Тень

Тонкий как лёд, жадный как страх Если бы могли, сожгли бы на кострах Ты червовый сад, червивый валет Вот тело твое, но души в нём нет

У Лёвы огромная, светлая квартира, заставленная мебелью из дорогого дерева и сувенирами, которые он притаскивает из каждой поездки, будь то гастроли или отпуск. У него есть картины и скульптуры, глиняные маски, наборы восточного фарфора, редкие горные минералы в стекле, индейские ловцы снов с разноцветными перьями и много чего ещё, о чём он даже не догадывается. И вместе с тем у него в квартире странная и безмолвная пустота. Она вылизана до лоска, но не похоже, что в ней живут. Он привык к этому. По утрам Лёва встаёт гораздо позже солнца, варит себе кофе и заедает его тостами с джемом. Потом пару часов занимается сёрфингом в интернете или садится за инструмент, но последнее время это даётся ему особенно тяжело. Он может полдня потратить над молескином или за книгой, но не уловить ни строчки. Обычно он заказывает доставку или едет в первый попавшийся ресторан, что теперь не редкость. Ему всё меньше хочется оставаться дома, и неясная тоска выгоняет его на улицы, где он подолгу торчит за рулём, нещадно сжигая бензин. Бутч явно замечает его состояние и тоже выглядит унывшим. Он мало ест и почти всё время спит в своей корзинке, по квартире слоняется с опущенным хвостом и наблюдает за Лёвой грустными собачьими глазами. Лёва старается почаще гулять с ним в парке, правда, без особого энтузиазма. В основном он погружён в свои невесёлые мысли и не реагирует на попытки поиграть. Ему кажется, что из него, как из старой фляги, по капле выливается жизнь. И чем бы он ни пытался заполнить дыру внутри, с каждым днём она разрастается всё больше. Не спасают привычные дела, творчество чахнет, а без него он всё равно что без сердца. Он, наверное, болен, но чем лечить чёрную тоску? Парни в группе по-прежнему держатся с ним напряжённо, говорят мало и в основном по делу. Ян вообще демонстративно избегает его общества, и это коробит Лёву сильнее всего. Они всегда проводили много времени вместе, потому что отлично понимают друг друга. Теперь Лёва лишился даже этой толики, он совершенно один среди дерьма, за которое не может оправдаться. Несколько раз он порывается написать Максиму, хватает телефон и тут же отбрасывает его обратно. Сделать это равносильно тому, чтобы выставить себя последним идиотом. Что он скажет? Макс, тут такое дело… все говорят, что мы с тобой хорошо провели время, а меня там не было. Поможешь развеять сомнения? Или ещё хуже: Я уже десять лет капли в рот не беру, а в тот вечер обдолбался так, что забыл собственное имя. И, наконец: Никогда не зови меня кутить при полной луне. Я становлюсь сущим кретином и начинаю предлагать всем руку, сердце и почки. А ещё самую малость срываю чужие концерты. Так что всё отменяется. Ты меня извини? Поэтому он задавливает мысли и страхи поглубже и старается лишний раз не смотреть на гаджет. У него появилась гадкая привычка постоянно хватать его и проверять наличие новых сообщений, обновлять ленту новостей или просто бездумно листать страницы на главном экране. Он сам не понимает, зачем продолжает делать это, словно заведённый. Временами тревога достигает такой степени, что его начинает мелко колотить, но страх снова остаться в вакууме сильнее. С мазохистским упорством он роется в своих комплексах и до скрипа затягивает винты в голове. Однажды резьбу сорвёт, и она разлетится на куски. Что он надеется найти? Или — наоборот — спрятать поглубже? Нужна ли она ему, правда? Или она пугает так сильно, что он готов уверить себя в плоской Земле, лишь бы не принимать случившееся? Его спасает то, что в студии мало работы. Они закончили основную часть грядущего альбома, парням остаётся дорабатывать аранжировки, а ему и Яну — тексты. От этого имени у Лёвы сводит зубы, и неприятно першит в гортани. Они могли бы поговорить, как старые друзья, найти решение, двигаться дальше, в конце концов. Но его игнорируют, а идти на сближение самому значит сдаться, уступить своим принципам. Лёву загрызёт врождённая гордость прежде, чем он согласится на такое. Поэтому он продолжает идти вперёд, один. Или так ему кажется.

***

— Лёв, ты тут вообще? Лёва вздрагивает и заставляет себя сфокусироваться на экране, который тычет ему собеседник. Похоже, он опять провалился глубоко в подкорку. Они с Шуриком стоят на крыльце студии и курят, ёжась от прохладного весеннего ветра. Дотлевшая сигарета обжигает ему пальцы и он шипит от боли, а следом ловит на себе хмурый Шурин взгляд. — Прости, о чём мы…? — бормочет он и снова вглядывается в картинку. На фотографии изображён комплект из двух глубоких кресел шоколадного цвета. — Какие красивые. — Конечно, — хмыкает Шурик, — я же выбирал. Должны подойти к дивану… правда, собака твоя его весь изгрызла. Теперь будешь приходить ко мне и лечить спину. Может даже компенсируешь мне нанесённый ущерб. Справишься, Лёвчик? Лёва пропускает остальную часть предложения и тешит себя глупыми ассоциациями, которые лезут в голову. Шурик всегда любил чёрно пошутить. Он исхитряется делать это так, что непонятно, шутит он или он просто… Шурик. — Давай соберёмся сегодня? — как бы между прочим интересуется Шура, глядя на него исподлобья. — Пластинки послушаем, я достал раритетную коллекцию Nick Cave, 94-го года. Поможешь мне доделать аранжировку, немного осталось. Поедим чего-нибудь… — А дальше? — зачем-то говорит Лёва тихим голосом. — Ты не это хотел спросить, — так же ровно отвечает Шура. Странное, почти интимное молчание прерывает звон уведомления. Лёва мысленно проклинает смартфон и неловко выуживает его из тесных джинсов, Шура сразу засматривается в другой конец улицы. Момент окончательно разрушен. Лёва снимает блокировку большим пальцем и чувствует, как знакомый тревожный жар ухает от груди к животу.

14:49 Вы оба такие милые. Соглашайся, не корчи недотрогу. Сделай ему приятное.

Номер всё тот же, иконка неизвестного отправителя безлико смотрит на него серым аватаром. Нахмурившись, он прикусывает губу и крепче сжимает пальцами телефон, а затем, повинуясь порыву, вносит отправителя в чёрный список. Откуда ему известен этот номер? Как он догадался о теме разговора? Кто он, блять, такой? Ведомый резкой догадкой, Лёва вертит головой, пытаясь высмотреть случайного прохожего или приоткрытое окно, но людская масса равнодушно течёт мимо, сигналят такси, Москва похожа на переполненный муравейник. Различить что-либо в этой мешанине невозможно. — Ты в порядке? — он машинально кивает, но Шурика так просто не провести. Он тоже сводит аккуратные брови и подходит ближе. — Что случилось? — Ничего, — откликается он, поспешнее, чем нужно. — Мне на секунду показалось… Пойдём внутрь. Шура не двигается с места, только подозрительно щурит глаза — не поверил. Вздохнув, Лёва проглатывает горечь, вставшую поперёк горла. Телефон жжёт пальцы, словно его вытащили из печки. — Прости, — выдавливает он, — сегодня никак. Он скорее вскроется, чем подвергнет Шурика этому долбаному риску. Неудалённый чат так и остаётся висеть среди СМС-ок.

***

Он уже видел это место раньше, но не может вспомнить, где. Над ним раскинулось бесконечное серое небо, всё в грозовых тучах. Лёва осторожно подступает к краю крыши и с трепетом разглядывает открывшийся вид. Безликие высотки вздымаются к самым ногам, проспекты и улицы пустынны, город кажется совершенно вымершим, в нём нет ни красок, ни звуков. Они вдвоём странно похожи, из них напрочь выкачали всё счастье. Лёва остался один в целом мире и понятия не имеет, что с этим делать. Резкий порыв ветра едва не сносит его вниз. Вздрогнув от испуга, он пятится назад и обхватывает себя руками за плечи, озираясь по сторонам. Тревожное предчувствие только усиливается от странного шума, нарастающего у горизонта. Ему хочется стряхнуть этот кошмар, но он может только бессильно наблюдать, как пространство сминается само в себя, стремительно темнеет, и веет холодом. Он едва успевает вдохнуть, когда из-за ближайшего здания вздымается страшная волна и погребает под собой улицы, парки, брошенные автомобили… Оцепенев от ужаса, он смотрит на мир, исчезающий под водой, потом бросается бежать, но отступать некуда — он заперт в квадратной ловушке. Сердце камнем падает в желудок— —и в следующую секунду его сносит бушующим потоком вниз, в непроглядный мрак. Он тщетно барахтается, тяжёлые каскады бросают и вертят его, как тряпичную куклу. Захлёбываясь и выбиваясь из сил, Лёва делает ещё несколько попыток вырваться на поверхность, но без толку. Вокруг только ледяная толща, заполонившая каждую его клетку, он уже не может вдохнуть. — Помогите! — в отчаянии зовёт он, теряя последний кислород вместе с пузырями. — Пожалуйста, помогите! Кто-нибудь! Шура… Шурик! Лёву пронзает страшной мыслью. Никто не придёт. Он не выберется, он обречён сгинуть здесь, брошенный и забытый всеми. Он извивается в слабых судорогах, тело перестаёт его слушаться. Первыми отказывают ноги, затем руки, скрюченные и застывшие в нелепой агонии. Перед глазами сгущается темнота, он камнем опускается в глубину. Последнее, что он видит перед смертью — искажённая ладонь, которой он закрывается от солнца. Как глупо, — заторможено думает он, — солнца больше не существует, как и меня… И тут незримая сила внезапно дёргает его вверх, сквозь километровую пучину, и грудь ломает такой болью, словно ему заживо вытаскивают рёбра. Лёва кричит не своим голосом— —и подрывается на постели, с хрипом переводя дыхание. Он совершенно мокрый от пота, глаза мечутся по комнате, как у сумасшедшего, но он может дышать, и этот высушенный кондиционером воздух кажется ему самым вкусным на свете. Отбросив в сторону пропитавшиеся полотенца, он спускает ноги с кровати и долго сидит так, уперевшись локтями в колени. Потом встаёт и, шатаясь, идёт на кухню, где не глядя заводит кофемашину и давит костяшками на веки. Голова раскалывается от глухой боли, будто её сжимают железнодорожным прессом. Страшно сушит в горле, но одна мысль о том, что ему нужно в ванную, приводит его в лихорадочный ужас. Он сбрасывает с себя влажную одежду, мочится в уборной и бросает взгляд на зеркало. — Жалкий видок, — усмехается ему отражение. От неожиданности он дёргается, собственный голос похож на скрип ржавой железки. В одних плавках он возвращается на кухню. От вида дымящейся кружки к горлу подступает комок, и Лёва едва сдерживает рвотный позыв. Дрожа от испарины и слабости, он падает на диван в зале и только теперь замечает, что говорит сам с собой. Что с ним происходит? Как он выбрался? Дико представить, что ещё несколько секунд — и он мог не проснуться вовсе… Он подскакивает на месте от гулкой вибрации, идущей со стола. Он не знает, сколько просидел так. Экран смартфона светится номером из фильма ужасов — одиннадцать девяток, и он, не успев подумать, берёт трубку. — А вот и ты, — раздаётся оттуда. — Давно я ждал этой минуты. Голос в динамике кажется терзающе знакомым, но Лёва слишком слаб, чтобы осознать это. — Кто это? — сглотнув сухость в горле, спрашивает он. — Что тебе нужно? — Ты меня знаешь, хотя мы и не встречались. По-моему, пришло время это исправить. Лёва поднимается и подходит к окну, потом вдруг хватает с подоконника статуэтку, подаренную фанатом, и вертит в руках. Пальцы предательски дрожат. У фигурки Шурика карикатурная улыбка до ушей, смешно торчащих из-под раскрашенных волос. Она кажется такой нелепой среди происходящего кошмара. — Поставь на место. Ещё разобьёшь — будешь потом убиваться целую неделю. Игрушка падает на диван, а он отшатывается к ближайшей стене и прижимается к ней спиной, чувствуя, как колотится в горле пульс. Затем порывисто задёргивает шторы на всех окнах, снова прячется за монолитный камень, трясущийся и мокрый от паники. — Ты оделся бы, — спокойно усмехается голос прямо в ухо. — Если заболеешь, сорвёшь ещё и свои концерты. — Пошёл нахуй, — отвечает Лёва, слепо озираясь по сторонам. Суматошные мысли бьются изнутри о черепную коробку. Как он узнал?! За тобой следят? В твоей собственной квартире? Как давно? Лёва утирает ладонью влажный лоб. — Чего ты хочешь? — Увидеться и поговорить. — Нам не о чем разговаривать, — выдавливает Лёва, и тут ноги подводят его, и он съезжает по стене, больно осев прямо на холодный пол. — Не ушибся? Будет очень обидно, если ты случайно скоропостижнешься. Я так жду нашей встречи… Он уже не в состоянии мыслить, страх парализовал всё тело, и теперь оно похоже на желе. Он подтягивает колени к груди и заставляет себя смотреть в одну точку на противоположной стене. — Зачем тебе это? — Хочу услышать твоё признание. — В чём? — В том, в чём ты боишься признаться самому себе. — Что? — слабо бормочет Лёва, едва соображая от шока. — Кто ты, твою мать, такой? — Считай это исповедью, а меня — своим личным Иисусом. Тебе давно пора ответить за свои грехи, Лёва. Не передо мной, это не важно. Ты виновен в нечестности перед самим собой. А это… — собеседник делает вкрадчивую паузу, — куда более опасное преступление. — Отсоси. Лёва крепче сжимает скользкий телефон, когда голос заходится в хриплом задорном смехе. От него кровь стынет в жилах, потому что Лёва уже слышал его в своей собственной голове. Он силится вспомнить этого человека, но натыкается только на хаос и смятение. — Ты понятия не имеешь, с кем связался, ублюдок. Попробуешь шантажировать меня — сильно пожалеешь, что родился на свет. — Нет, — улыбается голос, — мы сыграем. А ты будь со мной поласковей. Я знаю о твоём патлатом дружке и знаю, где он живёт. Лёва едва не роняет телефон от ярости, забурлившей в венах. — Не смей трогать Шурика, — шепчет он, чуть дыша. — Или я убью тебя. Я найду и убью тебя, клянусь. — Жду с нетерпением, — отвечает голос и отключается. Телефон с грохотом падает на пол, но Лёва не замечает этого. Он на подкашивающихся ногах идёт к шкафу, натягивает мятые шмотки и вываливается прочь из квартиры, устремляясь куда глаза глядят.

***

Корпоративы всегда страшно утомляют Лёву, не потому, что приходится выкладываться втройне, а потому, что в ответ он получает только оценивающие ухмылки местной элиты, волну ленивого любопытства и постоянные попытки подловить его в туалете с непристойными предложениями. В основном они исходят от лиц мужского пола, и это в сто раз хуже. Ведь реши он согласиться — и он больше не сможет обманывать самого себя. Лёву накрывает тошнотворное ощущение дежавю, когда он понимает, что уже слышал эти слова раньше. С недавних пор это почти вошло в привычку. Он путает местами лево и право, не может вспомнить, что говорил вчера, у него провалы во времени и жуткие головные боли, особенно по утрам. Никто не знает, как долго он переворачивал свою квартиру вверх дном, одновременно жаждя и боясь найти улики своей паранойи. Бутч от беспокойства забился под кровать и не вылазил оттуда до самого вечера. Обезумевший хозяин выбрасывал содержимое шкафов прямо на пол, стучал по стенам, переворачивал кресла… Он даже нюхал воду в фильтре и рассматривал заварку в жестяных банках. Ни-че-го. Ни единого подозрительного предмета. Найди он хоть одну камеру, он смог бы оправдать этот полуночный бред. Он сменил бы замки, объяснил всё парням, с чистой совестью начал новую страницу. Сполна вернул Шурику долги, видит Бог, как он этого хочет… Но в истории звонков всё ещё пусто, пароли на аккаунтах он теперь меняет по нескольку раз за день и на улице показывается только в чёрных очках и в капюшоне. К своему подъезду он идёт окружными путями, ждёт за машинами, когда вокруг не окажется никого — и только тогда решается проскользнуть внутрь. Лифтов он избегает, перспектива оказаться с посторонним в замкнутом пространстве отзывается в нём приевшейся рвотой. Несколько раз он был уверен, что едет в полицию. Однажды целый час просидел в машине перед главным входом в управление. Пусть осмотрят всё с ультрафиолетом, пусть круглосуточно дежурят у двери и проверяют зажигание в машине на предмет детонаторов — он будет только рад. Но Шурик… Шурик ничего не знает и не потерпит такого вмешательства в свою жизнь даже ради личной безопасности. Для него, как и для всех, факт остаётся фактом. Без доказательств Лёва не более, чем помешанный. Может, всё только приснилось ему? Может, он сходит с ума? Допрыгался на старости лет? Надо было слушать Шурика, — невесело думает он на пути в гримёрку. — Надо было слушать его с самого начала. Шурик появляется чуть позже, в компании остальных, и он, в отличие от Лёвы, чувствует себя прекрасно. Они снова стали богаче на пару-тройку миллионов, они отлично отыграли программу, они по-прежнему великолепны. Даже ребята, похоже, подзабыли недавний инцидент, рассевшись за накрытым столом. Но Лёва не в состоянии разделить всеобщий восторг. — Куда ты? Останься, посидим с парнями, — просит его Шурик, и Лёва в крохотном шаге от того, чтобы согласиться. Тёмные глаза смотрят на него устало и настойчиво, рукой Шурик едва касается его предплечья. — Ты же на такси в этот раз? Я тебя подброшу до дома… Блажь, — уговаривает себя Лёва, отводя глаза. — Это всё не взаправду. Тем более что от мысли снова возвращаться в эту квартиру, его колотит мелкой дрожью. Тогда он заставляет себя улыбнуться, как он умеет. — Извини, я никакой. В другой раз, ладно? Сейчас мне нужно… я должен идти. И, подхватив свою сумку, быстрым шагом покидает гримёрку, провожаемый нечитаемым взглядом друга. В служебном коридоре его накрывает очередным приступом мигрени, словно в виски заживо вгоняют раскалённую иглу. Как в издёвку, в кармане куртки оживает телефон, и Лёва вдруг понимает, что он там увидит. Непослушными пальцами он снимает блокировку и неверяще смотрит на белый квадратик сообщения.

22:17 Видел тебя сегодня, выглядишь паршиво. Перестань портить имидж группе. P.S. И поправь свой поводок.

Лёва, как загипнотизированный, тянется к цепочке и чуть не отрывает её, поняв, что она зацепилась за бляшку ремня. Неизвестный отправитель снова пополняет собой чёрный список, а голова начинает затравленно кружиться. Он несколько раз озирается кругом, но в пустынном коридоре ни души. Он начинает шагать, бежит… Лёва запирается в туалете и обессиленно хватается руками за края раковины, пытаясь побороть рвотный позыв, потом выкручивает вентиль до упора и набирает в подставленные ладони ледяную воду. Ему всё ещё сложно перебарывать себя при походе в ванную, но он упорно ополаскивает горящее лицо и с шумом прогоняет по лёгким кислород. Когда он поднимает голову и смотрит на себя в зеркало, то не удерживается от вскрика. В отражении напротив стоит чужой человек, похожий на мертвеца. У него бледная кожа, настолько прозрачная, что под ней сетью видны тёмные вены. Сухие волосы паклями торчат в разные стороны, а глаза… Лёва в ужасе промаргивается, но кошмар не уходит. Отражение смотрит в ответ его глазами, совершенно чёрными, без зрачков и бликов от ламп. Он снова хочет закричать, но голоса нет. Вместо него из горла вырывается беспомощный хрип. Отражение наблюдает за его потугами с видимым удовольствием, а затем самовольно складывает руки на груди и посмеивается тонкими обескровленными губами. В зеленоватом свете с потолка это выглядит так жутко, что Лёва не выдерживает. Подгоняемый паникой, он с размаху впечатывает кулак в зеркало, и острые осколки с визгом разлетаются в стороны. Не обращая внимания на боль и капли крови, он кое-как справляется с замком, выбивает дверь ногой и вылетает в коридор, задавливая порыв обернуться. Ему кажется, что чёрная тварь выползает вслед за ним из пустой рамы. И тогда он бежит, бежит, пока грудь не разорвёт от недостатка воздуха…