Любить

Эмма очень долго не решалась сюда вернуться, поэтому она не ищет противоречий. Дверь открывается с тяжёлым скрипом. Незнакомый запах с порога бьёт в нос, сворачивается клубочком в лёгких. Не бойся. «Я больше никуда не уйду». Чайник закипает через десять минут, и вот кружка дымит на столе. Стол вытерт, старая еда брошена в мешок, из сумки выпотрошены вещи. Дел нет. (Стены отражают спешащие топающие беспорядочные шаги. Это очень старые воспоминания. И бесконечно лживые — возвращаться больше некому) Застывшее одиночество в больных шрамах. И всё равно, слишком плохо сидеть и ждать сумерек, смотреть на себя в зеркало в пустой квартире. Волосы отросли, глаза — серые. Эмма разглядела только сейчас. С потолка шумит, солнце садится, выливая остатки тепла в лицо. Руки опускаются. Стены словно покрылись плесенью и пылью цвета медного купороса. Белые платки и простыни нужно будет убрать. Тесно и дышать нечем. Фотографии уничтожены. Пункт 1: Пусто. Книжные полки завалены переплётами. Чертежи. Карты. Работа. Она включает телефон и щёлкает шторами. Ложится, не раздеваясь, на диван, укрывается тонким пледом. Завтра ей тоже рано вставать. И так целую вечность до и после. Но с этого момента начинается ночь. Эмма вместо снов смотрит немые кинофильмы. Зебра из кадров сначала показывает что-то невнятное. Люди. Машины. Слишкомслабые. Слишкомнеправильные. Пункт 2: Нервно. Город. Красивый, оранжевый стоит на холмах, вдающих в море. Камни. Вода издаёт мерные звуки. Жёлтая. Эмма не может вспомнить. Ожидание превращается в надежду. Глупо. Ничего не вернётся. У Эммы нет ощущения, что жизнь несправедливо продолжила идти дальше, когда его не стало, но она уверена, что придёт конец. Чему? Маленькому миру. Эмма чувствует нежность, тоску и злость. На себя. Пункт 3: Обречённость. Исчезай-пропадай-растворяйся. Еслитыжива. Юго наивно передаёт ей приветы. Появляется среди прохожих, чувствуется в касаниях рук, смотрит из отражений. Пристально. Презрительно. Эмма чувствует горькую кровь в горле. Он хватает её в медвежьи объятия, развязно и несерьёзно, прямо как в первую встречу. Её ребра изувечены. Эмма хрупкая, как пластиковая посуда. Юго смеётся. Она видит только потёртый плащ, выцветший красный свитер, фиолетово-бледные пальцы. Жёсткая-жёсткая кожа. «Прикоснись ко мне». И останься. Она перебивает, потому что не хочет ничего слушать. Похоже на истерику. Понимает — это всё обман воспоминаний. «Отпусти меня». Не-правда. Не-вымысел. Повторяем с Пункта 3. Раз-Два. Он уходит ни с чем. Голова кружится, а Эмма чувствует необоснованное злорадство, когда садится на кровати, медленно открывая глаза в чёрно-жёлтую тьму — возвращаясь в мир без красок и запаха. Цветы. Она должна принести на могилу цветы. *** — Здравствуй. — Норман. Давно не виделись, — она кивает, подходя ближе. Рукопожатие вместо объятий. У него ледяные руки, поэтому Эмма немного греет их, прежде чем присесть перед плитой. Серое. Глаза, волосы, кожа. Юго смотрит с изображения за плечо. Это не фотография. Это не его лицо, хотя и очень похоже. Долгая туманная осень расползается далеко по земле. За оградами кладбища ничего не разберёшь. Вчерашнее тепло испаряется с ладоней. И так рано, конечно, кроме них никого нет. — Ты пришла в первый раз? — Эмма кивает. Голос Нормана сухой и низкий. Неестественно тихо, — как себя чувствуешь? — Как обычно. Не ожидала тебя здесь встретить. — Почему? — какой простой и глупый вопрос. Она немного теряется. — Ну, вы с Юго не были близки. Кроме того, а как же работа? Нормальная жизнь? И в конце концов Гильда. Ты очень занятой человек. — Странно, ты ведь тоже пришла. — В смысле? — До тебя не дозвониться. Никогда не думал, что мы так легко потеряемся. Ты, возможно, неосознанно делаешь это — пытаешься сбежать от нас. Или мы… Слишком давим. «Он сбивается с мысли». — Случайностей не бывает. — Говоришь прямо как Рэй. — Ты не обижаешься? — Эмма спрашивает, хотя ответ её вовсе не интересует. — Я совру, если скажу, что нет. Однако кто я такой, чтобы тебя контролировать? Он просто пожимает плечами, громко шурша одеждой. У неё падает сердце и кровь стучит под голову. Свет вокруг становится чётче. «Только не снова». Она впервые чувствует острую вину перед ним. Отвратительное положение. Стоит Норман отстранённо, ёжится, похожий на усталого призрака. «Рядом, но где-то не здесь». — Я… Едва ли буду приходить часто. — Почему? Его принцип безупречен в своей рациональности — найди причину и успокойся. Если бы всё работало так просто — у Эммы никаких ответов нет. — Ты устала? — Совру, если отвечу, что да. От чего я должна была устать? — Какой простой и глупый вопрос, — Норман хмыкает, а Эмма вздрагивает и оборачивается. — Я думал, что ты после смерти Юго запрёшься у себя в квартире или попытаешься сделать что-то безумное, был к этому готов, но ты просто ушла. И больше месяца не жила дома, пока шлялась неизвестно где. А разве это не безумие? Уйти и нарочно мучиться в одиночестве среди чужих людей в грязном свете. Эмма ни за что не сбежала бы по своей воле — Норман как будто специально упускает очевидное в из виду. — Я не хотела никого видеть. — Ты бы знала, что нам с ребятами пришлось перенести, — он раздражённо вздыхает. — Но не оправдывайся, лично я, — Норман выделяет фразу интонацией, — ни в чём тебя не виню. Потому что мне не сложно понять. «О чём ты вообще?» — в голове шумит, нить разговора теряется. — Ты ведь злишься. На меня, — говорит она первое, что приходит на ум. Он равнодушно дёргает плечом и отворачивается, засовывает окоченевшие руки в карманы. — Вовсе нет. — Перестань, — Эмма улыбается, — но ты не понял. Это была не основная причина, почему я сбежала. — Тогда… — его губы почти не шевелятся, но глаза горят завораживающе-холодно. Она вдруг понимает, что Норман тоже пытается от чего-то убежать. Ждёт и ищет в своих расчётах брешь. «Не ожидала, что подаю кому-то дурной пример». — Я держу у себя его вещи. Фотографий не осталось, наверное, не могу смотреть на них. Но квартира, бумага с его почерком, даже копии документов и одежда сохранены. Это ненормальное чувство — что Юго настоящий. Что он вернётся и я смогу к нему прикоснуться. Просто он далеко от меня. А здесь ничего нет. — она ёжится, вспоминая грубые руки из сна. Совсемкакнастоящие. — Но именно сюда приходите вы. Мне так мерзко от вашего сочувствия. «Вот этого тебе точно не понять», — думает она с презрением. — Сказать по правде… — Лучше помолчи, — Эмма усмехается и смотрит на Нормана снизу вверх, — больше мне ничего не нужно. Ливень на пути в город настигает их внезапно, проходит табуном капель за десять минут. Машина щёлкает дворниками, ветер размазывает воду по стёклам. «Впусти и согрей меня!» Эмма смотрит в мутное окно. Половина девятого. Пахнет мылом и школьным старьём. Какие-то учебники разбросаны на заднем сидении. Не похоже на Нормана. — Давай поедем за город? — Зачем? «Ты же знаешь, что я откажусь». — К Рэю. Эмма медлит. Собраться втроём. Впервые за столько лет на полноценные несколько часов. Вспоминается светлый маленький дом вне города с прямоугольником сада, старыми шахматами, чуланом с креслами под крышей. Там хорошо. Картинки прошлогоднего лета разбавляют чувство усталости. Дрожь воды замолкает. Видна прямая, как спица, дорога. «А ехать-то совсем недолго». *** Эмма не помнит момента, когда помрачневший Рэй предложил выпить от скуки. — Сил нет смотреть на унылую тебя. — Ну спасибо, — Эмма громко фыркает со своего места и хрустит пальцами. — Как будто я всегда должна улыбаться и вести себя как мелкая. — Смотрите-ка, наша барышня повзрослела, — Рэй по-чеширски ухмыляется. «Нарывается, гадюка такая». — К слову, — Норман щёлкает пальцами и встаёт, — если мы начали говорить, то взрослые решают проблемы именно так, — он достаёт из-под стола стаканы и недвусмысленно звякает ими. — Страшная глупость. Эмма немного двигается на диване, и Рэй вальяжно устраивается между её колен, разливает холодное пиво из потных баночек. Когда только успел достать? Магия и ничего лишнего. — Кажется, ты ни разу не пила с похорон. — В отличие от вас я больше волнуюсь о своём здоровье. — Ну-ну, — Рэй играет бровями, — а так и не скажешь. Ты стала такая мрачная, у тебя будто вечное похмелье. — Тогда у тебя вечная ломка. — Обижаешь, я в любом случае порошку предпочитаю спирт. А заодно подливаю другим, когда нужно, — он подмигивает, а Эмма закатывает глаза, откидываясь на подушки. — Ну и алкашня. Мне стоило догадаться, что вы с самого начала это планировали. Норман довольно улыбается, его лицо и уши краснеют после пары глотков: — Пей наконец. Там даже градуса нет. Ну, почти. По идее Эмма должна возмутиться и настучать каждому по тыкве. Однако она к своему удивлению сдаётся очень быстро. «Потому что это неплохая идея, на самом деле». У пива неприятное послевкусие, горькое и шипучее. Они молчат, глотая пенную жижу. — Представь, что это яблочный сок, и не кисни так, — Рэй зачёсывает её чёлку назад, касается широкой ладонью лба. — Мне тоже оно не особо нравится, но мы же не хотим вдрызг напиваться, терпи. И попробуй расслабиться, — его голос начинает звучать тихо и мягко. Эмма чувствует, что её начинает клонить в сон, голова становится горячей, — вот и хорошо. Он отворачивается и иллюзия успокоения тут же рассеивается. Ей чудятся усталые-усталые глаза — чёрные вмятины на белом лице, припадки головной боли — крики. Почти беззвучные. — Что мне нужно, блин, сделать, чтобы ничего не чувствовать? Губы почти не двигаются, веки наливаются сонным песком и красным светом. Эмма чувствует грубые прикосновения — снова. Сначала накрывает страх, она машинально начинает отпихиваться, драться, но быстро понимает — слабо. Руки скрипят, не слушаются, ноги не двигаются, только мышцы сводит. Как будто из них выжимают кровь. Эмма не сопротивляется. *** Эмма не умеет плакать. Она смотрит в пустой потолок и думает — «Хочу умереть». Юго-Юго-Юго, Вернись за мной. — Спой колыбельную. — Чего? Ты ребёнок что ли? — И гитару достань. — Перестань, блин, три часа ночи, у соседей всё слышно. К тому же не умею я играть. И вообще мне лень, отстань. — Плевать на всех! И всё ты умеешь, а гитару, так и быть, ща принесу, — быстро шепчет Эмма и начинает громко фырчать, выпутываясь из чужих рук. — Вот пиздючка. Юго вяло протягивает руки, но она звонко чмокает его в нос и убегает, уворачиваясь от щипков. — Вот не лень же. — Я люблю, как ты играешь. — Глупости, — он смеётся и наконец ловит край её ночнушки, — иди в кровать, замёрзнешь. Юго тянет назад с нечеловеческой силой, заставляет приобнять и чуть ли не навалиться к себе на колени. Эмма суёт ему гитару и нетерпеливо забирается на свою часть кровати к стенке. Она слышит сердитый выдох и жёванное ворчание, упирается ледяными ступнями ему в голени, но молчит как партизан и иногда хихикает. Вихрастая голова качается на фоне окна, как тень лешего. Забавно. — Как будешь возвращаться домой? — задаёт он вопрос не в тему, — ты бы хоть позвонила. Какая наглость! Эмма, между прочим, хорошая девочка. Она, вообще-то, всех предупредила и разбеспокоила. Ей давно не пять лет. И два года как не пятнадцать. Дрынг-дрынг-дрынг — Юго минут пять возится, настраивая струны. Поменять бы их. Завтра, всё завтра. — Давай уже. У меня всё равно слуха нет, фальшивые ноты не разберу. — Подожди. Хах, без недовольного «заткнись», даже без мата. Эмма тихо гордится и чувствует полное счастье, когда Юго искоса смотрит на неё — не уснула ли. Не уснёт. Лопатки неудобно подпирают шипучую неровную стену. Он спокойно выдыхает. — Ну, не забудь встать пораньше. Сможешь? Тогда слушай. Струны дребезжат отрывисто и грубо, бросаются во все стороны звуками, которые ловят потолки, обои и уши. Но постепенно пальцы Юго начинают двигаться медленнее и нежнее. Он на выдохе произносит первое слово. *** Ты не сможешь сбежать. Эмма просыпается без мыслей, но с жуткой сухостью в горле. Режет. Хмурый свет выбивается из щелей жалюзи. Малиновый свет бесполезного ночника освещает полку со стаканами и тетрадями, подоконник и стол. Рэй спит полусидя, вцепившись в подлокотник дивана, Норман лежит рядом. Ровный, длинный и твёрдый, как дерево. Его белые губы шепчат беззвучные фразы. Эмма вскакивает от испуга, но падает обратно. Ноги не держат — паника подкашивает колени. Она не сразу вспоминает, где находится и как сюда попала. «Бежать. Мне лучше уйти». Чувство, что они снова проснуться чужими людьми, гонит её обратно, сносит самообладание немедленным крушением. Найдя телефон, Эмма даже не смотрит на время. На языке ощущается вкус гнили, начинает тошнить. «Голос почти пропал». Она не помнит, как вышла и полчаса ждала такси на сухом холоде. Ни тумана, ни дождя, сухо как зимой. Скучное утро ещё не проснулось, но небо уже было пустое, как дно стакана для кофе. Низенький тёмный потолок машины — совсем как в их спальне. Щетина, обволакивающее одиночество, душащие руки. За стеклом лесок, кладбище, камеры. Снова лесок, поля, рощи. Дачи, тени, речка. Долгая-долгая дорога домой.