Blicke aus der Dunkelheit

Сорок второй год ознаменовался для Шелленберга мучительным ощущением неизбежного. Чем дольше шла война, тем больше усиливалось это чувство. Русские отбили Москву и перешли в контрнаступление. Эшелоны едущих на Родину в деревянных ящиках солдат и шагающих в неизвестность пленных остарбайтеров зараженной кровью вливались в вены бьющегося в агонии Тысячелетнего Рейха. План Барбаросса трещал по швам, но в его успехе не сомневались ни фюрер, ни генералы, ни армия. Ни один несчастный помощничек последнего берлинского секретаря даже в мыслях не допускал, что поражение под Москвой — лишь начало конца. Зерно сомнения поселилось в душе Шелленберга еще тем суетным декабрем тридцать девятого, но созрело и проклюнулось оно только сейчас, накрепко засев корнями внутри. Цепкие стебли расползались. А теперь на стебле начали прорастать шипы. И разросшееся зерно никак было не выкорчевать. Не помогали даже килограммы транквилизаторов, которые лечащий врач Шелленберга уже силой отбирал у него из рук, объясняя на повышенных тонах как неразумному ребенку, что много сладостей есть вредно, а жрать успокоительные на обед вместо еды — еще вреднее. Война войной, а бизнес сам себя не разовьет. СД-Аусланд умело использовало застопорившуюся военную ситуацию на Востоке в своих интересах. Абвер не смог просчитать все риски войны с Россией, чем окончательно разочаровал фюрера. Представление о Советском Союзе как о колоссе на глиняных ногах завело Германию в ловушку, ледяную тюрьму, где часть воинства просто оказывалась неспособна воевать от обморожения, танки встревали из-за замерзшего в баках топлива, так еще и наподдавали подоспевшие сибирские дивизии, явно приученные воевать в таких условиях. Шелленберг не преминул воспользоваться такой возможностью подвинуть адмирала Канариса. А может, и не только подвинуть, может вообще спихнуть его со сцены интриг военной разведки, а то уж больно засиделся старик, чай, уж кресло под ним шатается, как корабль на штормовых волнах, следовательно, нужно пересадить его на другое. А лучше — вообще на табурет. С операцией «Цеппелин» шестое управление официально и с благословения высших властей рейха расширилось до военной разведки. Бралась старая, проверенная временем схема набора в диверсионные группы пленных солдат, но проведение операции планировалось по новым, «прогрессивным» методам, одобренным лично самим Шелленбергом. Как он обещал руководству, «Цеппелин» с успехом заменит лажающий по всем фронтам абвер. Гиммлер и Гитлер поверили — ну, а куда им деваться — и заранее подписали Шелленбергу индульгенцию за все возможные проебы. Чернила на бумаге еще не успели высохнуть, а Шелленберг уже прощупывал новые границы и приступал к действиям, которые, в конце концов, и превратят его отдел в посмешище. Стены имперской канцелярии давяще нависали над просторными помещениями. Мрачная громоздкая помпезность, неуклюжая в своей подчеркнутой геометричности. Высокий потолок «в клеточку» навевал отчетливые ассоциации с тюрьмой. Таков был и внутренний облик хозяина этих палат — нечто нелепое, пытающееся казаться внушительным. Слава богу, что сам хозяин сейчас был слишком занят, чтобы морально изводить своих подчиненных — его отвлекал на себя рейхсфюрер СС Гиммлер, к которому вчерашний майор Вальтер Шелленберг за это воспылал чувством благодарности. Даже кратковременная беседа с Гитлером показалась ему невероятно утомляющим испытанием, зато для Гиммлера, который сам был способен кого угодно извести своей болтовней, иметь аудиенцию с фюрером всегда было честью. Он стоял рядом с ним, причудливо наклонив голову набок и заглядывая Гитлеру в рот, чтобы не упустить ни единого слова. — Погляди-ка, Хайни сейчас залезет старику в ухо, — насмешливо шепнул один из фюрерских адъютантов другому. Шелленберг сидел в кресле, уперевшись руками в подлокотники и склонив голову. Его понемногу начинало мутить. Стены рейхсканцелярии слегка зашатались, роняя на расшитые ковры грязные тени. Неужели это беседа с фюрером на него так подействовала, что он до сих пор не может отойти? Или шампанское, которое Гитлер приказал налить своим гостям, оказалось сегодня лишним — не следует все-таки запивать транквилизаторы алкоголем, а то препараты возымеют совершенно не полагающийся им эффект. Шелленберг слабо вздрогнул, когда на самое основание его шеи легла чужая рука. Он, однако, не счел нужным потрудиться и поднять голову. Ладонь тем временем прижалась сильнее и медленно поползла вверх по шее. Холодные скользкие пальцы сжимали и очерчивали линию сонной артерии, пока не остановились у самого горла, там, где пульсировала точка жизни. Опасный жест. Шелленберг из тысячи узнает это прикосновение. Остается лишь вопрос, когда это Мюллер успел так незаметно подкрасться, что его появления не предсказало даже острое шелленбергово чутье. Руку он убирать не спешил. Чего ждал — непонятно. Противное ощущение. Вдоль позвоночника прокатилась волна мурашек. Шелленберг повел плечами, пытаясь сбросить руку. — Нехорошо вам? — услышал он вопрос над самым своим ухом. Какая трогательная обеспокоенность. С каждой секундой Шелленбергу становилось все неуютнее от того, что его так бесцеремонно хватают и держат за шею. Вот бы еще разъяснить Мюллеру понятие личного пространства. — Немного, — без лукавства признался Шелленберг. — Но вы отпустите и мне сразу же станет легче. В ответ он услышал едкий смешок. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы знать, что на него смотрят с недоброй полуулыбкой. — Отпустить — было бы для вас, конечно, неплохо. Кто не хочет свободы? Настоящий человек — свободный человек. А вы бы могли назвать себя человеком? Голос прозвучал совсем близко к уху. Что он, черт, побери, несет? — Спрашиваю — можете ли вы назвать себя человеком после всего содеянного? Тело Шелленберга словно окаменело. Он не мог ни дернуться, ни выпрямиться, ни повернуться. А с ним, как назло, разговаривали из-за спины. Но что-то поменялось в доселе знакомом резком тоне, который Шелленберг переставал узнавать. — Отпустите, — только и смог выдавить просьбу он, делая последнюю попытку рвануться вперед. — Мы вот тоже хотели, чтобы нас отпустили. Но кто нас спрашивал? Голос Мюллера окончательно растворился в невесть откуда взявшемся шуме. Шелленбергу показалось, что сейчас на него обрушится рейхсканцелярское небо «в клеточку». Ледяные пальцы вдруг вцепились в его шею с такой силой, словно вот-вот вырвут хребет. Дыхание перехватило, Шелленберга охватила паника — у него как будто отняли разом все чувства. По телу противными червями поползли дуновения леденящего холода. Сотни рук с острыми, обломанными ногтями и узловатыми пальцами вцепились в шею, плечи, ребра Шелленберга, тянулись к его лицу. Он видел их — посиневшие от холода и избиений, с выпирающими острыми обломками раздробленных костей. Они хватали его с такой силой, словно желали заставить испытать все те муки, что пережили они сами, обманутые призрачной надеждой на спасение. Использованный расходный материал, который нужен был лишь затем, чтобы по их трупам пройти к славе и заработать новые погоны с серебристой окантовкой… — А вы скажите — нравятся вам новые погоны? — Что? Все растворилось так же, как возникло. В глаза ударил яркий свет. Первое, что увидел Шелленберг — переливы бликов в хрустальной люстре. Первое, что почувствовал — мягкую ладонь у себя в районе основания шеи. Первое, что услышал, когда шум в ушах наконец-то прошел — звон бокалов, смех и ненавязчивая вагнеровская трель. Точно, очередная пирушка в офицерском казино, на которую Шелленберга, естественно, пригласили. А как иначе? Он ведь звезда вечера, это и его личный праздник — шестой отдел под его руководством наконец-то достиг таких успехов, которые не снились и покойному ныне Гейдриху. Операция «Цеппелин» обещала принести новоиспеченному штандартенфюреру Шелленбергу лавры победителя по жизни. Не смог Канарис — сможет он. И его успех станет решающим фактором в борьбе против страдающего профессиональной импотенцией абвера, что погряз в болоте, вырытом им самим же. — Говорю — как вам новые погоны? Чай, полковник, можно сказать, предпоследняя ступень. Проскочите ее — и вы уже генерал. Совсем неплохо для тридцати двух лет, согласитесь? Веселый голос Шульце-Бойзена подействовал успокаивающе. Шелленберг словно оказался на месте рыбы, которую после нескольких часов мытарств на суше наконец выбросили в воду. Он в своей среде — шик и блеск зала, звонкий смех дам, аплодисменты джентльменов танцовщицам канкана, весело отбивающим каблуками по полу, были для него лучше кораллового рифа для рыбы-клоуна. — Почему бы не отпраздновать успех? — Шульце-Бойзен убрал руку, хлопнув напоследок Шелленберга по плечу. Харро Шульце-Бойзен — недавний, но уже ставший близким знакомый Шелленберга. Обер-лейтенант Люфтваффе, молодой, блестяще образованный интеллигент, истинный аристократ совершенно очаровательных манер. Он заинтересовал Шелленберга уже давно, с тех самых пор, когда впервые засветился на одной из пирушек в «Доме летчиков» Геринга, и с тех пор постоянно крутился среди высшего офицерства, но для Шелленберга продолжал оставаться темной лошадкой. Вроде бы документарных сведений о нем на руках было предостаточно. Этот молодой летчик, крестник самого гросс-адмирала фон Тирлица, некогда вхожий в близкий круг аж целого кайзера, внешне был открытой книгой и с удовольствием рассказывал о себе, но обладал одной особенностью — никогда не говорил того, чего собеседник добивался от него в данный момент. Прекрасно осознавая, сколь широк круг общения Шульце-Бойзена и сколько кулуарных тайн ему доступно, Шелленберг старался наладить с ним отношения. Шульце-Бойзен шел навстречу с распростертыми руками, как мотылек летит на адский огонь, но каждый раз, когда Шелленбергу казалось, что вот-вот он окажется у него на крючке, вдруг срывался и изящно уходил от цепкой хватки начальника разведки. Поначалу эта игра забавляла Шелленберга, но теперь, когда он находился на вершине своей власти, подобная издевка от какого-то ушлого офицеришки начинала его злить. Что такое, куда же подевался эффект от легендарного шелленбергова обаяния, способного сломить стену недоверия любого, даже самого скрытного человека? Кроме, пожалуй, шефа гестапо, но тот — вообще отдельная песня. Шелленберг поежился. Ощущение фантомного прикосновения ледяной ладони и цепких сухих пальцев до сих пор не покидало его. Оркестр пустил свой репертуар по второму кругу. Шелленберг Вагнера не любил и не особо вслушивался в ноты. Вместо этого он нашел себе куда более интересное занятие — развлекал себя разговором с приятным собеседником. Беседа протекала в ключе политики, и взаимные любезности в конце-концов привели Шелленберга к обсуждению работы абвера — больной в последнее время темы, которая свербила Шелленбергу хуже шила в одном месте. Шелленберг прекрасно знал, что Шульце-Бойзен водит дружбу с кликой Канариса, и надеялся через него хоть немного прощупать моральное состояние абвера. — Мне не раз доводилось общаться с адмиралом Канарисом, несомненно умнейший человек, — говорил Шелленберг. — Хотя в его поведении заметна некая предвзятость по отношению к работникам. — Что поделать, разведка — вещь тонкая, кого попало туда не пускают. — Однако, из-за недостатка новых умов всякая система постепенно теряет эффективность. Работа по сбору данных в России перед войной так и осталась незавершенной в установленный срок. — Уверен, фюрер искренне надеется, что ваша команда молодых специалистов сгладит все огрехи. Шульце-Бойзен уходил от провокаций и городил ненужную Шелленбергу околесицу. Это начинало изматывать и Шелленберг переходил к более прямолинейной игре. — У абвера были все возможности, чтобы изучить на что способна Красная Армия. Я, признаться, удивлен, — продолжил было он, — что разведке не удалось предсказать намерений и тактики русских, хотя данных было получено немало. — Умом Россию не понять, штандартенфюрер, — Харро блеснул обворожительной улыбкой, — можете даже не стараться. Логики русских европейцу не постичь. Да что ты говоришь, мой хороший, — с улыбкой подумал Шелленберг. Такое заявление прозвучало натурально как вызов. — Но раз уж ваше управление занялось разгадкой тайны русской души, то мы можем только пожелать удачи и уповать на успех, — Шульце-Бойзен подхватил со стола два бокала и протянул один из них Шелленбергу. — За ваше изобретение, штандартенфюрер, за успех «Цеппелина». — Вынужден отказаться, — Шелленберг отвел руку собеседника и мимолетно приложил ладонь к животу, — врач запретил, сами понимаете. И сути, ничего нового в плане операции нет. Ее идея принадлежит вовсе не мне. Он состроил максимально благообразную улыбку, чтобы у Шульце-Бойзена не осталось сомнений в его святости. — Ну-ну, не скромничайте, — Шульце-Бойзен очаровательно заулыбался в ответ. — Все же нужен солидный запас моральных и материальных ресурсов, чтобы заставить русских самих перейти на германскую сторону в этой войне. — Всего лишь нужно человеческое к ним отношение, — скромно отмахнулся от похвалы Шелленберг. — Мы вербуем новобранцев из тех, кто пострадал от советского режима. Те, кто потерял близких во время Гражданской войны или стал жертвой большевистского режима. Национал-социализм явится им спасением от большевизма. А мы сможем превратить их ненависть к советской власти и инстинкт самосохранения в ценный ресурс, который можно будет использовать на благо рейха. — Поди трудно продать идеологию тем, кто в соответствии с ней считается недочеловеками, — Харро вдруг прищурился и в его улыбке проклюнулась ехидца. — Идеологическая подготовка — лишнее в этом деле, поэтому мы сводим ее к минимуму, — Шелленберг пожал плечами. — Операция «Цеппелин» — это про антисталинизм в общем, а не про национал-социализм в частности. Это встреча свободных антисталинских умов, которые знают, что можно жить по-человечески, что скотское существование в оковах сталинского режима не есть единственный вариант и уж точно не есть благо. Настоящий человек это тот, кто свободен разумом. Шелленберг вдруг запнулся и приумолк на секунду. Где же услышал эту фразу? Но после секундного замешательства он выпрямился и закончил монолог, подытожив: — …Поэтому наши новобранцы получают то, что заслуживают — еду, чистые помещения, фильмы с лекциями и поездки по Германии. Поверьте, это и есть лучшая агитация. И тут во всем окружении словно что-то поменялось. Шелленберг неожиданно почувствовал на себе десятки взглядов. Обернувшись, он понял, что гости тут ни при чем — все были увлечены чем угодно, но только не созерцанием скромной персоны начальника четвертого управления. Выходит, соглядатаи смотрят совершенно с другой стороны. Шелленберг внимательно наблюдал за реакцией Шульце-Бойзена. Тот слушал с интересом, улыбался и смотрел на него с какой-то снисходительностью. Даже при своей невероятной проницательности Шелленберг не мог понять, о чем тот думает. Верит ему или нет? Отчего-то Шелленбергу казалось, что ушлый офицер внутренне смеется над ним. Прежде чем до Шелленберга дошло, что именно не так, он поднял голову вверх. Хрустальные люстры затягивало удушающим туманом. Горло снова сковало ледяной коркой, словно рука мертвеца схватила за шею, перекрывая доступ к воздуху. На изрешеченных пулями стенах с облупленной краской оседал иней. Кристаллы льда поблескивали, отражая редкие всполохи лунного света, проникающего сквозь щели в худой крыше и заколоченных досками окнах. Стены — все в царапинах и багровых подтеках. Здесь встретили свой конец неупокоенные души. Шелленбергу очень захотелось вдруг срочно покинуть это сборище. У него в голове начали образовываться причины — одна за другой, но не единой внятной. Быстрее сбежать от людей и от Шульце-Бойзена, который, очевидно, с теми, кто сейчас пронизывал Шелленберга взглядами, словно глиняную куклу иглами. Шелленберг ощутил тупую досаду — он зря тратит с офицером время. Это не тот человек, который случайно выболтает что-нибудь важное. И явно не тот, кто может быть сам по себе безопасен. Отыскать тупой повод и смыться с вечера — вот и весь сказ. Отлично отдохнули. Отвлекшись от потока мыслей, Шелленберг наконец понял, что именно тут не так. Наконец пелена спала с его глаз. Очаровательная улыбка Шульце-Бойзена сменилась бледной погребальной маской. Вместо выглаженной парадной формы — тюремная роба, вместо дорогого шелкового галстука — петля. За спиной бывшего офицера, повешенного пару месяцев назад по обвинению в работе на советскую разведку, шатались тени тех, кто отправился на Голгофу вместе с ним. Семьдесят апостолов, положивших свои жизни на алтарь спасения Родины от нацистской чумы. Гипсовые маски вместо лиц, выпирающие кости, кровоподтеки и синяки, пустые взгляды остекленевших навсегда глаз, шрамы от ножа гильотины на шеях женщин. Они были везде, они повсюду. Сотни и тысячи бессловесных и вездесущих соглядатаев. Они — серафимы, ангелы возмездия, глаза и уши того, кому они служат. Тени их нависают над Берлином, разливаясь красным заревом. Их нельзя выследить, вычислить, бросить в карцер, казнить — они неуловимы, как дуновение ветра, и число их не поддается осмыслению человеческими цифрами. Напрасно гестапо гонялось за ними по всей Германии. Те семьдесят несчастных лишь капля в море. От теней, живущих в самых темных углах государственных ведомств, от призраков, что водят хороводы смерти под сводами рейхсканцелярии нет укрытия. Глухие перешептывания за спиной, десятки пронизывающих взглядов, тени, прошмыгнувшие по углам вдогонку. Шелленберг покидал пиршество, стараясь не оборачиваться. От него отставать не собираются. Собственно, на что он рассчитывал? Покинуть освещенный зал и выйти на темную улицу, где следящие будут чувствовать себя как рыбы в воде. Великолепный план, надежный, как швейцарские часы. Любому ведь понятно, что шпионы выходят на охоту под покровом ночи. Музыка, звонкий смех, аплодисменты, звон бокалов — все это затихало и растворялось в накатывающем белом шуме. Шелленбергу стало стыдно за самого себя. Он, прожженый циник и карьерист, совершенно не раскаивался в том, что творилось в сфере его владений с тех самых пор, как произошел запуск операции «Цеппелин». Да и к чему Шелленбергу эти глупые сантименты? Он всегда шел по головам и по трупам. Отчего же тогда тени, преследующие Шелленберга, никак не желают оставить его разум в покое? Даже сейчас, когда Шелленберг гнал по улице ночного Берлина, игнорируя дорожные знаки и любые правила безопасности, он явственно ощущал рядом чужое присутсвие. Водителя он отпустил еще вчера, ибо тот запросил выходной по семейным обстоятельствам, а замену найти Шелленберг не потрудился — решил, что ничего страшного, еслли он впервые за несколько месяцев сам сядет за руль. Все те, кому на земле нет места, глядели на него из тьмы ночного города. Глядели и ждали, когда же он с разбегу впечатается в столб и можно будет утащить его туда, куда он сам их отправил. Те, кто были вынуждены выбирать между жизнью на службе у врага и смертью от голода в необорудованных вагонах, где содержались военнопленные, те, кто уцепился за возможность выжить, кто попал в эту сеть не по своей воле, ждали возможности поквитаться. Операция изначально строилась на костях ее участников. Участие в ней было опасным средством к существованию. Собьешься считать, сколько новобранцев было убито в Освенциме из-за болезней или отсутствия энтузиазма. Сотни обманутых душ, что теперь цеплялись за его собственную ледяными переломанными пальцами. Находясь в одиночестве, Шелленберг чувствовал это как никогда остро, поэтому всегда окружал себя максимальным количеством людей, чтобы, не дай бог, не остаться одному. Ощущение постоянного наблюдения — вот что преследовало Шелленберга с того самого момента, как он покинул четвертое управление. Начало войны с Россией стало триггером и система вконец озверела. Политические распри и межведомственные интриги накалились до предела, а их гнусность превзошла все границы. Чужое присутствие ощущалось везде. Соглядатаи были повсюду. Они смотрели из-за угла подворотни, из толпы на площади, из окон каждого дома. У одних бритые затылки и полные злобы глаза, а у других интеллигентные лица и отглаженные воротнички. Они как перевертыши. Но они противостояли друг другу. У одних в душе сияет алая звезда, у других нутро выжжено свастикой. Шелленберг не знал, кого стоит бояться больше. Но точно знал, с кем надо бороться. Не мог одержимый болезненным чувством собственной важности Шелленберг допустить, что он не представляет для них интереса, что взгляды их направлены поверх его головы, а он сам — лишь мелкая сошка, исполнитель воли тех, за кем они следят. И у стен дворца на Принц-Альбрехтштрассе есть уши. А у стен штаба ОКВ имелись еще и глаза. Мозг их — в Москве. Соглядатаями, как тараканами, кишели все министерства, офисы, правительственные здания. Тайная полиция брала на себя роль раптора и вытравливала вредителей, но они множились с каждым днем. Чем острее становилось предчувствие поражения Германии, тем наглее становились соглядатаи. Небо Берлина затянуто тяжелыми зимними тучами. Ветер пригнал с Севера облака. За ночь снег похоронит под собой горы свежих, уже успевших заледенеть в эту суровую зиму трупов. Пустые оболочки, они становятся бесполезны в этой игре, и соглядатаи покидают свои тела, чтобы стать тенью, преследующей врага в ночи. Чувство стыда обуяло Шелленберга: за собственную слабость, за паранойю, за то, что он позволил себе так расклеиться. Но было чувство куда сильнее стыда — страх. Липкий, противный, пробирающий до костей страх. Так мороз пробирается сквозь тонкие шинели солдат, что сейчас медленно умирают в ледяной могиле под Сталинградом. За всеми улыбками и рукопожатиями скрывается предательство и измена. Шелленберг знает, что соглядатаи боятся только одного — раскрытия. Увидеть их может лишь тот, кто стоит с ними на одном уровне, кто способен заглядывать сквозь слои реальности под маскировку и грим, кто способен слышать в невинных разговорах то, что на самом деле скрывается на уме у другого. А такой человек лишь один. Он сидит в своем кабинете, как паук на сплетенной паутине, у него жестокие, стеклянные глаза и руки душителя. Он единственный, кого соглядатаи боятся по-настоящему, по той лишь причине, что он сам точно такой же, как они. Под покровом тайны его сети обвили страну, подобно гигантскому спруту, и нет спасения от щупальцев этой кровожадной машины. Однако, можно избежать пристального внимания одних, если отдаться в руки другим. Шелленберг знал, что он всегда был под колпаком, но гордость не позволяла ему смириться и признать это. Однако сейчас измученный паранойей разум требовал защиты, и не было никаких иных вариантов, у кого ее можно было бы просить. Автомобиль въехал на площадку перед зданием на Принц-Альбрехтштрассе. Взвизгнули колеса, заработали тормоза, автомобиль занял свободное парковочное место и с характерным бормотанием остановился. Шелленберг сильнее схватился за руль одной рукой. Во тьме вновь замельтешили силуэты. Резкая вспышка перед глазами и звон в ушах прошибли голову. Длинные паучьи лапы с маленькими острыми коготками уже плели кокон вокруг мухи, имевшей неосторожность сунуться в паутину. Пути назад нет. За спиной остались бледные лица мертвецов, впереди маячила тень хищника. На небе продолжали опасно нависать тяжёлые апокалиптические тучи. Темные снежные скопища закрутились в воронку и угрожающе плыли по кругу, подобно водовороту или смерчу, готовому затянуть и похоронить в себе все живое. Здание главного управления гестапо почернело в вечерней полутьме и возвышалось исполинскими воротами, ведущими прямиком в Ад. Пустые коридоры управления продувались леденящими сквозняками. Здесь царила тишина. Никто не стоял в холле, перекуривая и перебрасываясь последними новостями с коллегами, никто не ходил из кабинета в кабинет, никто не ворковал с секретаршами. Сотрудники спецслужб и Главного Управления Имперской Безопасности теперь не могли позволить себе даже двухчасового перерыва на сон. Все сидели в своих кабинетах, как крысы по углам. Лишь иногда шныряющие между инстанциями секретари и адъютанты служили живым свидетельством того, что в этом здании, акрополе германского всевидящего ока, все еще кипит жизнь. Миновав охрану, Шелленберг медленно спускался по лестнице в подвальные помещения, прямиком в одиозные гестаповские застенки, сопровождаемый привычными звуками — звоном цепей, скрипом железных дверей, топотом тяжёлых офицерских сапог и, изредка, криками допрашиваемых заключенных. Холодный искусственный свет давил на психику, жужжание работающих ламп раздражало хуже внезапно накатившего приступа мигрени. Шелленберг не сразу заметил, что все звуки в помещении вдруг прекратились, и осталось лишь это леденящее, звонкое жужжание. Шелленберг двинулся вперед, но чем дальше он заходил, тем медленнее становился его шаг. Вокруг продолжала стоять гнетущая тишина, разбавляемая жужжанием ламп, от света которых уже начинали болеть глаза. Шелленберг вышел в коридор, по обе стороны которого располагались двери охранных камер. Что такое? Коридор, раньше являющийся развилкой, оканчивался тупиком. Огромная стена, выложенная потрескавшейся со временем плиткой, по которой стекали бордовые ручейки от намалеванной во всю ширину стены надписи. «Jedem das Seine» — прочитал Шелленберг красную, очевидно, нарисованную голыми руками надпись. Начальник шестого отдела встал, как вкопанный. «Каждому свое» надпись растекалась по стене алыми ручейками. Шелленберг готов был поклясться, что слышал звук, с которым капли, сбегая вниз, расплывались на полу. Почти что против собственной воли Шелленберг медленно подошел к стене, на ходу снимая перчатки. Прикоснуться к холодной поверхности, провести пальцами до надписи, и, наконец, несмело дотронуться до красной субстанции, ощутив ее тепло и густоту. Шелленберга пробрал нервный смех. Боже мой, чем они занимаются в этих подвалах. В Мюллере или его бугаях вдруг проснулась тяга к дизайну помещений? Шелленберг с каким-то неестественным, вымученным равнодушием смотрел на собственные руки. Красные капли стекали с пальцев, ладони выглядели так, словно он только что лично поучаствовал во вскрытии свежего трупа. Мерзкое ощущение теплой влаги выше ладони заставило его задрать рукав. Вот тут уже пришлось опереться спиной о стену, чтобы не упасть. Ткань рубашки и пиджака насквозь пропиталась этой субстанцией по локоть. Кровавые капли падали и разбивались о пол. Кап-кап-кап… За спиной раздался скрип ржавых петель, затем последовали зверски сильные удары в несколько дверей сразу, после чего Шелленберг услышал скрежет металлических замков. Вот тут уже стало не по себе. Шелленберг сглотнул ком в горле. Удары раздавались изнутри камер. Но когда он шел сюда, этот сектор пустовал. У входа в коридор даже не стояло охраны, следовательно, здесь не могло быть и узников. Все встало на свои места, когда Шелленберг вспомнил — именно здесь свои последние дни провели те семьдесят агентов, которых поймали после разоблачения Красной Капеллы. Шульце-Бойзен, Харнак, Кукхоф, Штёбе… Густая пелена застала поле зрения, и Шелленберг, как бы не силился, не смог разглядеть ничего дальше собственного носа. Опять. Только не это. К горлу подкатила тошнота. Тени копошились под низкими потолками. Скрежет чужих ногтей по железным дверям разрезал воздух. Демонический хор перешептывался на задворках сознания. На плечи вновь опускаются ледяные ладони, с силой сжимая их. Шелленберг инстинктивно дергается, поддается вперед в попытках вырваться, но хватка слишком крепкая, а все тело словно налилось свинцом. Руки все сильнее сжимают плечи. Пелена сгущается, шепот давит все сильнее. Тьма закрадывается под веки, заполняет уши, нос. Становится трудно дышать. Кто-то словно натягивает все нервы в теле до предела, как уздцы на морде заартачившегося коня, а потом резко дергает, заставляя выгнуться, подобно одержимому демонами, и так же резко отпускает, словно тетиву лука. Грохот выстрела. Стрела света пронзает тьму. Тени отступают, прячутся по щелям. С горла словно спали оковы и наконец удаётся сделать судорожный вдох полной грудью. Боль медленно отступала вместе с туманом, и тьма уползала прочь, уступая неприятному искусственному свету жужжащих ламп. Мюллер сунул пистолет обратно в кобуру. — Что ж у вас за привычка такая — вечно лезть туда, куда не просят? — ядовито цедит он, смерив Шелленберга убийственным взглядом. — Вечно вас приходится спасать от вашей же глупости. Шелленберг лишь слабо улыбается в ответ. Наконец-то он чувствует какую-то определенность. Больше нет дремучей неизвестности, не придется гадать, что скрывается за углом, в каком из темных участков коридора скребется лишь безобидная крыса, а в каком — хищная тень. Постное лицо Мюллера кажется Шелленбергу самым обнадеживающим зрелищем в мире. Он сделал все правильно. Стоя здесь, посреди коридора, он наконец смог позволить себе беззвучно рассмеяться. — Нехорошо тревожить мертвых, — нравоучительно, словно преподаватель нерадивому ученику, говорит Мюллер. — Они уже получили свое. Пускай отдыхают. Снаружи тени медленно бледнели и сходили со стен зданий. Шепот согладатаев сходил на нет, утопая в звуках повседневной суеты. Шелленбергу наконец стало по-настоящему спокойно. Он уже мог не думать о том, что сейчас грубая, но теплая рука, лежащая на его шее, превратится в ледяную хватку мертвеца. Ну и пускай, что прямо под боком у него сейчас хищник — как в старой детской колыбельной про серого волка. Вместо волка, правда, оборотень в погонах. Впрочем, и сам Шелленберг был точно таким же, поэтому его это обстоятельство не смущало. На манжете рубашки у Мюллера осели несмываемые пятна крови, костяшки крепких, узловатых пальцев давно огрубели от бесконечных избиений во время допросов. От него разит табаком, железом и алкоголем — в последнее время он стал злоупотреблять коньяком. В любое другое время Шелленберг бы счел это сочетание тошнотворным, однако не сейчас. Железо и алкоголь куда лучше, чем холод и сладковатый запах трупной гнили. — Доигрались в разведчиков, Шелленберг? — ехидствует Мюллер над его ухом. — Отчего бы и не поиграть, если вы все равно по-товарищески придете мне на помощь, группенфюрер? — отвечает Шелленберг со всей наглостью, очевидно, радуясь тому, что в кои-то веки ему ничего не будет за дерзость. Узловатые пальцы сжимают его загривок чуть сильнее. Шелленбергу, внезапно, нравится такое выражение мюллеровского недовольства. Всяко приятнее, чем убийственный взгляд и ядовитая полуматерная отповедь. — Когда-нибудь и не успею, — отзывается Мюллер без прежней злобы. — А коли уж вам так нравится рисковать собой, так лучше играйте в русскую рулетку. Так вы принесете всяко меньше вреда и забот другим. За окнами звенела молодая вьюга. Шелленберг дышал ровно, впервые за долгое время проваливаясь в сон без кошмарных сновидений. Сумерки отступали. Далеко на горизонте сквозь густую пелену туч проливался белый свет. Берлин просыпался.