Anteroom

Развей по ветру Всю свою боль. Давай так: ты — это ты, А я — это я.

-

Когда Джинён просыпается на следующее утро, по положению солнца и яркости комнаты он может сказать, что ещё рано. Очень рано. Слишком рано. Он держит глаза закрытыми, надеясь вновь погрузиться в блаженный сон, хоть и знает, что этого не произойдет. И всё же рядом с ним раздаётся безошибочно узнаваемый смех Югёма. Он мягко льётся, обрываясь короткими несколькими секундами тишины. Иногда, однако, с ним мешается звук ещё чьего-то голоса. Более глубокого, более взрослого. Голос Джебома. Джинён медленно открывает глаза, не сдвигаясь ни на дюйм. Югём сидит верхом на животе своего отца, положив голову ему на грудь, и подёргивает маленькими пальцами своих ног. Он смотрит на экран айпада, который Джебом держит для него. Они оба ещё не заметили, что Джинён проснулся, поэтому это даёт ему возможность спокойно наблюдать за ними. Он медленно моргает, вбирая всё происходящее в себя. Это… странно. Мягко говоря. Трудно точно определить чувство, которое стесняет его грудь, потому как изображение перед ним — это то, что он никогда не думал, что сможет увидеть снова. Это задерживает дыхание в горле, превращая его в тяжёлый ком. Джинён чувствует себя так, словно стоит на грани двух миров. Как будто он одновременно переживает своё прошлое, по которому он глубоко и сокрушительно скучает, и будущее, которого никогда не было (хотя оно должно было быть). Джебом зарылся носом в мягкие волосы Югёма. На нём очки для чтения в проволочной оправе, а свободная рука лежит на спине их сына. Он полностью расслаблен, без всякой настороженности, со взъерошенными волосами и заношенной после сна рубашкой. Джинён чувствует тепло, просто глядя на него. Это ностальгия, тоска и нечто большее, чем просто обида. Но это слишком похоже на падение в кроличью нору, поэтому Джинён выбрасывает эти мысли из головы и ёрзает, готовый встать. — Папа? — удивляется Югём, как только слышит движение. Забыв о планшете, он приподнимается на груди Джебома. Джинён застывает на месте, но улыбается — широко и опасливо. — Новый день, папа, — объявляет ребёнок слишком громко для тихого утреннего воздуха. Это место не схоже с Сеулом, где за окном всегда присутствует некоторый уровень шума. Воздух здесь, в пригороде, тихий и чистый. — Я уже встал. Джинён улыбается ему, гордясь тем, что тот помнит, и раскрывает объятия в молчаливом приглашении. Ребёнок, вечно не осознающий, что его окружает, отталкивается руками и бросается в сторону, падая боком в объятия Джинёна, хотя пальцы его ног, должно быть, впиваются в рёбра Джебома. Закрыв глаза и крепче обхватив руками маленькое тельце, Джинён просто вдыхает его запах. — Ты хорошо спал? — Угу, — приглушённо отзывается ребёнок и пытается подняться, вставая на колени перед ним. — Я проснулся и… и… Пап? — Да? — Папа был здесь! Взгляд Джинёна скользит поверх плеча его сына, встречаясь со взглядом старшего. — Правда? — Да, — смеётся Югём, а затем озорно прикусывает нижнюю губу. — Я проснулся, и папа был здесь. Он много шумел. Вот так, — малыш горбится, нахмурив брови, и издаёт глубокий, хриплый рокот. Затем он разражается яркими раскатами смеха. Джебом хватается за детскую пижаму и тянет, пока Югём не падает обратно на него, заключая в объятия. — Так, хватит об этом, — говорит он, но на его лице появляется снисходительная улыбка. — Папа не храпит. — Храпит, — возражает Югём, извиваясь, даже когда его руки вцепляются в руку отца. — Правда, пап? Скажи ему. Две пары глаз устремлены на Джинёна. Одна с совершенно открытым и доверчивым взглядом, другая с лёгкой опаской. Он помнит все случаи, когда он толкал Джебома в плечо посреди ночи, раздражённый до глубины души, надеясь выбить это из него. — Как медведь.

-

Повсюду цветы. Куда бы Джинён ни посмотрел, везде яркие цвета самых разных форм и размеров. Они блуждают по дендрарию, Саду Утреннего Спокойствия. Джинён и Джебом идут рядом друг с другом, но не совсем вместе, хотя темп их ходьбы одинаковый. Югём идёт впереди, выглядя таким же ошеломлённым, как и Джинён, всеми цветами, собранным в декоративные букетах вокруг. Их домик расположен на окраине Капхёна, поэтому поездка сюда на машине не заняла много времени. На завтрак они отправились в «Маленькую Францию», запасшись тёплым, сладким европейским хлебом и спелыми абрикосами. Пожилая тетушка разрешила Джинёну попробовать один из них, и он поманил своего ребёнка к себе. Югём с подозрением посмотрел на фрукт, но положил руки поверх рук Джинёна и поднёс его ко рту, любопытно откусив маленький кусочек. Ему настолько понравилось, что на секунду он замер, его глаза были тёплыми и яркими, когда он посмотрел на Джинёна. Сейчас он останавливается перед букетом пурпурных тюльпанов, уютно устроившихся между букетами жёлтых форзиций и розовых лилий «Старгейзер». Югём согнул ноги в коленях, словно только что понял, на что способны его суставы, но ещё не совсем освоился с этим. Он смотрит на родителей. Джинён щурится от солнца, держа рюкзак своего сына, и выкрикивает: — Понюхай цветы, Югём. Малыш делает, как ему говорят, наклоняясь вперёд, чтобы с интересом принюхаться. Его лицо в одно мгновение меняется от опасливого любопытства к приятному восторгу. А потом он наклоняется ещё больше, глубоко вдыхая аромат. Джинён и Джебом останавливаются рядом с ним. Поправив солнцезащитные очки, Джебом приседает на корточки, чтобы быть с Югёмом одного роста. — Вкусно пахнет? — спрашивает он его, приобнимая за талию. Югём рассеянно кивает, всё ещё глядя на ярко-пурпурные лепестки. — Что это? — Тюльпан, — говорит Джебом. — Такой цветок. — Тюльпан, — повторяет малыш, протягивая руку, чтобы провести подушечкой пальца по гладкой, как бархат, нижней стороне лепестка. Затем он берёт нежный зеленый стебель в свою пухлую ручку и тянет. Менее чем за секунду сыну Джинёна удалось выучить слово, обозначающее тюльпан, и искалечить национальный парк. Джебом вздрагивает, оттаскивая ребёнка назад, но уже слишком поздно. Югём протягивает ему цветок. — Тюльпан, — говорит он, пребывая в блаженном неведении, с лёгкой улыбкой на лице. Джинён только рад, что тропа пуста, и кроме них троих больше никого нет, несмотря на субботнее утро. — Возьми, папа. — Я… — Джебом выглядит потерянным, как будто он знает, что ему нужно сделать замечание, но не знает, с чего начать. Он смотрит на Джинёна. — Гём, — начинает второй родитель, привлекая к себе внимание ребёнка. Он не злится, вместо этого пытаясь скрыть свою улыбку. — Цветы должны оставаться там, где они растут, хорошо? Ты не можешь срывать их. Но можешь посмотреть. И можешь потрогать. Но рвать цветы нельзя. Югём хмурит брови, всё ещё держа перед собой тюльпан. Его тяжелая голова склоняется. — Почему нельзя? — удивляется он. Уголки его губ опущены. — Потому что… — Джинён колеблется, пытаясь придумать причину на месте. — Потому что садовница потратила много времени на то, чтобы цветы выглядели красиво. Ей будет очень грустно, если мы соврём все её цветы. Поэтому мы должны вести себя уважительно, хорошо? Малыш обдумывает его слова, поглядывая на цветок в своей руке, а затем с тоской на гардению вокруг них. — Хорошо, — соглашается он, хотя Джинён не упускает из виду недовольное ворчание в его тоне. Его губы поджаты. Он дарит цветок Джинёну. — Это тебе, папа. Возьми. Джинён улыбается. Краем глаза он видит, как Джебом наблюдает за их взаимодействием. Он всё ещё обнимает ребёнка, и выражение его лица открытое и честное. — Спасибо, Югём, — говорит Джинён, принимая цветок. Югём прижимает руки к груди, надувшись от того, как он доволен. — Он очень красивый. Позже Джинён узнаёт, что его сын очарован водой. Даже озадачен. Особенно большими водоёмами, такими как озеро, перед которым они обедают. Озеро Чонпхён огромное. Вода тёмно-синяя, почти как драгоценный камень, с крошечными волнами на поверхности, образующимися от лёгкого ветра. Немного в стороне от берега озера есть стол с двумя скамейками. Джинён сидит напротив Джебома, упорно поглощая сэндвичи, которые они купили по дороге сюда. Югём рассеянно жуёт самый уголок, стоя рядом с берегом озера, не отрывая глаз от воды. Он стоит там уже по меньшей мере пять минут. Джинён немного беспокоится о нём на самом деле. Сегодня он отказался вздремнуть. («Я большой мальчик, папа», — ворчал он. «Мне не надо спать днём. Я больше не маленький».) Поэтому Джинён потакал ему, подозревая, что это была комбинация его взросления и нежелания пропустить ни единого момента их отпуска. Югём упирается носком кроссовки в травянистый холмик. Через некоторое время он, кажется, принимает решение и начинает уверенно идти вперёд. Голос Джебома, доносящийся из-за спины Джинёна, разносится в воздухе — громкий и ясный. — Даже не думай об этом, — кричит он ребёнку, что заставляет малыша остановиться на месте как вкопанный. Он поворачивается, чтобы посмотреть на них, как олень в свете фар. — Вернись сюда, Югём. Югём волочит ноги, но подходит и садится рядом с ними, свернувшись калачиком на коленях Джинёна. Он откладывает недоеденный сэндвич, выковыривая маленький кусочек из кимбапа и задумчиво ест его. — Мне здесь нравится, — говорит он после, неопределённо жестикулируя. — Мне нравится. И мне нравится вода. Его слоги сливаются друг в друга ближе к концу предложения. Он медленно жуёт. Извиваясь, он умудряется сидеть на коленях Джинёна так, что ему открывается беспрепятственный вид на озеро, бледно-красные кирпичные здания на другой стороне и лодки-бананы, безмятежно покачивающиеся у причала. Его пальцы липкие от кимбапа, к щеке прилипла крупинка риса, а глаза остаются закрытыми всё дольше и дольше с каждым разом, когда он моргает. Джинён ничего не говорит, не желая будить его, но он соглашается. Ему тоже здесь нравится.

-

В следующий раз, когда они возвращаются в сад, через несколько дней, они приходят ночью. Световое шоу продолжается, и все пребывают в благоговейном молчании. Югём в объятиях Джебома, свет отражается на его лице. Когда подходит время ложиться спать, он трётся носом о гладкую переднюю часть его джинсовой куртки, а затем опускает голову. Они идут обратно к машине, Югём спокойно спит на плече своего отца, и между ними царит тишина. Доносятся отдалённые звуки других туристов, возвращающихся к центру сада, но Джинён может сосредоточиться только на звуках их обуви по гравию дорожки, по которой они идут, темно-зелёный плющ обвивает плетёный каркас арок. Он хочет нарушить молчание, много раз приоткрывая пересохшие губы в надежде завязать разговор, но не может заставить себя сделать это. В течение большей части двух лет его беседы с Джебомом представляли собой осторожные отрезки по десять-двадцать минут, в промежутках между днями отсутствия общения. Это самое долгое время, которое они провели вместе за многие годы, и Джинён не знает, что делать. Всё не так уж плохо, когда ребенок не спит, потому что большая часть их внимания сосредоточена на нём, и Югём никогда не встречал фраз, которые бы ему не понравились. Он их маленький источник огня, их собственный узелок связи. Вот почему удивительно, что каждую ночь, начиная с первой, Джебом и Джинён сидели в небольшой гостиной дома после того, как уложили ребёнка спать в одной из спален. Югём обычно засыпает к тому времени, когда они возвращаются из своих однодневных поездок, так что вернуться к определённым и установленным границам оказалось намного легче, чем ожидалось. Джебом со стоном спускается по лестнице, тяжело ступая к холодильнику. По телевизору снова крутят старый «Золотой звонок», но громкость очень низкая, и Джинён не обращает на программу особого внимания. Телефон, лежащий экраном вниз на его животе, периодически жужжит всякий раз, когда приходит очередное новое сообщение от Суджи. «Это всё ещё глупая идея, и я тебя в ней не поддерживаю», — пишет девушка. «Я имею в виду, — исправляет она меньше чем через минуту, — я поддерживаю тебя. Я просто не поддерживаю твоё непонятное свидание в отпуске с твоим чокнутым бывшим». Джинён закатывает глаза: » Это не свидание. В любом случае, это ради Югёма». Он колеблется, не зная, разглашать об этом или нет. Но потом понимает, что если не своей лучшей подруге, то кому ещё он может довериться? «Между нами ничего не происходит». После его сообщения проходит долгое ожидание, прежде чем Суджи ответит. Сердце Джинёна выбивает ритм в его рёбрах. Позади шумит Джебом, роясь в мини-холодильнике на кухне. «Ничего не происходит?» — повторяет она. «Ты в этом уверен?» Да. «Джинён-а», — пишет она дальше, и он может слышать нежность в её голосе даже через текст. — «Ты хочешь, чтобы что-то происходило?» Звон стеклянной бутылки, стоящей на кофейном столике перед телевизором, пугает его, выбивая из игры в гляделки с телефоном. Джебом ставит перед ним пиво и незаметно смотрит, когда тот подпрыгивает. Джинён инстинктивно блокирует телефон и наклоняет его так, чтобы другой не мог его видеть и прочитать то, что он писал. Очевидно, что Джебом полностью осведомлён об этой тактике, глазами отслеживая движения Джинёна. На этот раз его лицо для младшего совершенно непроницаемо. Джинён ожидает, что тот спросит, кому он пишет, но, к его удивлению, Джебом только открывает бутылку и делает большой глоток, расслабляясь на диване. В конце концов, он поворачивается в сторону, где Джинён наблюдает за ним, свернувшись калачиком на слишком маленьком диване. — Ты что, не пьёшь? — спрашивает он, указывая на бутылку. Он кажется немного более замкнутым, чем был раньше. Джинён тянется за ней, всё ещё холодной после холодильника. От конденсата она немного скользкая. В напряжённом молчании они смотрят шоу. Прошло уже больше половины, так что Джинён пропустил самое главное, но не похоже, что он всё равно пытался что-то из этого понять. Он остро ощущает массу Джебома рядом. Но не может найти в себе сил что-либо сказать. В конце концов, Джебом прочищает горло, устраиваясь поудобнее на диване. — Ты ещё не думал об Америке? — спрашивает он, отчаянно пытаясь звучать нейтрально. Джинён сглатывает. — Не совсем, — честно говорит он, не добавляя, что избегал этой темы, как чумы. — Мы договорились, что я всё равно приму решение после отпуска. Я не хочу разговаривать об этом прямо сейчас. Джебом открывает рот, и на секунду Джинёну кажется, что назревает спор. Но старший сдерживается, проявляя гораздо больше самообладания и терпения. Он откидывает голову на спинку дивана, закрывая глаза, и глубоко выдыхает. Пальцы крепко сжимают бутылку. Открывая глаза, он облизывает губы. Делает ещё один тяжёлый вдох. — Месяц — это долгий срок, — говорит ему Джинён резким от оборонительности тоном. Джебом поджимает губы. Он ничего не отвечает, но выражение его лица смягчается — совсем немного, но достаточно, чтобы Джинён заметил. — Да, — признаёт он, снова вздыхая. — Да, это так. Проходит мгновение. Цвет телевизора меняется с белого на холодный бледно-голубой. На крупном плане появляется Ю Джесок и записанный звук смеха. — Как ты это делаешь? — спрашивает его Джинён хриплым голосом. Он чувствует, как Джебом поворачивается, чтобы посмотреть на него, но продолжает смотреть в экран телевизора. — Как ты можешь так долго держаться в дали от него? Наступает долгая пауза. — Не могу, — в конце концов отвечает Джебом. Честно и деликатно. — Но у меня нет другого выбора, Джинён. Среди беспорядка чувств, что в настоящее время бурлят внутри Джинёна, есть сочувствие. Безусловно, есть сочувствие. Но оно ничтожно мало по сравнению с огромным количеством обиды. — Разве это не то, чего ты хотел? — Джинён продолжает, и во рту сохнет, язык прилипает к нёбу. Но его слова кажутся острыми, обжигая горло на выходе. — Разве не поэтому ты ушёл? Потому что ты хотел уединения от нас, от… От меня, — он не говорит. Джебом отвечает не сразу. Он тщательно обдумывает свои мысли, плотно сдвинув тёмные брови вместе. — Быть вдали от нашего сына вот так… — начинает он низко и нерешительно. — Это из-за меня, и это из-за чего-то, что я никогда не смогу вернуть. И я даже не уверен, что смогу когда-нибудь наверстать упущенное. Это одно из самых трудных решений, с которым мне приходится жить. Джебом смеётся, но его смех дрожащий и грустный. Запатентованная нервная реакция. Он вытирает рот рукой. — Это одно из двух худших решений в моей жизни. Это непросто, — продолжает он, — но по крайней мере, это того стоит, потому что так лучше для Югёма. — Джебом делает паузу, бросая взгляд на младшего. — И для тебя. Глаза Джинёна мягко скользят в его сторону. — Меня? — Вы… — пытается Джебом, с трудом подбирая слова. — Вы оба нуждаетесь друг в друге. Ты воспитываешь его лучше, чем я когда-либо мог. — Это неправда, — немедленно возражает Джинён, качая головой. Трудно не позволить зелёному оттенку зависти окрасить его голос. — Он любит тебя очень сильно. Он с нетерпением ждёт встречи с тобой каждую неделю. — Конечно, ждёт, — отвечает Джебом, не сводя с него глаз. — Но это потому, что папа разрешит ему есть мороженое, сводит на ярмарки, и разрешит ложиться спать, когда он сам этого захочет. Какому ребёнку такое бы не понравилось? Оставаться со мной — для него в новинку, Джинён, но это ничего не значит. Он ничего не может сделать, не упомянув тебя, ты это знаешь? Не может не задаться вопросом, понравится ли тебе это, как ты отреагируешь на то. Он всегда скучает по тебе так же сильно, как и ты скучаешь по нему. Джинён ещё крепче сжимает своё пиво. Он ошеломлён, короткими ногтями ковыряет отслаивающуюся этикетку. Когда он делает неуверенный глоток, он обнаруживает, что его ладони согрели напиток. Он не знает, что сказать, но в конце концов просто говорит: — Ты разрешаешь ему не ложиться спать во время? Джебом на секунду выглядит удивлённым, будто он не ожидал, что разговор пойдёт по этому пути, и смеётся. Это снимает напряжение. Именно так. К этому разговору можно будет вернуться позже. Через мгновение Джебом встаёт, чтобы уйти, ставя пустую бутылку на кофейный столик. Джинён ещё и наполовину не опустошил свою, но чувствует, как тепло разливается по всей груди. Джебом потягивается, и его футболка задирается, обнажая загорелую кожу, а затем он поворачивается, чтобы подняться по лестнице в свою спальню. Джинён извивается на диване, глядя на удаляющуюся спину мужчины, надеясь удовлетворить своё любопытство. — Хён? — зовёт он. И тогда впадает в панику. Он совсем не подумал, и слово просто сорвалось с его губ. Джебом останавливается, замирая, будто всё его тело только что пронзило электричеством. Затем он поворачивается, взгляд останавливается на Джинёне. Тот слегка качает головой. — Джебом, — поправляет он себя. Ему требуется мгновение, чтобы собраться и заговорить вновь. — Да? — А какое другое? Джебом выглядит потерянным, нахмурив брови. — Другое — что? Джинён прочищает горло, стискивая зубы. — Ты сказал, что отказ от жизни с Югёмом был одним из двух худших решений в твоей жизни, — начинает он. — Какое было другое решение? Джебом облизывает губы и тяжело сглатывает. Кадык движется под его кожей. Он больше не смотрит на него. — Доброй ночи, Джинён, — говорит он, а затем поворачивается в сторону лестницы, оставляя Джинёна и работающий телевизор позади.

-

Югёму нравятся многие вещи. Но нравятся они ему только тогда, когда и если это соответствует его прихотям. Он стягивает свою любимую чёрно-белую панамку с леопардовым принтом с головы и небрежно бросает её на землю. Он делает это уже в третий раз. Раздражённый Джинён хватает его за локоть, когда ребёнок пытается убежать, и сжимает его подбородок двумя пальцами, заставляя посмотреть на себя. — Я не собираюсь повторять ещё раз, — говорит он. — Не заставляй меня повторять тебе снова, Югём. Твоя панама должна быть на твоей голове, а не на земле, ты можешь это понять? Джинён наклоняется, чтобы поднять панаму с гравия, встряхивает её и плотно надевает её обратно на голову своего сына. Югём извивается, собираясь вновь стянуть её. Джинён хватает его за запястья, прежде чем он успевает это сделать. — Югём. — Я не хочу носить её, — жалуется ребёнок, изо всех сил пытаясь вырваться. — Слишком жарко. Папа, я не хочу. Его лицо искажено, он не смотрит Джинёну в глаза, но продолжает резко дёргаться. — Хорошо, — огрызается Джинён, непреднамеренно повышая голос, слишком уставший, чтобы спорить дальше. Он отпускает запястья мальчика, и Югём немного отшатывается, но не бросается бежать. Стоя перед Джинёном, сидящем на скамейке в парке, он выглядит угрюмым, но в то же время немного раскаивающимся. Плечи Джинёна опускаются. — Тебе не обязательно носить её, — говорит он мальчику. — Но ты не можешь бросать на землю вещи, которые мы с папой купили для тебя, Югём, это некрасиво. Дай сюда. Югём снимает панаму, — его волосы совсем растрепались, — и кладёт её в протянутую руку Джинёна, тихо стоя на месте. — Чего ждёшь? — спрашивает Джинён, не в силах скрыть, насколько он взбешён. Вероятно, его бы это не волновало так сильно, если бы Югём сегодня утром не упёрся из-за того, что ему нужно надеть эту несчастную панаму. Дернув подбородком, Джинён отпускает его: — Давай, иди играй. Югём колеблется. Это занимает ещё одну долгую секунду, но затем он в конце концов разворачивается и бежит к игровой площадке. Мгновение спустя Джебом садится рядом на скамейку. Вернувшись из похода к придорожному торговцу за бутылками воды, он передает одну Джинёну. — Дети раздражают, — лениво комментирует он, и в его голосе появляется кривая усмешка. Он пытается поднять ему настроение. Но это вызывает у Джинёна вспышку смущения. Джебом просто должен был быть свидетелем этого, не так ли? — Твой ребенок раздражает, — отвечает Джинён. — О, так он мой ребёнок, когда ведёт себя неприятно? — отмечает Джебом с явным весельем. Когда Джинён не отвечает, он меняет тон и пытается снова. — Давай, Джинён. Дети непостоянны, ты же знаешь. Это просто панама, и он не хочет её носить, всё нормально. — Я понимаю, что ты хочешь побаловать его, — говорит Джинён, и он даже не совсем уверен, почему так раздражён. — Я всё понимаю. Но его жизнь не заканчивается здесь, в этом пузыре. Ему нужно учиться, встречаться с новыми людьми. И ему нужно будет внимательно относиться к их терпению и времени. Джебом долго смотрит на него. — Ты прав, — говорит он, откручивая крышку своей бутылки. — Прости. Джинён не отвечает. Он не знает, почему Джебом чувствует себя обязанным извиниться перед ним за это. И это раздражает его до конца дня. Он обнаруживает, что расслабляется только позже, когда Югём засыпает и он может просто расслабиться перед телевизором. Джебом растянулся рядом с ним на слишком маленьком диване, их колени соприкасаются. — Сегодня был долгий день, — говорит он, ещё немного потягиваясь. — Не могу поверить, что наш отпуск подходит к концу. Чем мы вообще занимались? Джинён фыркает, делая глоток из своей банки колы. — Гуляли? Это так. За последние несколько дней они, должно быть, посетили все парки и луга, доступные в Капхёне. Джебом устраивается поудобнее на своём месте, откидываясь на подушки дивана с самодовольной улыбкой на губах, и закрывает глаза. — Ну, я почти готов больше никогда не гулять. Джинён улыбается, наблюдая за ним. Отсутствие реакции заставляет Джебома открыть глаза и сфокусировать на нём свой мягкий, затуманенный взгляд. — Что? — спрашивает он. — Ничего, — незамедлительно отвечает Джинён. Он колеблется, передумывая. — Просто… просто прошло много времени с тех пор, как я видел тебя таким. — Таким беззаботным и расслабленным. Джебому было комфортно в присутствии своего бывшего. — Всё. Он проводит кончиком языка по своей верхней губе. — Это была хорошая поездка. Мне понравилось. А ты как, Джинён? — Что я? — Тебе понравилось? Джинён смотрит на него. — Больше, чем я думал. Джебом выглядит удивлённым его откровенностью, а младший игриво ухмыляется: — Я просто говорю честно. Джебом смеётся. После долгой паузы он немного тоскливо вздыхает. — Мне нравится проводить с Югёмом столько времени, сколько я могу. Низ живота Джинёна мигом скручивает. Жар покалывает его руки и шею. — Ты очень хорошо справляешься с ним, ты знаешь? — говорит он. — Ты тоже. Проводя рукой по волосам, Джинён вздыхает. Он ставит свою банку на кофейный столик рядом с банкой Джебома, просто чтобы чем-то заняться, чувствуя себя крохотным под пристальным взглядом другого мужчины. — В последнее время мне так не кажется. — Почему? Потому что с ним трудно? Джинён, дети… — Это не то, что я хотел сказать… — бесцеремонно перебивает он. — Просто… Просто… — он жестом указывает на них двоих на диване, — то, что между нами. Это действительно тяжело для него. Он ничего не говорит, но я знаю, что это так. Джебом хмыкает, соглашаясь, но не выражает этого словами. Джинён дёргается, желая, чтобы он просто что-нибудь сказал. Но он этого не делает, поэтому Джинён прикусывает губу и снова поворачивается к телевизору. За то время, что они разговаривали, он переключил канал. Он никого не узнаёт. — Ты стараешься изо всех сил, — говорит Джебом, спустя долгое время после окончания разговора. Прошло столько времени, что Джинёну требуется несколько секунд, чтобы понять, что он имеет в виду. — Мы оба. Это самое главное. Это всё, что он говорит, а потом замолкает. Позже Джинён слезает с дивана, чтобы последовать за ним в сторону спален. Телевизор выключен, комната погружается в почти тёмное небытие. Свет наверху ещё горит, на случай, если их сын проснётся, поэтому Джинён всё ещё может полностью разглядеть спину Джебома, идя позади него. Старший резко оборачивается, и Джинён врезается в него, хватаясь руками за его тело. Он пытается сделать шаг назад, но чужая рука тянется вперёд, обхватывая его голову. Ладонь Джебома, большая и тёплая, нежно касается его подбородка. Во рту пересыхает, и Джинён не может отвести взгляд от той точки, где лицо мужчины становится всё ближе и ближе. Он слишком ошеломлён, чтобы сказать что-либо, когда другая рука ложится на его талию, тёмные глаза мерцают между его глазами и ртом. Джебом наклоняет голову, задевая кончик его носа своим. И Джинён может только вздохнуть, закрыв глаза, когда губы старшего скользят по его собственным. Они захватывают Джинёна, окутывая теплом, и Джебом целует его долго и сильно. Его рука дрожит, обхватывая его подбородок, и когда их губы в конце концов расходятся, они делают это неохотно, цепляясь за мягкость друг друга до самых последних мгновений. Джинён чувствует его выдохи на своём лице, чувствует, как его сердце колотится в грудной клетке. Джебом колеблется, наклоняет голову, чтобы удобнее прижаться к телу, крепко прижимает свободную руку к его пояснице и снова целует, целует глубже. Его язык проскальзывает в рот Джинёна, и всё тело младшего смягчается, не оставляя между ними ничего, кроме вздоха. Рот Джебома имеет привкус ледяной сладкой газировки, когда Джинён вылизывает его, и движения языка старшего для него такие знакомые, ловкие. Он стонет, глубоко в груди, чужие зубы впиваются в его полную раскрасневшуюся нижнюю губу. Джебом вздыхает всем телом, его рот прижимается к губам Джинёна, тело жмётся ближе, словно он не может насытиться. Его дыхание горячее, влажное. В страданиях он шепчет: — Джинён… — и снова целует. Джинён не знает, что такого в этом слове, в его имени. То ли это из-за того, как оно было произнесено, то ли из-за того, как губы прижались к его губам, когда Джебом сказал это, но это его потрясло. Он дёргает головой в сторону, тёплые губы скользят по его щеке. Они всё ещё плотно прижаты друг к другу. Руки Джинёна покоятся на груди Джебома, зажатые между их телами. Они оба тяжело дышат, но Джинён чувствует, как нервное беспокойство человека напротив волнами накатывает на него. Тыльной стороной ладони он мягко отталкивает его. — Джинён… Он снова толкает, на этот раз сильнее, увеличивая между ними достаточное расстояние, чтобы он мог проскочить мимо, ворвавшись в тёмную, тихую кухню. Его губы всё ещё покалывает, он чувствует на языке призрачный вкус засахаренной сладости, и он всё ещё дрожит, когда тянется, чтобы включить свет. Жёлтый верхний свет такой яркий, что кажется почти стерильным. Джинён практически ничего не видит, изо всех сил пытаясь приспособиться к нему. В раковине громоздится гора посуды, до которой им ещё предстоит добраться, чистые тарелки беспорядочной стопкой лежат сбоку, на шатком деревянном столе находятся листовки с рекламой мероприятий в Капхёне. Джинён стоит перед раковиной, резко потирая лицо ладонями. Шепчет себе, повторяя: — Глупый, глупый, глупый. Он даже не может вспомнить, когда в последний раз целовал Джебома. Это было задолго до их официального расставания, вероятно, в моментах, когда их обещания никогда не ложиться спать в гневе с успехом проваливались, а поспешный, грубый примирительный секс стал менее удовлетворительным и более душераздирающим. Это было то, на чём Джинён зациклился после: у них никогда не было последнего поцелуя, последнего раза — во всяком случае, ничего существенного. Он так сильно сожалел об этом. Но это… это также не то, чего ему было надо. Позади него, прямо за порогом, слышны шаги, пронизанные нервной энергией. Голос Джебома грубый, низкий. — Прости, Джинён. Ярость вспыхивает внутри, словно пробивая в теле дыру. Ладони раскаляются докрасна, когда Джинён упирается ими на холодный металлический край раковины. Он склоняет голову вниз, на мгновение пытаясь взять себя в руки. — Знаешь, — начинает он, напрягая голос, чтобы не взорваться прямо здесь и сейчас. — Можно было подумать, что через два года ты придумаешь что-нибудь ещё, кроме «прости». — Он отталкивается от раковины, поворачиваясь к нему лицом. — Я устал от твоих извинений, Джебом. Голос Джебома не слушается, когда он пытается что-нибудь ответить. — Про… — он останавливается. — Я не знаю, что ещё сказать. Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать. — Как насчёт того, чтобы ты прекратил все свои оправдания и начал давать мне реальные объяснения, — предлагает Джинён. — Что, чёрт возьми, это было? — Я… — Джебом снова затихает, облизывая пересохшие губы. — Я не так всё понял. Я думал… — Ты думал неправильно, — перебивает Джинён. Холодно, жёстко. Лицо Джебома меняется в одно мгновение, в нём мелькает обида, но он тут же скрывает это с таким же жёстким выражением. Кротость в его голосе почти исчезла, сменившись глубоко укоренившимся негодованием. Губы изгибаются, и он требовательно спрашивает: — Я? — Ты действительно самонадеян, — ощетинивается Джинён, отказываясь отступать (даже если изменение тона Джебома поставило его в тупик, игровое поле снова склонилось в его пользу). Джебом усмехается. На его лице циничная, горькая улыбка. Он шагает глубже в комнату: — Так вот почему ты тоже поцеловал меня? Щёки Джинёна пылают, теперь он чувствует жар совершенно по-другому. — Ты ничерта не знаешь. — Я знаю тебя лучше, чем кто-либо другой в этом мире, Джинён, — отвечает старший, а затем замолкает, позволяя тяжести его слов повиснуть между ними. Джинён ненавидит то, насколько эмоциональным он становится с ним. Как будто жёсткий внешний вид, который он так усердно культивирует, почти растворяется всякий раз, когда они сталкиваются друг с другом. Он с трудом сглатывает. — Я не хочу больше говорить об этом, — дрожащий голос почти подводит его. — Я иду спать. Он движется к двери, отводя глаза и стараясь не задеть Джебома какой-либо частью своего тела. Но он должен был знать, что Джебом не захочет оставить всё как есть. — Всё, чего Джинён хочет, Джинён получает, верно? — говорит он из-за его спины, в голосе слышится неприязнь. Джинён останавливается, поворачиваясь с глубоким вздохом. Его руки сжимаются в кулаки, и его самую малость трясёт. — Что это должно означать? Джебом облизывает уголок губ, и всё в его позе и жестах напоминает Джинёну о том, как раньше они ссорились и придирались друг к другу, не оставляя ни единой поверхности нетронутой. — Когда ты в последний раз слушал меня, Джинён? — требует он. — Когда ты в последний раз давал мне закончить? И не прерывал меня? Не мешал мне что-либо объяснить или просто не прекращал разговор, потому что не хотел об этом говорить? Дыхание Джинёна прерывается в груди, его голос слабеет: — Я тебе ничего не должен. — Мы никогда не пройдём через это, — Джебом жестикулирует, и Джинён ненавидит, каким снисходительным он может быть, — если ты не научишься слушать. — Почему? — Джинён огрызается, гнев, наконец, выходит на поверхность с криком. — Почему я должен слушать? Почему я всегда должен быть спокойным? Понимающим? — Джинён… — Нет, — подчёркивает он, резко его обрывая. — Почему я не могу просто чувствовать, Джебом? — Ты делаешь это прямо сейчас, — кричит он в ответ, вены вздуваются под тонкой кожей его шеи. Он кричит, чтобы быть услышанным поверх голоса Джинёна. — Ты всегда всё неправильно истолковываешь. Потому что ты слышишь то, что, по твоему мнению, говорят люди, а не то, что они говорят на самом деле. — Тогда что же я слышу? — бросает Джинён, повышая голос, чтобы соответствовать. — Продолжи тогда. Раз уж ты так много обо мне знаешь. Повисает тяжёлое, тягостное молчание. Они оценивают друг друга, не сводя глаз, словно два быка, готовящихся к драке. — Что? — сардонически говорит Джинён. — Сказать нечего? Джебом сдвигается, собираясь уйти, но Джинён повторяет его движения. — Это именно то, как ты поступаешь, да? — Джинён насмехается, но в уголках его глаз появляются горошины слёз. — Бросаешь обвинения, а потом уходишь без объяснения причин. Оставляешь людей позади, когда больше не можешь справляться со своими дерьмовыми проблемами. — Не говори так, — предупреждает Джебом. — Почему нет? — давит Джинён. — Не то чтобы ты не делал так раньше. Не то чтобы ты не отказался от единственных самых важных отношений в своей жизни. Ты даже не виделся с Югёмом несколько недель, когда… Джебом взрывается, его слова гремят в ушах: — Потому что ты не позволил мне увидеть его! — Ты бросил нас, — кричит Джинён в ответ. — Я бросил тебя, а не своего сына. Это оглушает Джинёна и заставляет замолчать. Он не знает, что можно ответить на это. Это всего лишь небольшая корректировка слов, но это причиняет боль. Очень сильно. Его дыхание сбивается, колени слабеют, а глаза застилают слёзы. Перед ним сам Джебом, кажется, ошеломлён. — Это не то, что я имел в виду, — говорит он, и на его коже появляется слабый румянец. Внезапно он выглядит намного старше, чем Джинён когда-либо мог видеть его таким. — Просто вырвалось. Джинён громко шмыгает носом. Моргая, слёзы скатываются с его ресниц, смачивая щёки, но он быстро вытирает их тыльной стороной ладони. — Тогда что ты имел в виду? Джебом пристально наблюдает за ним. — Я бросил тебя, — повторяет он, на этот раз добрее, если это вообще возможно. — Но это была худшая ошибка в моей жизни, Джинён. Младший усмехается, прижимая ладони к глазам. Его слёзы не перестанут течь. — Это правда, — настаивает Джебом. — Ошибка для школьных учебников, — говорит Джинён, слова царапают его горло в попытке не вырваться наружу. — Не для тех случаев, когда ты бросаешь своего парня и своего ребёнка на произвол судьбы. Джебом делает паузу. — Ты прав, — говорит он. — Я знаю… Я знаю, как сильно я причинил тебе боль. Джинён смеётся, смех вырывается из него, даже когда он начинает заикаться от слёз. — Нет. Ты даже не представляешь. Он задаётся вопросом, как он, должно быть, выглядит прямо сейчас, с покрасневшими глазами и дрожащим ртом. — Ты… ты уничтожил меня, — его дыхание перехватывает на каждом втором слове, но он не может остановить поток слёз. Он чувствует, как напряжение надвигающейся головной боли обволакивает его. Джебом выглядит опустошённым. — Ты разбил мне сердце, Джебом. И… И мне потребовалось всё, что у меня было, чтобы снова собрать себя воедино. Он до сих пор помнит ту ночь, когда Джебом ушёл. Джинён онемел от того, как долго он сидел на одном месте, от того, как долго он плакал, оставаясь неподвижным. В конце концов он дотащился до постели в предрассветные часы и поднялся, как тень самого себя, когда будильник зазвонил ровно в 06:30 утра. В конце концов, ему нужно было одевать сына и ходить на работу. — Ты ушёл, — продолжает он. — И я даже не знаю почему. Джебом прикусывает губу, сам на грани того, чтобы не заплакать. Он замыкается в себе. — Нам не было хорошо вместе, — начинает он. Джинён живо вспоминает разговор, который состоялся у него с Минхёком неделю назад. Его сердце сжимается. — Я не был добр к тебе. Это просто… Я не ожидал, что это будет так тяжело. Быть родителем и… Сейчас это звучит так глупо, но меня пугало это. Я задыхался, Джинён. — Он смотрит на него умоляющими глазами. — Мне казалось, что я не могу дышать. Джинён не знает, что сказать. Он крепко зажмуривает глаза, такое ощущение, что их натерли до крови. — Если бы ты просто поговорил со мной… Если бы ты просто сказал мне… — Сколько раз, — перебивает Джебом. — Сколько раз мы садились за наш кухонный стол, и я говорил тебе, я говорил тебе, Джинён. Джинён качает головой, его губы опускаются, когда он подавляет новую волну слёз, даже когда тот продолжает. — Ты просто не слушал. — Это неправда, — опровергает он. Если бы он знал — действительно знал, — он бы перевернул небо и землю, пытаясь помочь ему. Он был бы разочарован, он бы не понял, он бы даже разозлился — теперь он это знает, — но Джинён попытался бы. Джебом этого не сделал. Не дал ему такой возможности. — Я думал, у тебя стресс из-за работы, — говорит он, громко шмыгая носом. — Я думал… Я думал… ты мне изменяешь. Джебом бледнеет. — Никогда, — говорит он. — Ни разу. Мне никогда даже не пришло бы такое в голову. Это слабое утешение среди всего этого ужасного испытания, но Джинён всё равно успокаивается, узнав об этом. На мгновение они замолкают. Оба изо всех сил пытаются переварить резкие слова и более суровую правду, высказанную между ними. Джинён облизывает губы. Поцелуй с Джебомом. Теперь кажется, будто это было целую вечность назад. — Почему ты поцеловал меня? — спрашивает он, смотря на лицо Джебома, хотя и не встречаясь с ним взглядом. — Почему сейчас? Джебом заметно сглатывает. — Потому что… — его голос слабый. — Потому что… Я хочу тебя, Джинён. Боже, я всё ещё хочу тебя. Сердце почти останавливается. Это совершенно не то, что он ожидал услышать. Гнев вновь захлёстывает его плотной приливной волной, которую он даже не надеется предотвратить. — Потому что хочешь меня? — повторяет он. Всё это, вся душевная боль, которую ему пришлось пережить сегодня вечером, была только потому, что Джебом хотел его трахнуть? Он подавляет свои эмоции, свою гордость и усмехается. — Что, Ёндже не удовлетворяет тебя, поэтому пришлось искать вариант получше? Разве он недостаточно хорошо отсасывает у тебя, Джебом? Брови старшего хмурятся, но в его голосе звучат стальные нотки, когда он отвечает: — Я этого не говорил. — Может быть, не так многословно, — презрительно парирует Джинён. — Но тебе и не нужно. Челюсти Джебома сжимаются, и он делает тяжелый, резкий вдох. — Почему тебе всегда нужно блокировать каждый прогрессивный шаг, который мы делаем в наших отношениях? — спрашивает он, опасно повышая голос. — Я совершил ошибку, Джинён, и я расплачиваюсь за это. Я буду платить до конца жизни. Но ты не позволишь мне стать лучше. — Значит, теперь это моя вина? — вновь кричит Джинён. Это словно катарсис — вот так выплеснуть всё наружу. — Ты ушёл, Джебом. Когда Югём нуждался в тебе больше всего. Когда я нуждался в тебе больше всего. Если ты пытаешься трахнуть меня, потому что думаешь, что со мной легко, то это не сотрёт того, что ты сделал. Я никогда этого не забуду, Джебом, никогда. Джинён тяжело дышит, грудь вздымается с силой, необходимой ему, чтобы не распаться на части. Фундамент, который они построили между собой, недостаточно прочен, чтобы выдержать вес такой тяжелой любви. Из глубины тёмного дома доносится слабый плач. Югём. Всё начинается медленно, но нарастает быстро и отчаянно, пока Джинён не слышит только его. Югём застрял на полпути вниз по затемнённой лестнице, цепляясь за перила в своей мягкой пижаме и с покрасневшими щеками. Его глаза зажмурены, он всхлипывает всем телом, и Джинён чувствует себя… ужасно. Словно в его груди только что открылась воронка, и он не может даже пошевелиться. Джебом бросается к ребёнку, протискиваясь мимо Джинёна, чтобы поднять его на руки. Джинён прислоняется к шаткому столу и смотрит, как Югём пытается уткнуться в плечо Джебома и плачет, зарываясь лицом ему в шею. Джинён делает глубокий вдох. Ему очень больно. Он причинил боль и Джебому тоже, он это знает. Но Югём сейчас — самое важное. Ребёнок не должен страдать от того, что происходит между его родителями. Джинён больше этого не допустит. Они должны уладить это между собой. Они это сделают. Теперь, однако, он должен утешить своего сына. Он делает один неуверенный шаг, обходя Джебома, и направляется к протянутой руке их ребёнка, который в это время пытается ухватиться за него, даже когда плачет на плече своего отца.