами, Лёва уже не может сдать назад, лишь молча таращится в ответ. Он попал в ловушку без права выхода. Огромные, карие с золотистыми крапинками, эти глаза щурятся от ламп и смотрят на него с немой лаской. Какая восхитительная пытка. До самого дома Лёва то и дело прижимает ладонь к губам и тут же отдёргивает, запинаясь в снегу и рассеянно сталкиваясь с редкими прохожими. Он бросает куртку на шифоньер и, зевая, плетётся в спальню. Кровать такая мягкая и бездонная, что больше он с неё не встанет. Он растягивается на стриженном меху, служащим ему покрывалом и долго лежит, спрятав голову в согнутых локтях. Внизу живота собирается тёплое тянущее чувство, он пытается избавиться от него, потираясь бёдрами вдоль матраса. Становится только тяжелее. Он может сколько угодно заговаривать зубы остальным, но только не Шурику. Неясное истощение ноет в костях и пустой голове, давит под веками. Шурик-Шурик-Шурик. Родной, грубоватый, с дурацкими пошлыми шутками и ушами, смешно загнутыми у краёв. Он любит ненароком привалиться вплотную, и у него тёплый, мягкий живот. Лёве нравится, как пахнет его шея, одеколоном и горькими сигаретами. А улыбается он уголком губ — не увидишь, если не знаешь. Никто так не умеет надавить на больное, никто не знает его лучше, чем Шурик. Лёва готов доверять ему без остатка и эгоистично ждёт того же взамен… Он делает вид, что не замечает, как Лёва крадёт его взгляды. Как касается кончиками пальцев или неосознанно копирует позы. Старается ярко улыбнуться, подразнить или повертеться рядом на сцене, быть удобным, нужным, единственным. Кем угодно, только бы ему было хорошо. Но остаётся лишь мысленно повторять его имя — четыре буквы, нарисованных неразрывной лемнискатой. Другой молитвы у Лёвы нет. Шурик рядом, какое бы дерьмо ни случилось. Он оставляет у себя на ночёвку, если на улице дождь, и готовит по утрам завтрак, который Лёва пытается растянуть на подольше. Шурик первым слышит его стихи и песни и, конечно, знает, кому они посвящены. В эти редкие минуты он меняется до неузнаваемости, может чмокнуть в висок или провести ладонью по спине до самого пояса. Он позволяет видеть в себе то, что Лёве отчаянно хочется назвать нежностью. Всю жизнь Лёва гонится за ним, как повязанный, разрушая любые границы, которые ставит между ними мораль. Но каждый раз, когда он хочет стать ещё ближе— —оставляет его под знакомыми окнами, одиноко пялющимся в темноту. Шу-рик. Лёва откидывается на спину и складывает руки на животе, бездумно глядя, как по потолку ползут голубые блики от поздних машин. Всё это неправильно, но у него нет сил на правильное, нет смелости посмотреть правде в глаза. Причина, по которой он не подпускает никого дальше физического контакта, сокрыта от глаз. И даже самого яркого света не хватит, чтобы заглянуть по ту сторону его души. Там спрятана тёмная бездна, до краёв кишащая его демонами. Лёва годами заталкивал их так глубоко, что теперь боится больше самого страха. Запертые и забытые, они ревностно ждут своего часа. Но опасность совсем в другом… Никто не знает, как сильно он хочет вскрыть ящик Пандоры и надругаться над тем, что предопределено. Ощутить сладкую свободу, и пусть этот полёт станет последним в его жизни. Она похожа на порочный, замкнутый круг, ведь реши он сорваться — и могут случиться вещи куда пострашнее его тайных грехов. Неужели риск оправдывает средства? В заднем кармане вдруг оживает телефон, и он с несвойственной поспешностью изворачивается, пытаясь вытащить гаджет. Секундный порыв оказывается простой блажью. Глупо было ждать, что его мысли бессовестным образом услышат. Лёва щурится от болезненного свечения и сводит брови, наконец, разглядев плашку с СМС-кой от неизвестного отправителя.

01:56 Поиграем?