Пробуждение

— Почему не сказал, что у тебя была температура? Остался бы дома; все мои нервные клетки сгорели в момент, когда я родила тебя, Богом клянусь! — женщина резким и каким-то прямым броском избавилась от вымытой тарелки, чтобы накинуться на остальную посуду. Она не отрывала от своего занятия фокуса. Да, это моя мать. Потому что я настолько истощен, что не замечаю изменений и сигналов собственного тела, умалишённая истеричная… — Прости, что заставил волноваться. Мне не сразу стало нехорошо, я понял уже в школе. — Ладно уже, это неважно, — кран пискнул ржавым стоном и умолк до следующей рваной беседы, — Отправляйся в постель и возьми лекарства в ванной. У меня еще много дел, а ты у нас взрослый, так что сам разберешься с этой неприятностью. Должен признать, наилучший из всех возможных и уже вполне пройденный сценарий. Лишнее внимание со стороны одного или другого родителя никогда не являлось для меня приоритетом или целью, возможно только в крайне юном и подгузничном возрасте, но когда это было? Едва ли я могу теперь вспомнить. Да и первый свежий слой воспоминаний сейчас был совершенно другой формы, запирающей все остальные сферы памяти. Черт, я действительно сделал это, не могу поверить! И самое очаровательное в этом недопустимом дерзком поступке — я совершенно точно не жалею о нем. Тело упало на чистые крахмальные простыни и отпустило все напряжение в секунду соприкосновения. Всего на короткий промежуток времени я был глубоко убежден в том, что вовсе я не болен — это лишь горячий адреналин играет в венах и вызывает внезапный подъем и давления, и температуры. К сожалению, раздражающий привкус першения настиг меня, чтобы доказать, что я ошибаюсь. Жар горячил, сужал взор и поток мыслей, и я аккуратно проник в отрывки картин медкабинета. Несмотря на телодвижения, на привкус, запах кожи, напор — чтобы ни происходило, я ощущал слишком активно: не я доминант в этой ситуации. Начало было положено мной, я опустил красный флаг в ту секунду, когда дотронулся до чужой ширинки — почему же тогда… — Теперь ты знаешь мой грязный секрет, страшный гений. Сейчас тебе придется делить ещё один вместе со мной, — было трудно, но я выдерживал натиск его глаз; веяло холодом, руки подрагивали от зарождающегося сомнения: разве он не должен выказать протест? Он не был напуган, даже тени растерянности не наблюдалось на острой маске молодого лица — в Ромином выражении четко читалось задорное предвкушение, но почему так быстро, как это произошло, я ведь… Маскулинный торс опасно приблизился ко мне с дикой неожиданностью, что конечно сразу же выбило цепь моих движений. Я был напуган, впервые вне приступа я ощутил странный страх, ощутил насколько же непристойную и ненормальную вещь я решил сейчас сделать; тонкие руки все еще лежали на его паху, лицо было настолько приближено, что я трогал ресницами его дыхание. Прошу, только не поцелуй… Я не смогу этого выдержать, моя победная позиция сразу же упадет на вымытый кафель медкабинета. Не хочу этой неуместной нежной близости, сдайся и позволь мне сделать то, чего я хочу — это просто взрыв злой усталости. Рома? Он медленно стал сокращать расстояние, я же болезненно прикрыл глаза, уже ожидая ощущения сухого касания губ — чертов трус. Хотелось бы дать себе метафорическую пощечину, но я был слишком занят тягучим анализом действий противника, которое отразилось от стен быстрым шаркающим звуком зашторивания кушетки. Мои веки томно приоткрылись от утомленного напряжение: чужое веселое возбуждение было перед ними. — Как мило… Начали так уверенно и стремительно, а теперь дрожим от страха, — глухой смех содроганием прильнул к моим щекам; я горел, — Твое смущение меня и правда возбудило, — я бесспорно уже ощутил это, — так что вперед, зайчик. У нас мало времени, чтобы разделить секрет, которого ты настолько жаждешь. — Он опустился назад и сфокусировался на моем лице, мужественно располагая руки под головой. Нет, ублюдок! Это моя сцена, и мой спектакль — твой член в моих руках, тебе не переиграть меня. — Мне не требуется твое разрешение, — я продолжил высвобождать его дружка, настраивая себя на животный сексуальный лад; мне нужно было довести его до сумасшествия. Конечно едва ли у меня обширный сексуальный опыт, но третий минет феминного мальчика с психическими расстройствами — что может быть притягательнее для сломанного и испорченного мудака в старшей школе? — Можешь не сомневаться. Его пульсирующее желание было уже у меня в руке, и мне пришлось максимально четко оценить размеры, чтобы соединить их со своими возможностями — начал я с дорожки языка от основания. Горько. Но меня это уже не волновало, я тоже готовился получить удовольствие; чувство контроля и легкой мести щекотало меня изнутри. Я был слишком измотан, чтобы разделять физиологическое возбуждение Ромы, но оно мне и не требовалось — внутри я ликовал. Мое внимание переключилось на головку, язык танцевал вокруг нее легко и ловко, надавливал и опускался вниз на крайнюю плоть. На секунду я взглянул на него — он сдерживался, кожа пылала, глаза походили на смольные капли от похоти. Я упорно представлял, что игрался со сладким леденцом: чем дольше облизываешь, тем дольше испытываешь сахарное наслаждение. — Хах, черт… — наконец-то сдался, его первый стон. Мне хотелось издеваться над ним, измываться и смотреть, как он отпускает себя и признает поражение. Именно так я и делал, чтобы затем резко опуститься глоткой до основания, пока он не успел взять мои пряди вспотевшей рукой. Мне показалось, что я задыхаюсь, но я и не думал останавливаться — продолжил оральные скачки, выбивая из него более распалённые и откровенные вздохи. Одна рука внизу, другая медленно поднималась к его напряженному прессу; он был на пределе, казалось, что сейчас его тело взорвется, загорится, и мы оба будем объяты рыжеющими языками пламени. — Аах, хаах, — давай, спортсмен, еще немного до нокаута, — Хха… Сейчас, — знаю. Я снова упал до конца и замер, принимая мерзкие брызги биоматериала. Рвотные позывы чуть ли не парализовали меня, но я сдержался, выпуская член из ротовой полости. Пришлось отвернуться, дабы магия соблазнительного мальчика в белой рубашке не разрушилась. Брови были сдвинуты, я аккуратно проглотил добычу и с подготовленным выражением поднялся на ноги. Рома впервые визуально оторвался от меня и утонул в тяжелом дыхании, но мои движения снова вызвали его внимание. Я этим воспользовался. Подрагивающие пальчики проскользнули по губам, собирая остатки еще теплой спермы; язык проделал ту же траекторию, заставляя кожу поблескивать от слюны. — Ты был прав, действительно хорошо, что нам на самом деле потребовалось настолько мало времени… Старушка даже не приблизилась к тому, чтобы застукать нас, — я зашел за шторку, успокаивая собственное сердце, уставшее от перфоманса и постоянного наблюдения серого металла. Мне нравилась язвительность ответа, да и мой поступок заставлял меня трястись настолько, что я чуть было не упал, приземляясь на пустующую поверхность — но кажется, я до сих пор был не в себе и не осознавал до конца, что только что совершил. Мы совершили. В моменте дверь с громким стуком распахнулась, и тучная женщина заплыла внутрь. Мне не удалось даже опомниться, как ее сальная конечность опустилась на мой лоб, и она обеспокоенно протянула: — Божечки, да ты горишь! «Ага. Мерзость…» Я правда был уверен, что вина лежит полностью на адреналине сексуального контакта и что человек у окна прожигает меня взглядом через старую ткань.

Это ведь был сон, не так ли?

Мои веки криво дернулись, перебрасывая зрение из одного плена тьмы в другой. Комната была лишена любого света, стояла гнетущая тишина. Сначала мне показалось, что начался приступ, ибо я совершенно точно не мог определить, что вообще происходит и где я на самом деле нахожусь. Видение прошлого затуманило мой разум, однако легкий подъем головы дал понять, что дело было совершенно не в этом. Мое тело ощущалось разбитым и беспомощным, горло терзалось болью — это был не сон, и мне стало хуже. Приподняться на локтях было еще труднее, но я заставил себя выполнить простое действие и прислушаться к ощущениям. Я под одеялом, значит Карина заходила проведать меня. Зачем?.. Онемевшая кисть потянулась к настольной лампе; желтушный свет ослепил меня и разрезал комнату на несколько частей. В ногах лежал изрядно помятый лист бумаги — это была записка.

«Антон, мы опасаемся за здоровье Оли, твоя температура во время сна поднялась почти до сорока градусов (она всегда писала цифры словами), к тому же ты бредил и все что-то бормотал в припадке (скорее всего просто сказал пару слов во сне). Мы решили отвезти ее к бабушке в город, останемся там на пару дней, пока ты будешь приходить в себя. Я приготовила суп и котлеты — найдешь в холодильнике, лекарства на твоем столе. Поправляйся, целую.»

Несвязная, истеричная манера подачи информации — я не сомневался в тебе, Карина. Скорее всего ей просто захотелось в город, а моя «хворь» стала подходящей причиной надавить на отца и уехать вместе с Олей из этой дыры, пока я буду предоставлен самому себе, а значит чисто физически «не смогу изводить ее бедную больную душу». Что ж, в целом достаточно неплохо. По крайней мере, они оставили меня в покое на какое-то время — чистейший безмолвный отдых. Белый бумажный сгусток полетел на пол, я проваливался в новый сон.