Пробуждение

Дело было всегда не во мне. Смешно сознавать это сейчас, спустя столько времени, запутавшись в обычной белой рубашке перед зеркалом. Это всегда было из-за них: ссоры, крики, обвинения, пустая липкость тишины после горячего скандала — но каким-то образом это всегда оборачивалось против меня. С тех пор, как я был ребенком, до рождения Оли, иногда мне казалось, что даже до распятия Христа, — мне приходилось быть мишенью их собственного несчастия. Слишком дерзкий взгляд, странное выражение лица, неподстриженные ногти, чересчур растрёпанные волосы, якобы испачканная одежда. В какой-то момент все просто загорелось, и копоть эта пожирает мой мозг до сих пор с каждым очередным припадком. Сложно судить, когда именно это привело к конечной точке невозврата, какая фраза была спусковым курком, да и в завершении это не представляло для меня никакой ценности. С тем, что я имею сейчас, для меня уже не будет пути назад; мне придется испытывать эту унизительную боль, быть нравственным инвалидом до конца моих серых дней. Но по крайне мере это не моя вина, ведь так? Мне стоило подумать об этом вчера ночью, когда я забавлялся с отцовской бритвой в детской попытке скрыть собственною ничтожность за мимолетной болью. Лучше поздно, чем никогда. Да, возможно это было правильным решением, в отличии от страха зайти слишком далеко в борьбе с самим собой. Возможно нет. Может тебя и не должно здесь сейчас быть? Чем ты занимаешься здесь, кто ты на самом деле? Просто нелюбимый ребенок, не так ли, Антон? Будем откровенны, если смотреть на жизнь с точки зрения гроссмейстра, то ты бесцветная пешка. У тебя даже нет стороны на этой доске. Ты никому не принадлежишь — даже себе самому. — Заткнись, твою мать! — Я молчала. — Что…? Силуэт ежевичного шлейфа качнулся меж стенок школьного коридора. Мне пришлось поморгать несколько раз, чтобы заставить разум работать и пропускать изображение через стеклянные глаза. Это определенно была Полина. — Извини, я задумался и… Это было брошено в пустоту, ты ни при чем. Я не выспался. — Да, это видно. — девушка подплыла к подоконнику и опустила худощавое тельце на потрескавшийся выступ, — Выглядишь очень помятым. Может, стоит сходить к медсестре? Особенно в свете последних событий… Сердце пропустило удар. О чем она говорит? Неужели Рома уже успел разболтать всем о сцене в туалете? Блять, и как я должен спокойно продолжать обучение в этой дыре, когда все знают о том, что я уверенно схожу с ума. Почему это вообще был он, почему не какой-то слабый и тихий первоклассник? Хотелось выкрикнуть, выпустить из себя колючее волнение, которое подкатывало слюной к иссушенному горлу, но в итоге я лишь ровно спросил: — Событий? — Скоро экзамены, последний год; мы все немного на взводе, знаешь. Это нормально, что не получается полноценно спать. Не удивительно, что ты проваливаешься в себя, дурашка. — Невинная улыбка осветила ее лицо, пока она нежно тянулась к моей руке. Пришлось немного небрежно спрятать ладонь за спину и поспешно смягчить жест флиртом. Сейчас, Антон. — Тебе стоит пойти к медсестре. Я отведу. — Такой суровой девушке сложно противиться. — Ха-ха, это точно! Смотри не зли меня, а то тебе придется у нее задержаться. — Дьявол, не знал, что у Ромы есть тайная сестра по агрессивной мизантропии. — Все-все, успокойся, бедняжка, а то от страха потеряешь сознание в таком-то плачевном и слабом состоянии. Его даже сам Сатана не сможет переплюнуть, мне и подавно не стоит пытаться. Плавный поток слов и нелепых шуток отвлек меня от нарастающей тревожности и, стоит заметить, предотвратил надвигающуюся волну. Эта волшебница и правда имела что-то особенное в своем умении успокаивать, будто все ее естество было создано именно для этого. Я бы хотел, чтобы она меня лечила. — Ну все, путешествие закончено. Можешь не волноваться, я объясню все учителю. В конце концов, экзамены еще не завтра, можешь позволить себе небольшую передышку. Да уж, в «свете последних событий». — Хотя меня не покидает легкое ощущение, что пособничаю твоему прогулу, ха-ха. Но тем это интереснее, правда? — Полина провела пальцами по моему локтю и расслабила руку, «бросая» ее вниз на неизбежное пересечение с моей. Блядство, бинты! Не успел среагировать! — Антон, твоя рука… — Да, ужас, правда? Вчера мама снова устроила нам всем взбучку из-за дерьмового настроения. Я подумал, что следует ей помочь с готовкой, чтобы смягчить нападение, но в итоге порезался. Никогда не любил капусту, — мне пришлось натянуть классическую спокойную усмешку, чтобы выглядеть невозмутимо. С каждым подобным случаем становится все труднее притворяться, но в итоге это все, что у меня есть для поддержания адекватной социальной жизни. Не стоит ей знать обо всем, она будет слишком встревожена, я знаю. Если такой заботливый человек будет постоянно в моем окружении с предложением о помощи, я сорвусь, и все полетит к чертям. Просто зайди в кабинет. — Ладно, спасибо за беспокойство, дикая подружка. Уверен, здесь обо мне смогут позаботиться, тебе стоит поспешить — скоро начало занятий. — Если ты говоришь так. Знаешь, если вдруг захочешь со мной поговорить, я всегда здесь, хорошо? Твоя усталость до добра не доведет. Мой дедушка всегда был строгим, но он никогда не давил слишком сильно, чтобы не было подобных прецедентов. — Вороные пряди поднялись в воздухе, — Увидимся завтра. Фигура стремительно удалялась в конец сужающегося коридора. В этой части всегда было неимоверно тихо, темная часть лишь с несколькими кабинетами для сотрудников и учителей. Если так подумать, мне всегда нравилось здесь именно из-за этого, особенно по утрам. Иногда настолько пустынно, что создается впечатление некой заброшенности, будто никто и не учиться здесь вовсе. Я осторожно развернулся и нажал на дверную ручку, толкая вперед старую дверь медкабинета. Ноздри моментально сузились от раздражительного запаха спирта и химических средств для мытья пола. Мне потребовалось поднять голову в поисках полной и мерзковатой старушки в халате, но, к моему удивлению, кабинет казался пустым. Я спокойно прошелся до ближайшей кушетки с приоткрытой шторкой и сел на ее угол. — Надо же, надо же. Кто бы думал, что в больничном островке школы мне посчастливится встретить законченного психа, — зрачки расширились, меня за секунду сковала холодная тревога, — Стоило подготовиться. Прости, что без наркоты, на который ты, уебок, сидишь сутками. Из моих легких вырвался рваный выдох и я повернул голову к соседней кушетке у окна. Шторка была почти полностью закрыта, но на границе виднелась темноватая копна волос вместе с острыми чертами лица. Парень одним движением отодвинул больничный занавес, являя неподвижный и стальное взгляд. Достаточно было посмотреть всего раз, и становилось ясно: его раззадорило мое появление — родившееся жестокое предвкушение читалось в кривоватой усмешке. — Я думал, что использование всего, запрещенного законодательством, является твоей прерогативой. — Вчера рядом с твоей полудохлой тушей было несколько таблеток. Я заметил, когда пытался откачать тебя. До того, как ты решил поиграть в агрессивную недотрогу, — он держался сдержано, не смотря на явную развязность позы. Рома посмотрел на меня еще несколько секунд, после чего расслабленно расположил руку на согнутом правом колене и отвернулся к окну, — Да и сейчас ты выглядишь, как шлюшка, сбежавшая из притона. — Часто с ними сталкиваешься? — Чаще, чем хотелось бы. — Я… не спал нормально несколько дней. — Метафорическая пощечина за неуместную откровенность. С кем ты разговариваем, черт тебя дери. Серая палитра глаз потускнела, усиливая параллель с гладким металлом. — Да что ты, и в чем же причина? — Едва ли это тебя касается. — Его голова тягучим движением наклонилась в перед; он не сводил с меня глаз. — Не знал, что раскромсанная рука связана с плохим сном… — Это не твое дело, твою мать! — Ну это ты у нас печешься о том, чтобы у меня не было ложных домыслов. Печешься о негласности нашего вчерашнего свидания, не так ли? Брось, я видел твое выражение лица. От тебя несло отчаянием, потому что мы столкнулись. — Еще одно движение головы, — Если ты не объяснишься, как я получу мотивацию к сохранению твоей тайны? Разве возможно сопереживать, не понимая причин поведения другого? — Разве ты способен сопереживать? По кабинету разнесся сухой смех. — Блять, иногда твое ебанутое поведение действует на нервы хлеще, чем в шестом классе. Но прошло много времени, ты меня не знаешь. Мы все изменились не на шутку. — Да я вижу это по твоим потрескавшимся костяшкам — все действительно изменилось до неузнаваемости. — Те же ситуации — другие мотивы. Как я и сказал, важно знать, почему человек делает то или другое. Как насчет сделки, противник капусты? — улыбка парня стала еще шире и придала его лицу почти ликующее выражение, — Ты расскажешь мне, почему не спишь, и что на самом деле с твоей рукой, а я расскажу, почему подрался и оказался здесь. — Я не заинтересован в твоей примитивной истории, и тем более не вижу резона делиться с тобой фрагментами моей личной жизни. Ты можешь думать, что угодно, — я нервозно поправил ворот рубашки и хотел было повернуться к Роме спиной, но понял, что мое сердце не выдержит ощущения опасности при таком раскладе, поэтому слегка небрежно направил свое тело на кушетку. Прилечь хоть на какую-то поверхность казалось сейчас самым сладким ощущением для моего тела. — Скоро вернется медсестра. — Ты лжешь, — в его голосе сквозило разочарованием, — Даже самому себе, кретин, и это действительно выводит меня из себя, — подкаченное туловище Ромы опрокинулось на подушку, — У тебя есть минут 40 для того, чтобы принять верное решение. Старушка ушла помочь директрисе с ее отказывающим сердцем, она проторчит у нее не меньше. Наконец повисла расплывчатая тишина. Полина была права, я был прав — мне действительно нужно расслабиться. Я затрахался. Я устал, все меня утомило. И какая на самом деле разница, что скажут другие? В моем положении меня уже ничего не должно на самом деле волновать, я проходил через ад так много раз в своей жизни, что ничего больше не имеет значения. И если ничего не имеет значения, то какая к черту разницу, что я делаю и что говорю. В конечном итоге ничего не изменится. Вообще никогда. Я избегал любых конфликтов и стычек, избегал лишнего внимания, слухов, подозрений — и для чего? Главный отморозок школы сейчас лежит со мной в кабинете и откровенно потешается надо мной без единого намека на агрессию или угрозу. Ему скучно, его целью всегда было развлечение. Моя же единственная цель — смягчить свои собственные страдания. И наконец делать то, что я хочу, отпуская саму вероятность негативных последствий. И сейчас я хочу снять стресс. Я мягко поднял корпус и переместился в сидячее положение, смотря прямо Роме в лицо. Кажется, все его тело наполнилось вниманием; глаза аккуратно приоткрылись. — Я люблю капусту. — Чего, блять? — собеседник в нелепом недоумении поднял брови. — Иногда я люблю резать свои руки, — опускаясь на ноги, я покрутил в воздухе перевязанной рукой, — Порезы провоцируют выработку эндорфина, эндорфин снимает боль. Я не сплю, потому что страдаю бессонницей из-за постоянных родительских склок и болезненной ответственности за сестру и погоду в доме. Иногда я страдаю паническими атаками и приступами тревоги, — я с ослабленной решимостью подошел к кушетке и поместил на нее правое колено. Рома приподнялся на локтях, буквально разрезая меня лезвием глаз. — Быстро ты сменил св… — И еще я люблю… когда меня сравнивают со шлюхой. Хочешь тягаться с хищником — нападай первым. Моя рука стремительно упала на внутреннюю сторону его бедра и поползла вверх, к поблескивающей ширинке.