Пробуждение

Каждый раз это происходит внезапно. Неважно где я, с кем я и чем сейчас занимаюсь — я понимаю, что оно здесь. Руки сходят с ума от дрожи, прозрачные капли неприятными линиями стекают по иссушенному и бледному лицу, глаза становятся еще более мутными, фокус пропадает, словно я дряхлый и больной старик при смерти — и мне страшно. Страшно. Черт побери, мне страшно, я не хочу умирать! Это оно, да, я знаю, это оно! Определенно сердечный приступ! Почему сердце так быстро и больно извивается в груди? Нужно выпить лекарства, просто перестраховаться. Где я могу взять лекарства? Это таблетки? Оксикодон, аспирин, пентафлуцин? Медкабинет, да точно, это медкабинет! Не могу ходить, нет, я не могу встать и уйти отсюда, что если кто-то увидит меня в таком состоянии! Я не могу позволить этому случить, нет, нет, нет! Я умру, тогда я точно умру, это сердечный приступ… Ноги, они онемели, я не могу пошевелить своим телом, все ватное — я схожу с ума? Передоз, возможно? Это явно передоз, я уверен, не стоило пить так много витаминов вместе с болеутоляющими! Если я сейчас упаду в обморок, то больше не проснусь, но я же чувствую, что умираю! — Сл…ишь меня? Эй, у…ок, я с тобой тут говорю! Что? Он трогает меня, меня сейчас вырвет, почему ко мне прикасаются?! — Да не брыкайся ты, идиот! Я вообще-то пытаюсь тебе помочь! Совсем уже из ума выжил, ебнутый очкарик, не зря тебя Семён приложил, да кажется перестарался, раз ты такой цирк исполняешь, — руки непроизвольно начали бить наотмашь, пытаясь избавить от угрозы, я сжался и чуть было не начал кричать от ужаса, когда почувствовал резкий толчок и жар. В голове все смешалось: силуэты, образы — мне показалось, что в углу комнаты была рыжая лисья голова — ее зубы виднелись в кривом и веселом оскале. Но стоило прикрыть глаза, и осталась лишь гладкая и белая плитка вперемешку с болью. Боль? Моя щека — меня ударили. Но кто? — Совсем уже страх потерял, мудила, надо было сразу дурку вызывать. Хотя признаю, сейчас мне пиздец как весело. Ты повеселил меня клоун, правда вот поссать так и не вышло, так что теперь не удивляйся, если пойдешь домой с помеченными учебничками. Наконец удалось сфокусировать зрение. Глаза болели и изображение все еще было не полностью четким, но я сразу узнал эту злую ухмылку. Она будто вывела меня из транса, окатила ледяной волной мурашек от стыда, страха и непонимания, что теперь делать. Для меня подобная сцена была с родне тому, что меня застукали за мастурбацией в мужском туалете школы. Хуже всего было то, что свидетелем был именно Пятифан — будто мне было мало конфликтов и проблем с ним и его дружками. Каждый раз, в очередной вечер, за очередным углом, с очередной дешевой сигаретой в зубах. Разумеется, я пытался что-то делать, где-то язвил, используя интеллектуальные способности, доступные мне в моем возрасте с подобными оппонентам, отвечал и отстаивал свою неприкосновенность. Порой это даже выходило, и Рома каким-то странным колючим взглядом осматривал меня, а затем говорил своим парням забить и заняться более «продуктивными» делами, но гораздо чаще я возвращался домой в побоях, к людям, с которыми мое личное мнение явно было полностью неэффективным. Мать всегда играла свой монолог о том, какой же я непутевый сын и какая она несчастная и забытая женщина. Впрочем, все это со временем смешалось в единый белый шум: оскорбления, семейные склоки, удары, слезы, апатия изо дня в день. Все стало серым и пустым, холодным и скользким. Единственный проблеск света — Олечка — и то уже не так часто улыбалась и тормошила меня по мелочам. Отношения наших родителей накалились еще сильнее после переезда, а она уже не столь мала, чтобы не понимать подобного и как раньше прятать хрупкую детскую психику за старыми мультфильмами. Как жаль, что это не так. Как жаль, что я не могу делать этого сейчас. — Р-рома, — бесцветный голос, нужно было сделать ситуацию лучше, — Ну извини, что нарушил удовлетворение твоих прямых потребностей, намерений не было, — я дотронулся ледяными пальцами до горящей щеки и плавно поднял на него глаза. К моему удивлению он ничего не сказал, лишь продолжал сверлить меня глубокими серыми глазами. Мне так и не удалось понять, в чем была загвоздка, в чем подвох. Возможно дело было в том, что тело и разум еще не успели отойти от критичного шокового состояния, и мысли никак не могли соединиться между собой. К счастью, мои размышления были прерваны его раздражительным выдохом. — Тц, — он спокойно подошел к одному из писсуаров, расстёгивая ширинку, после бегло сполоснул руки и подошел к двери, боле не уделив мне и секунды своего внимания. Лишь глухим эхом, осекающимся от туалетной плитки, до меня донеслось «больной ублюдок». Подняться удалось не сразу. И хоть я оставил всякие надежды успеть на последний урок литературы, мне не следовало быть настолько медлительным, и я прекрасно это осознавал. Кто угодно мог зайти, увидеть мои необычные сборы, слышать тяжелые вздохи — да, подобное действительно было слишком сомнительным и стыдным до сих пор. Панические атаки всегда окутывали меня липким туманом. Что-то непревзойденное, мерзкое, бесконтрольное. Однако помимо привычных мне эмоций было кое-что другое; в голове четко отбивался сердечный ритм, уже не кажущийся нарушенным и болезненным, голова не гудела, не плескался за границами разумного рассудок. Облегчение. Правда, интересно от чего: от того, что припадок закончен, или дело было именно в Роме. В конце концов, теперь они могут обходить меня стороной, посчитав невменяемым, едва ли в такой глуши кто-то сталкивался с психическими отклонениями. Но ведь он пытался помочь мне… Нет, все не может быть так просто, скорее всего просто испугался, подумав, что я умираю. Бросился инстинктивно, это ведь Пятифан, и я знаю его мотивы хорошо. Я все выучил за месяцы пребывания в этом обществе, в этом месте, в этих драках и стычках. Ведь так? На секунду я опешил от вида пустого коридора. Он будто показался мне незнакомым и пугающим, как помещения в кошмарах, не имеющие начала и конца. Должно быть, я еще не отошел от приступа, возможно что-то иное — мне не хотелось заполнять себя еще каким-то размышлениями и выводами, все было пройдено уже множество раз. Я вновь мягко дотронулся до щеки, она уже не полыхала, но прикосновение ощущалось иначе. Разливающееся тепло, оставленное секундной болью. Жаль, я не могу восстановить в памяти его лицо в тот самый момент. Впрочем, его образ я и так вижу последнее время слишком часто; нужно бы сделать передышку, взять больничный, исчезнуть, восстановить свое сознание. Кто знает, сколько прошло времени, но урок явно уже был кончен. Я подошел к оставленным на подоконнике рядом с классом вещами и с тяжелым выдохом повесил портфель на плечо. Надо было возвращаться домой, чтобы избежать очередных укоризненных упреков со стороны Карины. Хотя, разве такое вообще возможно? По крайне мере, учебники остались непомеченными.