Любить

— Ты говоришь очень глупые вещи. Сдайся наконец. Норман неодобрительно качает головой. — Ты слишком груб. — Я — это я. А вы сами на себя не похожи, как два чудика. Вы даже не изменились, а скорее… Поглупели. Деграднули. Или устали, хорошо. Властью, данной мне, возвращаю вас в реальный мир — сдайтесь. Норман глотает холод, который тут же протыкает его лёгкие, замораживает горло и кровь. Похоже на лёд со вкусом кислым и вязким. Голову ведёт. — Быстро пьянеешь. — Заткнись, есть ещё? Рэй протягивает стакан. В нем бесцветное и переливчатое на донышке. — Попей водички, друг мой. Норман отворачивается. Кости тяжёлые, длинные и ломкие. Мешают, всё мешает! Чуда не случается, но он ждёт. — Наконец хоть в мозги ударило. Сволочь. — Не ругайся, звучишь как обкуренный бомж. «Так я и есть», — потому что он всегда бессмысленно ворчит, когда пьян. Всё, что ждёт его на обратном пути — разговорчики с костями и шёпот длинной одежды и верёвок. Ткань пространства — руки, голоса, книги. Норман чувствует, как будто внутри него наливается ядро нового Солнца. Тяжело, неизбежно. — Сам напросился. Утром будет хуже, он знает. Рэй лениво гладит уснувшую Эмму по голове. Хорошо, что она их не слышит. Норман тоже вот-вот провалится. Тело медленно отпускает, появляются краски, весёлость, оранжевый смех-искры-удары. Наконец ему не-больно и не-хорошо. Однако расслабление слишком недолгое, оно мутит сны, отдаёт время по капелькам, а сознание — по словам. Ощущений никаких нет. Плевки света потом утопят в духоте, дискомфорте и пыли. Туда ему и дорога. В ночь. *** Солнце светит ласково, улыбается мне лучами. Земля остывает. Лёд идёт трещинами. Солнце разбивается в отражениях, вроде бы лечит от холода, вроде бы колет глаза — насмерть. И не спасает коченеющие руки. Зима. Двадцать пятый месяц зимы. Кровь превращается в жидкий азот, воздух душный, тяжёлый. Атмосфера меняется, облаков и водных туч нет. Небо прозрачно-чистое. Темнеет с каждым днём, по утрам долго глазеет с высоты звёздами. Немое. Незрячее. Нам не о чем говорить. Вопросы заканчиваются на последней мысли — что делать дальше. Я берегу последние капли тепла в карманах и кофтах. Зря отдаю сгорающим полутрупам. Смерть-ярость-смерть. Я не могу помочь. Поэтому тоже умру. Солнце любит. Во снах носит город в маленьких ладонях. Он и правда почти догнил, скоро начнёт фосфорецировать — и мы станем частью света. Деревья честнее. Они погибли в первый же месяц. Все. Мне стоило доверять им больше, чем людям. Стволы разламываются от лёгких толчков, незначительное трение для них фатально. Тысячи, тысячи высушенных пустышек. Я чувствую острую жалость, она скручивает лёгкие удушьем. Солнце наблюдает за мной целыми днями. Что-то меняет и перестраивает изнутри. Я не могу сопротивляться. Выбрав медленную смерть, спокойно жду. Глаза постепенно гаснут. Ни отражений, ни предметов. Ощущения пропадают. Приходится ползать и прислушиваться, чтобы поддерживать жизнь. Эксперимент продолжается. Я очень много сплю, но почти не ем. И не перестаю наблюдать. Вкусы и запахи постепенно забываются. Поэтому не сразу замечаю, что пространство крепко провоняло смертью. Учусь жить с пониманием своей исключительности. Солнце выпрямляет мои кости, спина, шея и колени перестают скрипеть. Солнце включает зависимость и страх, когда скрывается за горизонтом. Каждую минуту я жду, дрожа, вцепившись ложноножками в плотную пыль, которая была бетоном, землёй и мягкими тканями жизни. Однажды оно может бросить меня. Тени сжирают уверенность и потребность во сне. Солнце целует в сросшиеся губы. Пожирает, воскрешает, меняет. Но не может добраться до сути. Воспоминания не тлеют, их не касается ни материальный огонь, ни призрачная несуществующая смерть. Вот она — моя ошибка. Я не могу избавиться от прошлого. Солнце меня не любит. Глазные яблоки высыхают от слёз и вытекают вместе с холодной кровью и пылью. Чувствую своё безжизненное неподвижное лицо. Помню, дьявольски хорошо и точно всё помню. Эксперимент завершается. *** Норман выныривает из мира видений, когда порывы ветра начинают жалить тело ножами-иглами и в шутку пилить кожу. Он возвращается в мёртвый дом. Воскресенье. Чуда всё ещё нет. Есть похмелье. Норману и правда бесконечно жаль. Не за смерть Юго, конечно нет. А за своё спокойствие, наступившее после похорон. За взгляды, которые он бросает на Эмму. Равнодушные, злые, незаметные. Он два раза щёлкает ключом. — Я вернулся. — Норман, — Гильда выглядывает из соседней комнаты и подходит ближе, — с возвращением. Она тонко улыбается, протягивает руку. Тёмная шаль падает с плеча. Ближе, ещё ближе. Норман замирает. Её пальцы немного подрагивают, когда она запирает дверь; комната погружается в полную тьму. — Почему ты стоишь? Фиолетовые тени скользят по её лицу, по гладким длинным волосам, пальцам, чёрному платью. Гильда медленно заправляет отросшую чёлку за ухо. «Хах, они как две противоположности, — Норман улыбается и наконец отмирает, — никак не могу привыкнуть». — Где ты был? — У Рэя. На работу не заезжал. — Я знаю. Этого абсолютно точно стоило ожидать. Никакой паники, злости или сочувствия — её взгляд полон равнодушного ожидания и льда. «Как я мог забыть». Норман не был способен собрать себя и раньше, ещё десять-пятнадцать лет назад, поэтому добровольно сдался в хорошие руки. Самые холодные и нежные руки. Это как сотрудничество по контракту, острая необходимость. Они вместе построили общую жизнь за семь лет. Работали, зарабатывали и возвращались в пустую коробку пустых ожиданий — свой собственный дом. Он большой, как Норман и хотел. Он тёплый, как настаивала Гильда. И совершенно мёртвый. Как Юго. Как Эмма. Как потраченное время. И теперь — маленькая заминка. «Что же ты мне сделаешь?» — Поговорим за чаем. Как всегда вежливая, правильная и прямая. Если в женщине должна быть загадка, то в этих примитивных линиях, ломком голосе и маленьких чёрных глазах никакого подвоха нет. Норман громко вздыхает и опять чувствует душное раздражение. Его принцип безупречен в своей рациональности — найди причину и успокойся. Если бы всё работало так просто — у него в голове непривычный отвратительный хаос и ни одной чёткой мысли. — Я надеюсь, вы отправили Эмму домой? — Она ушла раньше, чем мы проснулись. — Хм. Почему я не удивлена, — она ставит чашку на стол, громко стукает блюдцем. — К теме. Это далеко не первая ночь, которую ты проводишь не дома из-за Эммы. — Ради Эммы. — Только ли? Норман длинно выдыхает. — Мы хотели помочь и предложили ей выпить. Просто немного посидели. — Видимо, не помогло. — Почему ты пришла к такому выводу? — Вы выбрали слишком примитивный путь. — Она устала, а с помощью алкоголя легче всего расслабиться. Мне кажется, ей это было необходимо. Висок грубо прорезают слова Рэя — заставляют думать. Но сказанное уже не отредактируешь. — Или её достало ваше внимание. Жалость. Норман дёргается и поднимает голову, внимательно смотрит на посеревшее лицо Гильды. Круги под глазами темнеют синими разводами. — Ты плохо спала? — Я всегда сплю плохо. «Я и не замечал». Как так? Норман заинтересован. Самую малость. — Откуда ты знаешь, что заставило Эмму уйти? Гильда усмехается и снова поправляет волосы, тем же тягучим жестом открывая длинную шею. — Ты не учишься на прошлых ошибках. — Что ещё нового скажешь? — Могу молчать, — она пожимает плечами, — только ты предупреждай иногда, что не вернёшься ночью. «Не поступай, как скотина» — как сказала она в день, когда Норман предложил ей встречаться. Он кивает, но не даёт никаких обещаний. — Боишься, что я так же уйду? — У тебя есть веские причины? Вопрос застаёт врасплох. Он молчит, следя за убегающим из кружек паром. — Нет. — Вот и всё. Норман обречённо падает лбом на сложенные ладони. — А что насчёт Эммы? — Была ли у неё причина сбежать? «Опять это слово!» Он поднимает красный воспалённый взгляд. — Да. — Много причин. — Какие? Гильда смотрит цепко, скептически, складывает руки на груди. Он не двигается, чувствуя, как замораживаются мысли, внезапное внимание душит как углекислый газ, разрезает по кусочкам, наполняет голову смутными подозрениями, неприятными и заведомо неправильными. Перед глазами темнеет, свет фокусируется на суженных зрачках. Даже когда она отворачивается, он не может выдохнуть. — Зачем ты хочешь это узнать? И почему от меня. — Эмма говорит, что я не понимаю людей. — Не замечала, что тебя это беспокоит. — Я тоже, но её понять мне необходимо. — Зачем? — она расслабленно откидывается на спинку кресла, Норман сжимает кулаки. — Она мой друг. Гильда усмехается. — Умоляю тебя, ври попроще, твои чувства довольно очевидны. Ты мог бы и догадаться, что Эмма намеренно не хочет ничего замечать. — Что ты… — Не злись. — звучит строго и отрезвляюще. Так, словно он беззащитен. Она крутит в руках маленькую ложечку и наклоняет голову. Пряди падают на скулы, глаза, прикрывают половину лица. Норман видит лишь часть презрительной улыбки. У него во взгляде загорается безумие и тут же гаснет. — Ты не мог забыть о ваших интрижках в шестнадцать лет. Вспомни, как вела себя Эмма после расставания. Она больше двух недель не выходила из дома. Не знаю, как уговорила родителей (хотя она, конечно, умеет убеждать), но мы о ней не слышали абсолютно ничего. Норман не понимает, почему Гильда раскрывает перед ним все карты, а она, увлёкшись, продолжает: — Тебе было всё равно из-за разочарования — «как же так, я не смог сделать её счастливой, как же так, я не достаточно идеален». Она говорит глухо, отрешённо рассматривает пол, пустые стены. Равнодушная до жестокости. Норман смотрится как её бледное отражение, он слушает и вспоминает, отключаясь от реальности. Да, это было по-настоящему унизительно. Надежды на совместное будущее, поступление, обучение стали ничем. Он, как оказалось, не больше, чем пустое место, и никаких гарантий дать не может. То же касалось и Эммы. Самое интересное, что Норман не помнит, почему они разбежались. Кто-то начал ссору, но почему? И разве это важно? — Да, я хотел быть идеальным, — резко перебивает он, — это было глупо, потому что никому не нужны идеальные люди. Мы с Эммой начали скрывать друг от друга проблемы, у неё, насколько помню, много накипело тогда в семье. — И она сдалась. «Или сломалась». — Сейчас сломалась. Благо, ты не успел довести её до настолько плачевного состояния. — А что, мог? — Норман начинает нервно смеяться, прикрывая руками рот, — об интересных вещах мы тут толкуем. — Ещё как. Я посмотрю, тебе наконец весело со мной? — Скажи, что бы ты сделала с домом, если бы я умер? — он игнорирует провокацию. Белые-белые, как зимнее небо, глаза застилает дым. Странно-странно, что она никогда не улыбалась так открыто. Красиво. Даже достойно восхищения. — Я бы сожгла его. — Не замечал в тебе столько безумия. — Ты идеализируешь не только Эмму, меня тоже. Хотя и совсем не любишь. Слова тают внутри потока мыслей. Смаковать, разделять, потрошить. Хах, для этого не нужно много времени. Норман пристально смотрит в лицо напротив. Гильда никогда не опускает взгляд. — Может, ты тоже ко мне ничего не чувствуешь. Неловкая полуулыбка раскатывается по губам, и она начинает заливисто смеяться, запрокидывая голову. — Ты только догадался? Представь, какие мы дураки, просто представь! Сидим и думаем, почему Эмма то, Эмма сё. — Нас бы кто рассудил. Норману нравится. Норман хочет продолжения. Гильда вдруг успокаивается. — Может быть, всё образуется. Только если раньше мне этого хотелось до злобы, то сейчас, — она пожимает плечами с наглой ухмылкой. — Будет слишком скучно. «Как женственно». Он наклоняет голову. И усмехается, когда в голове вспышкой озаряется пониманием. — Надеюсь, мы однажды зарежем друг друга. Прямо как Эмма и Юго.