echoes of silence

      Чонгук не может поверить, что всё это правда происходит с ним.       Даже в своих самых лучших мечтах он не смел надеяться на то, что ему выпадет шанс с таким, как Тэхён. Проведённое вместе время, бесчисленные поцелуи, свидания и отношения совершенно обескураживают, крыльями разрастаясь за спиной.       Чонгук всё никак не может отделаться от чувства, что он вот-вот проснётся и покинет эту слишком похожую на прекрасный сон реальность. Но стоит ему вырваться из тисков сонливости с восходом солнца, как на второй половине кровати его встречает тёплый, мягкий Тэхён. Даже когда его нет рядом, старший занимает все его мысли и вытесняет из головы всё иное вплоть до потери концентрации на парах. Чонгуку, наверное, стоит взять себя в руки и перестать витать в облаках, но ему как-то всё равно.       Просто Тэхён такой замечательный, и забавный, и согревающий, и он желает Чонгуку доброго утра и спокойной ночи, когда они не вместе, и ест всё, что Чонгук для него готовит, с изумлёнными стонами, словно это лучшее, что он когда-либо пробовал, и заставляет Чонгука смеяться, краснеть и задыхаться в самом лучшем из смыслов с каждым нежным поцелуем его идеальных губ, которые оставляют крапинки мурашек по всему распалённому телу юноши каждый раз, когда касаются его кожи.       Чонгук знает, что не прошло и месяца с тех пор, как они начали встречаться, что ещё слишком рано называть это любовью, — пока нет, — но он чувствует, что влюбляется так сильно и так быстро, что это должно послужить встревоженным звоночком. Должно, но любое его беспокойство за силу собственных разрастающихся с каждым днём чувств меркнет рядом с улыбкой Тэхёна, что освещает его самые худшие дни своим трепетным блеском.       Они видятся почти что каждый день и ходят куда-нибудь по крайней мере раз в неделю. И если раньше это были вылазки в кафе и кино или просто посиделки у Тэхёна, то однажды Чонгук предлагает пойти на университетскую выставку, где представлена одна из работ его парня. Тот лишь кивает и улыбается полному предвкушения юноше, прежде чем оставить поцелуй на его расплывшихся в пропитанной счастьем улыбке губах. — Как здесь просторно, — восхищается Чонгук, когда оглядывает оказавшуюся намного больше, чем он предполагал галерею. Он цепляется за руку Тэхёна и рассматривает выставленные вдоль стен картины и многочисленные скульптуры с затаённым от восторга дыханием. — Ты тут ещё не был? — они пересекают главный холл в сторону зала, где находятся работы его академической группы. Тэхён цокает, стоит восхищённо осматривающемуся по сторонам Чонгуку качнуть головой. — Меня с первого курса затаскивали сюда так часто, что я возненавидел один вид бордового, — говорит он, кивая на цвет стен галереи. — Ты не хотел приходить сюда?       Мимо проходит группа людей, вышедшая из секции современного искусства. Стиснувший переплетённые с его пальцы Чонгук встревожено кусает губы в сомнении, что предложить сходить сюда всё-таки было не самой лучшей идеей. Однако Тэхён, заметив его всколыхнувшееся беспокойство, спокойно качает головой. — Нет, всё в порядке. Я давно собирался показать тебе свои работы.       Чонгук видел только одно творение Тэхёна, которое тот прислал ему ещё в первые недели их общения, — уголь на бумаге, — и с тех пор не мог дождаться большего, пленённый его стилем. Долгие годы своей жизни он увлекался рисованием, особенно в детстве, но это даже близко не стоит с тем, как Тэхён видит вещи и передаёт их всего парой осторожных движений руки. — Кто твой любимый художник? — интересуется он, пока они ждут лифта, по-детски размахивая их сплетёнными руками, чем вызывает у Тэхёна очарованную улыбку. — Определённо Врубель, — не медлит тот, опуская взгляд на их раскачивающиеся руки и поглаживая костяшки Чонгука. — К сожалению, программа здесь едва его охватывает. Нашему лектору не нравится тема демонов в искусстве. Видите ли, это богохульство и грех — изображать что-то нечестивое столь трепетно и детализировано, пусть между Демоном Врубеля и религией почти нет никакой связи.       Чонгук слышал о Врубеле из документального фильма, который смотрел ещё в средней школе, но никогда углублённо не интересовался его творчеством. Слушать, как профессиональный художник обсуждает тех или иных деятелей искусства, намного интереснее, чем пытаться узнать о них самому. — Его стиль выделяется из всего, что я видел и изучал. То, как он смотрел на мир, как он его изображал. «Демон сидящий», одна из его самых известных картин, запал мне в душу с первого взгляда. Я нахожу в нём себя.       Всё ещё размахивая их руками, Чонгук отрывает от них взгляд и встречается с уже смотрящими на него карими глазами. — В Демоне?       Тэхён кивает. — Да. Демон Врубеля не имеет ничего общего с демонами Ада. Его Демон — человек. Его картины нашли во мне отклик, стоило мне познакомиться с его творчеством. Чем больше проходит времени, тем сильнее я чувствую с ним связь, — говорит он, но вдруг фыркает, когда двери лифта наконец открываются. — Мой профессор был в ужасе, когда я сказал ему это. Думаю, он чуть не донёс на меня в деканат с требованием отчисления за то, что я просто выразил своё мнение. Он слишком религиозен. — Что насчёт тебя? — спрашивает Чонгук, когда дверцы лифта за ними закрываются.       Нажав на кнопку пятого этажа, Тэхён пожимает плечами. — Как-то не интересуюсь всем этим. А ты? — Мои родители очень религиозны, но... Не знаю. Мне кажется, что там, наверху, точно что-то есть. Не знаю, что именно, но есть, — бормочет Чонгук, глядя на сменяющиеся светящимися цифрами этажи, мелькающие через стеклянные двери лифта. Проносящаяся перед глазами галерея битком набита произведениями искусства, будь то картины или скульптуры, но сегодня здесь не так много людей.       Тэхён прислоняется к стеклянной стене и смотрит на то, как Чонгук наблюдает за сменяющимися этажами. — То есть ты веришь в Рай и Ад? — спрашивает он. — Не знаю, но в этом есть смысл? Что если ты хороший человек и при жизни делаешь хорошие вещи, то обретёшь покой после смерти, и наоборот с Адом.       Чонгук, наконец, встречается с ним взглядом, когда лифт достигает пятого этажа. Он немного обеспокоен тем, что, возможно, Тэхён высмеет его за эти предположения. Его опасения оказываются напрасны, когда тот просто сжимает руку Чонгука в своей, ослабляя прокравшуюся в переплетённые с его пальцы дрожь. — Я точно пролетаю с Раем, — его губы трогает усмешка, пока юноша оглядывается вокруг в надежде увидеть выставку, которую они ищут, но замечает лишь кажущиеся бесконечными коридоры без какой-либо карты и указательных вывесок.       Тэхён, кажется, знает, куда им надо, судя по целеустремлённости в его шагах, поэтому Чонгук позволяет вести себя за руку в нужном направлении. — И я. Смертных грехов слишком много, чтобы избежать их все. Бог посмотрит на то, как однажды я съел шесть пачек рамена в один присест, и сошлёт меня в Ад за обжорство.       Смех Тэхёна нарушает умиротворённую гармонию пустующего этажа галереи, и сам он останавливается и оставляет поцелуй на кончике его носа, который Чонгук тут же морщит. — Ты — само очарование, знаешь? Бог даже не поймёт, какое чудо упустил.       Отмахиваясь, Чонгук чувствует, как румянец своей теплотой заливает скулы, когда Тэхён целует его вновь, воркуя над смущённым выражением его лица. — Почему ты думаешь, что пролетаешь с Раем? — невзначай интересуется он, лишь бы свести внимание Тэхёна с поцелуев его румяного лица на что-то менее смущающее. Каждое касание его губ теплится на зардевшей коже, пока под трепещущим сердцем своими крылышками задевают рёбра бабочки.       Тэхён притирается носом к его и чмокает уже горящие его поцелуями губы, на этот раз точно в последний, прежде чем отстраниться. — Потому что я не хороший человек.       Смятение внезапной волной подбирается к сведённым к переносице бровям, когда укутанный поцелуями и вниманием Чонгук наконец открывает глаза и встречается взглядом с уже смотрящим на него Тэхёном. — В каком смысле?       Пожимая одним плечом, тот играется с его пальцами, не выпуская из своих несмотря на пробравшуюся к ним лёгкую судорогу растерянности. — В прямом. Небесам лучше без меня.       Чонгук чувствует, как под его совсем недавно таявшую от ласки кожу просачивается замешательство. Он не понимает, что происходит и почему Тэхён говорит такие вещи так непринуждённо, словно они ничего не значат. Словно это неприступная истина, у которой не может быть иного толкования. — Почему ты так говоришь? — тихо спрашивает он, разрываясь между желанием прекратить этот разговор и потребовать ответы. Ему не нравится беспечный голос Тэхёна и то, как тот смотрит на него прямо сейчас. Спокойно и будто с сочувствием. — Потому что я знаю себя.       Совершенно потерянный, Чонгук не знает, что на это сказать, поэтому не говорит ничего. Его молчание, кажется, наконец наталкивает Тэхёна на мысль, что его слова кажутся беспечными лишь ему одному и он не должен относиться к этому как к простому разговору о том, что они ели на завтрак или какой фильм выбрать на вечер. — Ну, разве быть честным и самосознательным не лучше, чем приукрашивать и расхваливать себя? — спрашивает он, пытаясь поймать отведённый, бегающий взгляд Чонгука, что изо всех сил пытается сосредоточиться на чём-либо, кроме непринуждённого выражения на лице его парня. — Но ты не плохой человек, Тэхён, — шепчет Чонгук, ненавидя то, как тихо выходит его голос.       Тэхён щёлкает языком. — Я этого и не говорил.       От этого разговора у Чонгука начинает раскалываться голова. Он чувствует, как непонимание тихим бессильным раздражением испепеляет его кожу. Она внезапно кажется слишком тесной для его тела.       Он не хочет продолжать этот разговор.       Тэхён снова заговаривает, прежде чем Чонгук успевает отступить и, возможно, сменить тему или закрыться в себе подальше от столь сбивающего с толку в пучину смятения голоса. — Послушай, мне жаль, если мои слова расстроили тебя. Я не хочу спорить, хорошо?       Когда Чонгук ничего не говорит, он наклоняет голову, чтобы заглянуть в его опущенные глаза, улыбается и тянет за руку, сжимая сплетённые с его подрагивающие пальцы. — Гук-и?       Через силу сделав вдох, Чонгук всё-таки встречает его взгляд и пробует улыбнуться, но выходит скорее похоже на гримасу. — Хорошо. Где проходит выставка твоей группы?       Тэхён оживляется и притягивает его ближе, бормоча «иди сюда», прежде чем накрыть его губы своими. Чонгук не может не поддаться, растворяясь в поцелуе, позволяя Тэхёну избавить себя от замешательства, пробравшегося на задворки встревоженного странностью брошенных так беспечно слов сознания. Он настолько теряет себя в поцелуе, что к тому времени, как Тэхён отстраняется и наконец ведёт его в нужную секцию, разговор совершенно вылетает у него из головы.       Стиль Тэхёна, решает Чонгук, — это то, чему нельзя отдать должное даже самыми замысловатыми, красноречивыми словами. Он проводит, по крайней мере, с дюжину минут, уставившись на картину, пока Тэхён объясняет тематику и задание, которое они должны были выполнить, и указывает на другие работы, чтобы показать, как его одногруппники реализовали данную им идею. Чонгук даже не смотрит на другие вывешенные картины, не видит в этом необходимости. Всецело уверен в том, что ничто даже близко не сравнится с тем, что сотворил Тэхён.       Это снова уголь на бумаге, и Тэхён говорит, что это его любимая техника живописи сразу после обычного карандаша. Я предпочитаю чёрное на белом, это даёт свободу выражать эмоции без каких-либо цветов, объясняет он, пока они смотрят на запечатлённого на бумаге человека, скорчившегося на земле. Вокруг него танцуют беспорядочные, тёмные, как ночь, тени. У него нет ни глаз, ни даже лица, лишь скопление конечностей, сгорбленные плечи и искривлённые пальцы, цепляющиеся за землю, но Чонгук чувствует картину так сильно, что ему приходится заставить себя оторвать от неё взгляд, чтобы всё же обернуться на Тэхёна, уже смотрящего на него в предвкушении до этого момента выраженной лишь эмоциями на его лице реакции. — Что скажешь? — с маленькой улыбкой интересуется он, поднимая брови и убирая руки в передние карманы брюк. — Это... феноменально, — шепчет Чонгук. — Я хотел показать тебе свои наброски, ещё со школы, но теперь мне стыдно. — Эй, — сразу же прерывает его Тэхён и берёт за руки, вновь сцепляя их пальцы. — Я бы с удовольствием взглянул на твои наброски. Не сомневаюсь, что мои каракули и рядом не стояли. — Ой, отстань, — со смехом фыркает Чонгук и позволяет Тэхёну обхватить свои щёки и сжать, чтобы его надутые губы подставились под поцелуй, который старший нежно на них оставляет несмотря на теплящуюся на его лице улыбку. — Подлиза. — Ты даже не представляешь, насколько, — Тэхён ухмыляется и поддевает его нос своим, чмокая в выпяченные губы ещё раз, просто потому что может. — Хочешь, захватим барбекю и завалимся ко мне? — предлагает он, отстраняясь. Чонгук едва сдерживает жалобный всхлип, умоляя его вернуться и сплести их губы вновь, и запоздало кивает на слишком идеальное продолжение вечера.       Приличия ради они ещё какое-то время ходят по залам с работами студентов их университета, рассматривая степень прогресса с первых курсов до последних, и Тэхён даже отмечает свои любимые работы из тех, что уже успел повидать за прошлые визиты в галерею. Чонгук с интересом вбирает каждое слово, большими восторженными глазами оглядываясь по сторонам и замирая чуть ли не у каждого вывешенного холста, пока обеими руками обвивает предплечье объясняющего картину за картиной Тэхёна. — Ты мой персональный экскурсовод, — улыбаясь, говорит Чонгук, когда они проходят последний из бордовых залов, цвет стен которых начинает немного надоедать и ему самому.       Сжимая обвившую его руку ладонь, Тэхён целует его в висок и зарывается носом в волосы опустившего голову ему на плечо Чонгука, всё больше напоминающего коалу с каждой проведённой в галерее минутой. Ему не хочется признаваться, что его ноги затекли из-за долгого стояния и ходьбы. Несмотря на несомненный интерес к словам рассказывающего про искусство Тэхёна, он бы с радостью пошёл сейчас за обещанным барбекю. — Чем будешь расплачиваться за экскурсию? — с улыбкой хмыкает Тэхён, когда обвивает его плечо и ведёт в сторону ведущего на цокольный этаж, к выходу, лифта.       Зарываясь в скрытое рубашкой предплечье, Чонгук прячет в нём ухмылку от обращённых на него искоса глаз, сверкающих забавой. — Дома узнаешь.       То, как сжимаются пальцы обернутой вокруг его плеча руки, лишь выше задирает уголки его губ.       Несмотря на их длящиеся уже почти что месяц отношения и подводившие к ним, пропитанные натяжением и обоюдными, но неозвученными ещё чувствами недели, они так и не зашли дальше поцелуев, какими развязными и полными страсти и желания те ни были.       Чонгуку хочется. Зайти дальше, позволить всегда столь жадно цепляющимся за его тело рукам скользнуть под одежду, избавить от её тисков. Он знает, что медлит, отстраняется всякий раз, когда, казалось бы, они вот-вот пересекут невидимую черту, разрывая поцелуи и выпутываясь из цепляющихся за его бёдра и ягодицы рук. Вместо того, чтобы впиваться в нежную кожу до побеления, порождая рой сладостных мурашек, Тэхён поддаётся и позволяет ему отстраниться, пусть и с неохотой в цепляющемся за распухшие исцелованные губы тёмном взгляде.       Это замедление, намеренная остановка каждый чёртов раз не могут не раздражать, если даже Чонгук злится на себя, стоит Тэхёну выпустить его из своих рук, когда его ладони упираются в грудь старшего, а губы перестают отвечать на поцелуи. Однако в то же время он понимает, что это не самое беззаботное решение, и Тэхён не хочет его к этому склонять. Чонгук сказал ему, что никогда ещё ни с кем не был. То, что Тэхён не давит и не уламывает его на этот шаг, в который раз превозносит его в глазах юноши.       Но всё же.       Ему хочется. Он не знает, как долго сможет позволять собственным страхам брать над собой верх и выпускать Тэхёна из плена обёрнутых вокруг него рук. Тёмный блеск в мутных глазах и теснота ничего не оставляющих фантазии брюк подталкивает к тому, что, несмотря на нежелание давить, Тэхён хочет этого не меньше.       То, как едва уловимо темнеют смотрящие на него искоса глаза, прежде чем открывшиеся двери лифта отвлекают их внимание, подпитывает уверенность, что это так.       Чонгук просто надеется, что ему не придётся снизойти до мольбы, прежде чем его тело наконец поддастся и искоренит бурлящее между ними уже не первый месяц сексуальное напряжение. Как бы он на самом деле ни волновался, отгоняя голосок в голове, сомневающийся, стоит ли подпускать Тэхёна к своему телу. Не после того, как оно перестало ассоциировать возбуждение и секс с чем-то приятным. Чем-то, чего стоит желать.       До тех пор, пока его не коснулся Тэхён.       Это всё ещё волнительно, и всё ещё чертовски пугает, но рядом с ним волнение превращается в трепет. Чонгук хочет наконец выпустить его из тисков своего заполненного Тэхёном сердца и позволить накрыть их обоих с головой. — Чимин сегодня дома? — уточняет он, когда они возвращаются к Тэхёну с полными барбекю на вынос руками и связкой пива.       За то время, которое Чонгук стал проводить здесь вместе с обоими жителями этой квартиры, он уже уловил закономерность, что с пятницы по понедельник Чимин предпочитает кантоваться у своего парня. — Мы предоставлены самим себе до конца выходных, — с довольной ухмылкой подтверждает его догадки плюхнувшийся на диван Тэхён и растягивается вдоль подушек, разминая затёкшие из-за веса еды руки.       То, что Чонгук останется на все выходные, уже даже не обсуждается, а принимается обоими как данность. Кровать Тэхёна, полная свобода и куча пространства по сравнению с небольшой комнатой на двоих и рядом не стояли с общежитием, и это прекрасно знают они оба. — Что будем смотреть?       Пока Тэхён распаковывает взятую на вынос еду, Чонгук берёт пульт и принимается просматривать подборку фильмов и сериалов в профиле Тэхёна и Чимина, который они делят на общем телевизоре. Его взгляд прошастывает детективные шоу, основанные на реальных событиях, от которых фанатеет Чимин, но распаковавший еду Тэхён присоединяется к нему, когда Чонгук долистывает до раздела с триллерами. — О, я много слышал об этом фильме, — останавливает старший, накрывая его держащую пульт руку и кликая на «Бог знает что».       Бегло пробегаясь по описанию, Чонгук чувствует, как что-то глубоко внутри него оседает, подгибая коленки к груди и закрывая уши, но сам он остаётся неподвижным, пока Тэхён продолжает рассказывать про фильм.       В горле першит вместе с подобравшимся к кончику языка словами, отчаянным шёпотом, бьющим по барабанным перепонкам так, что испарина проступает на висках. Лишь боль в до побеления костяшек вцепившихся в джинсы пальцах возвращает Чонгука в гостиную, пока Тэхён продолжает пересказывать впечатления своих знакомых, которые рекомендовали ему это кино.       Он затихает, как только с побелевших от напряжения губ Чонгука срывается приглушённый отказ. — Я не хочу смотреть это. — Мне казалось, ты любишь драматические триллеры, — хмурится Тэхён, опуская пульт и поворачиваясь к нему. Его брови сильнее сводятся к переносице, когда он замечает поджатые губы Чонгука и бледность его лица. — Да, но не про... это, — он дёргано кивает на экран, где белым по чёрному описывается главная героиня, страдающая от зависимости после токсичных отношений, где с ней порвали и выкинули на обочину, только чтобы с головой окунуться в новые.       Голос в голове становится громче, но Чонгук не слышит ничего поверх шума крови в своих ушах. — А что тут такого? Мы же не одну психодраму с тобой уже посмотрели, — продолжает хмуриться Тэхён.       Он закрывает развёрнутое окно с описанием фильма и касается одной из рук Чонгука, что вцепилась в джинсы так, словно ослабь он хватку хоть на чуть-чуть и тут же осядет в пробравшем изнутри чувстве, что не тревожило его так давно. Уже несколько лет оно не стискивало грудь леденящей верёвкой, забирая последний воздух из сдавленных лёгких. — Я просто не хочу... смотреть про всё вот это, зависимость и употребление... Давай посмотрим что-нибудь другое, пожалуйста?              Его большие молящие глаза, кажется, действуют на Тэхёна, когда он кивает, пробегаясь сбитым с толку взглядом по его лицу, и пододвигается ближе, откладывая в сторону пульт. — Хорошо. Что хочешь тогда посмотреть? Я согласен хоть на «Человеческую многоножку», только перестань так дрожать, — заверяет Тэхён с обнадёживающей улыбкой, но волнение в его цепляющемся за бледное лицо Чонгука взгляде смягчается лишь когда тот подаётся навстречу и позволяет укутать себя в объятия, давя на губы ответную улыбку на предложение посмотреть самый ужасный фильм, который когда-либо выходил в прокат. — Давай какой-нибудь ромком, — просит он, пусть никогда особо не любил этот жанр, предпочитая что-то наталкивающее на размышления, с насыщенным, местами тяжёлым сюжетом и не самыми светлыми мотивами.       Сейчас Чонгуку не кажется, что он выдержит и минуту чего-то даже близко похожего на то, что предложил посмотреть ему Тэхён.       Взяв пульт, тот пролистывает до раздела с комедиями и на тихую просьбу в свою шею нажимает на «Приключения Паддингтона», не ставя под вопрос его выбор. — Порядок? — уточняет шёпотом Тэхён, когда они поудобнее устраиваются на диване с барбекю в руках, и позволяет Чонгуку пробраться под свой бок с поджатыми к груди коленками. Тот засовывает ноги под бёдра Тэхёна в погоне за его теплом и оседает в укрытых пледом объятиях, украдкой кивая. — Точно?       Не довольствуясь невербальным ответом, Тэхён заглядывает в его глаза с полной надежды улыбкой. Чонгук даёт собрать капельку соуса с уголка своих губ и подставляется под оставленный следом поцелуй, позволяя ответной улыбке пробраться на закутанное в плечо Тэхёна лицо. — Да.       Поддевшие подбородок пальцы и ещё один поцелуй, на этот раз — в губы, выветривают волнение из гудящей всего от пары неправильных слов головы.       Один из любимых фильмов детства удивительно хорошо идёт с барбекю и пивом, и незадолго до титров Чонгук откладывает остатки своей порции и ближе притирается к Тэхёну, цепляясь за его рубашку и утыкаясь носом в горячую кожу на его шее. Одеколон Тэхёна, его близость и теплота успокаивают, подталкивают просесть в убаюкивающем чувстве спокойствия, подальше от тревожных мыслей и терзаний.       Чонгук бесконечно благодарен за то, что у него есть человек, который может стать для него таким оплотом уюта. Любви, теплоты и принадлежности.       Ему хочется показать свою благодарность, что рвётся, не помещаясь, из груди. Не успевает заключительная сцена подойти к концу, как он поддевает воротник рубашки и прижимается губами к медовой коже ключиц. Тэхён едва успевает отставить полупустую банку пива, прежде чем Чонгук перебирается к нему на колени и обвивает шею, не позволяя сказать ни слова, когда находит его распахнувшиеся в приятном удивлении губы своими.       Он целует отчаянно, разгоняясь с нуля до сотни за считанные мгновения, в которые Тэхён медлит, прежде чем поддаться и скользнуть в его податливый рот. Его руки обвивают талию Чонгука, прижимают ближе к влекущему телу, пока тот запускает пальцы в вьющиеся на загривке волосы Тэхёна и сжимает, ёрзает на бёдрах старшего, прекрасно зная, что делает.       То, как Тэхён стонет в поцелуй, спуская ладони на его ягодицы и подтягивая ближе, пока Чонгук не устраивается прямо поверх его паха, радостным восторгом распускается под подожжённой изнутри кожей. — Что на тебя нашло, м? — хмыкает Тэхён в поцелуй, с упоением сплетая их языки. Он улыбается, когда в ответ на его хриплый шёпот Чонгук всхлипывает и лишь ближе жмётся к нему всем телом.       Обвившие его талию руки цепляются за толстовку, комкая ткань, и ему так сильно хочется почувствовать их без барьера мешающей, раздражающей одежды. Обхватывая запястья Тэхёна, он запускает их под свою толстовку и мягко стонет, стоит тому подхватить волну и впиться в плавящую кожу его талии и прогнувшейся поясницы. Его тело извивается на бёдрах Тэхёна, подставляется под ласкающие ладони и невесомо просит о большем в каждом пропитанном нуждой касании и поцелуе.       Откидывая гудящую голову, Чонгук притягивает с не меньшей жадностью терзающие его губы к своей шее. Подначивая, он чувствует, как Тэхёна утаскивает следом передающееся с каждым поцелуем и ненасытным касанием возбуждение. Дразнящие у самой кромки джинсов пальцы, лёгкие ожоги укусов и горячий влажный язык, зализывающий отметины на бурлящей от внимания коже, отчаянным стоном вырываются из обнажённого под натиском жарких губ горла. — Милый... — бормочет Тэхён в его шею, когда Чонгук в который раз проезжается бёдрами по его паху, вжимается требовательно в погоне за тем, что чувствует даже сквозь барьер одежды.       Обхватившие ягодицы пальцы впиваются в упругие половинки, вырывая из юноши просящий всхлип. Звук удовольствия сбивается в отчаянное недовольство, стоит Тэхёну с последним поцелуем обласканной шеи оторваться и уронить голову на спинку дивана. Он дышит надрывно, пробегаясь замутнёнными глазами по распластанному в его руках Чонгуку, исцелованному и распалённому, не в силах усидеть на месте и плавно не покачивать бёдрами в надежде вернуть руки Тэхёна на свою оголённую кожу.       Однако тот останавливает его, спуская ладони на непослушные бёдра и сжимая предупреждающе, пусть из своих тесных объятий и не выпускает, вырывая обоих из поволоки возбуждения. — Разве ты меня не хочешь?       Вопрос срывается с недовольно надутых губ до того, как Чонгук может смутиться собственной распалённости. Поражённо приподнявшиеся брови Тэхёна лишь сильнее отрезвляют, однако всё, на чём он может — и хочет — сконцентрироваться, это на томящемся внизу живота возбуждении и том, как с неприкрытой жадностью держат его испепеляющие руки. — Чего я не хочу, так это торопить тебя, — оставляя поцелуй поверх скрытой нижней губой родинки, Тэхён встречает его взгляд и накрывает нежную скулу ладонью, поглаживая под одним из вцепившихся в него уязвлённым волнением глаз. — Вместо того, чтобы задавать такие нелепые вопросы, как хочу ли я тебя, тебе стоит сначала спросить себя, хочешь ли этого ты.       Не Чонгук сейчас отстранился первым, упираясь в чужую грудь и высвобождаясь из тесноты исписанных нуждой в большем объятий, однако это не сходит ему с рук. Тэхён, несомненно, заметил его колеблющуюся неуверенность, простилавшуюся все те недели, что следовали за признанием и даже до него, и потому сейчас сомневается, стоит ли позволить им обоим пойти на поводу внезапной вспышки желания, впервые не перекрытого боязнью. — Хочу... Я просто волнуюсь. Я никогда не делал... всего этого, — смущённо бормочет Чонгук и размыто жестикулирует, прежде чем сцепить пропитанные взволнованной рябью пальцы и опустить взгляд.       Тэхён долгое мгновение медлит, затягивая тишину вслед за его затаённо оборвавшимся голосом. Молчание сдавливает в лёгких, перекрывает кислород, и Чонгук чувствует, как липкая плёнка боязни окутывает его сознание вновь.       Он слишком долго задавливал её, заставляя себя верить в напускной барьер, который сам же возвёл в своей памяти. Каждое мгновение тишины сбивает один кирпич за другим, обнажая укутанную глубоко в только принявшимся затягиваться сердце правду, которая своей уродливой хваткой стискивает бешено колотящееся в груди сердце и берёт тело дрожью.       Разбивший затянувшееся молчание голос Тэхёна прерывает сыплющийся карточный домик, который Чонгук так трепетно возводил в своей душе вот уже три года. — Чонгук, ты доверяешь мне?       Он обегает ставшим серьёзнее, трезвее взглядом распалённое румяное лицо и убирает сбившиеся на лоб волосы, зачёсывает непослушные пряди за ушко. Подаваясь навстречу нежно поглаживающей его волосы и лицо ладони, Чонгук прикрывает подрагивающие веки и выдыхает в остатки пространства между их лицами. Прижавшись ближе, он цепляется за плечи Тэхёна и находит его взгляд с уверенностью, просящейся наружу поверх комка тревоги, стискивавшего мёртвой хваткой, стоило ему подумать о такой близости с кем-либо столько, сколько он себя помнит.       Но Тэхён — не кто-либо. Тэхён заботится о нём, поддерживает и не вынуждает делать то, что Чонгук не хочет, прислушиваясь к его страхам и сомнениям и помогая с ними бороться.       Чонгук знает, что делает правильный выбор, подпуская к себе не кого-то. Подпуская к себе именно его. — Да, я доверяю тебе.       Тэхён смотрит на него так бережно, но сила в его всё ещё удерживающих бёдра юноши ладонях не позволяет соскользнуть с убеждения, что он распалён не меньше. Что слова Чонгука, его поцелуи, искрящиеся нуждой стоны и просящие касания зацепили опаляющим крючком возбуждения, не позволяя вынырнуть из поволоки желания.       Искреннее доверие, прошёптанное так нежно и тихо, следом утягивает на самое её дно. — Хорошо.       Сбившееся с размеренного ритма ещё при первом соприкосновении их губ сердце пропускает удар, когда обвившие его ладони подхватывают под ягодицами. Чонгук едва успевает вернуть руки на шею Тэхёна, как тот поднимает их обоих с дивана, удерживая обвившего его талию бёдрами юношу за поясницу. Низ живота простреливает от непринуждённой легкости, с которой Тэхён поднял его на руки, и Чонгук издаёт тихий стон неожиданности, что обрывается поцелуем, когда надёжнее перехвативший его парень проталкивает язык в его рот.       По разгоревшейся коже бегут мурашки, пока Чонгук впускает его и крепче цепляется за Тэхёна, сжимая бёдра, лишь бы сбросить сковавшую их жаркую судорогу от осознания, что тот несёт его в свою комнату. Несмотря на жадность, с которой Тэхён вылизывает его рот, срываясь на лёгкие укусы, чтобы слуха коснулись приглушённые мелодичные стоны, он осторожно опускает Чонгука на кровать, забираясь между его ног, и смотрит так пристально, что по всему телу бежит томная дрожь. — Как же давно я этого хотел, — жаркий шёпот сковывает натянутые мышцы паха, стекая по раскрытым бёдрам. Чонгук не сдерживает всхлипа, подставляясь навстречу скользнувшим под его толстовку рукам. — Хочу сделать с тобой столько всего, ты даже не представляешь. — Расскажи, — мягко просит он, смотря на нависшего сверху Тэхёна из-под ресниц, что, кажется, распаляет того ещё сильней, судя по тому, как его пальцы крепче впиваются в талию Чонгука. — Знаешь, когда я целую тебя и делаю вот так, — он поддевает поясницу юноши и обхватывает ягодицы, сжимая до судорожного стона, который Чонгук напрасно пытается сдержать на расцелованных губах, — ты весь сжимаешься и дрожишь, прежде чем податься мне навстречу с самым сладким стоном, который я когда-либо слышал. Не могу дождаться, когда ты будешь делать так на моём члене, извиваться и стонать оттого, как тебе хорошо.       Цепляясь за подушку, Чонгук изгибается и выстанывает от проскользнувших под веками картинок, подначенных хриплым голосом. Дрожащие коленки стискивают талию нависшего сверху, с очарованной, такой тёмной улыбкой смакующего каждую его реакцию Тэхёна. Ладони оглаживают талию, задирают толстовку выше, и с каждым касанием под кожей разгорается пламя, своими языками пробирая там, где жадный взгляд Тэхёна окутывает его, дрожащего и жаждущего, подставляющегося под падкие до него руки. — Ты такой чувствительный... — нежный шёпот своим трепетом переполняет надрывно вздымающуюся грудь, что замирает, стоит Тэхёну сплести их губы. — Это было так блядски трудно, сдерживаться всё это время, когда я просто хотел завалить тебя в кровать и брать до сорванного голоса и твоих дрожащих бёдер. Ты будешь так сладко стонать и сжиматься на моём члене, милый, я в этом не сомневаюсь.       Отчаянный жалобный всхлип теряется в поцелуе, накрывшем его губы, и всё, что Чонгук может, это притянуть Тэхёна ближе, подцепить его рубашку и судорожно приняться расстёгивать пуговицы. Тэхён идёт у него на поводу, позволяет распахнуть свой верх, когда ладони задыхающегося от возбуждения Чонгука проскальзывают на его поясницу и прижимают ближе, вынуждая столкнуться бёдрами вновь.       Срываясь на сладостный стон, когда распалённые губы соскальзывают к его челюсти, Чонгук вжимается затылком в подушку и зажмуривается. По телу раскалённой добела волной бежит дрожь, пока Тэхён вжимается бёдрами в его, не позволяет ускользнуть даже когда их члены сталкиваются друг с другом сквозь одежду, от которой Чонгуку нужно избавиться, прежде чем её тиски перекроют его гортань.       Дрожащие от пылкой страсти пальцы поддевают рубашку Тэхёна, и он стаскивает её с придавливающего своим жаром в постель крепкого тела и тянет обвившие его руки к своей толстовке, безмолвно прося избавить себя от неё. Мутный взгляд, что мажет по его оголившейся коже, пленит и лишь усиливает натянутое по всему телу напряжение, как и ожоги укусов вдоль горла.       Тэхён с упоением выцеловывает подставленную кожу, пока Чонгук сгорает в его руках, окружённый и утопающий в нём всё глубже с каждым искрящим касанием и вспышкой дразнящих зубов. Однако это отрезвляет, на мгновение высвечиваясь в помутнённом желанием сознании алым набатом и вынуждая впустить ногти в плечи Тэхёна. Лишь бы зацепиться хоть за что-то и не дать этому пьянящему чувству возбуждения накрыть его с головой. — Без меток, Тэ... — бездыханно лепечет Чонгук.       Он цепляется за волосы увлёкшегося Тэхёна, но не находит в себе сил оттянуть его от своей призывно обнажённой шеи. В последний раз впиваясь в нежную кожу плеча, тот зализывает укус под звонкий вскрик и идёт навстречу, отстраняется с неохотой на поводу у ломкого голоса. — Я хочу, чтобы все знали, что ты мой, — заговорщический шёпот на раскрасневшееся ушко пробирает тело, пытающееся податься навстречу, потереться, сделать хоть что-то, чтобы облегчить тиски возбуждения. — Так сделай меня своим, — дрожащим голосом просит Чонгук и срывается на пропитанный желанием стон, когда Тэхён с новой силой впивается в его губы.        У него даже нет сил смутиться своих слов, отчаянности своей мольбы. Того, как Тэхён влияет на него, как он не может подавить рвущиеся из горла всхлипы, распалённые руками и губами Тэхёна на его теле, мечущемся по кровати, уже позабывшем, каково это — быть желанным и желать в ответ.       Одно лишь осознание того, как комфортно и до одури хорошо ему с Тэхёном, в его надёжных, любящих руках, всхлипом подбирается на кончик языка. Чонгук утягивает его, жадно осыпающего поцелуями ключицы юноши, ближе и сплетает их губы до того, как может поддаться бурлящей на самой корке подсознания истерике. Вместо этого он поддаётся желанию оказаться как можно ближе, избавившись от одежды, чтобы ощутить каждый сантиметр кожи Тэхёна своей, почувствовать его везде, сверху, внутри.       Да, ему это нужно, сейчас же, нужно оказаться как можно ближе к Тэхёну и позволить сплести их тела так, как ещё совсем недавно пугало, но теперь лишь сковывает низ живота искрящим предвкушением. Это окрыляющее чувство прошивает стискивающие Тэхёна бёдра, проехавшиеся по его скрытому одеждой члену ягодицы, рыком теряясь в развязных жадных поцелуях.       Чонгуку всё ещё мало. Он подаётся навстречу, потирается о член Тэхёна с каждым тягучим толчком и не сдерживает всхлипа облегчения, когда тот расправляется с его ширинкой и пробирается под неё, пока сам вовлекает Чонгука в новый поцелуй. Под кожей так жарко и тесно, и Чонгук с трудом побеждает порыв зажаться, подогнуть колени и не позволить спустить с себя джинсы. Бабочки взвиваются под его рёбрами, когда он прячет горящие щёки в подушке, в то время как Тэхён избавляет его от нижнего белья, приподнимая его бёдра, чтобы стащить мешающую ткань с ног.       Раскалённые губы мажут по тяжело вздымающейся груди, осыпая лаской каждый сантиметр его кожи. Так нежно и в то же время голодно, словно Тэхён не может им насытиться, и Чонгук растекается в его руках, прогибаясь навстречу его губам.       Желание белым шумом выталкивает из головы всё иное, кроме эха собственных тихих стонов и наконец опустившихся на его бёдра и надавивших в безмолвном требовании раскрыться ладоней. Чонгук прогибается в спине, понимая, что не может не поддаться. Не с тем, как Тэхён удерживает его на месте своими губами и тёмным, таким чертовски тёмным и всепоглощающим взглядом, не позволяет и двинуться, и это совсем иное бессилие сводит с ума.       Отстранившийся Тэхён жадно вбирает открывшуюся ему кожу, покрытую мурашками, оглаживает подрагивающий живот, обвившие его бёдра, пробираясь всё выше, туда, где Чонгук хочет почувствовать его больше всего. Его член, с пунцовой, позорно влажной головкой пачкает кожу, вздрагивая с каждым дразнящим касанием вокруг да около. — Блять, — слова срываются с губ Тэхёна так тихо, словно он выпустил их ненамеренно, слишком зачарованный картиной под ним, чтобы сдержать сокровенный шёпот искреннего восхищения. — Только взгляни на себя... Самое красивое, что я когда-либо видел.       Смущение вынуждает ладони взлететь к лицу, попытаться укрыться от столь неотрывного пленённого взгляда, что обегает его жадно, не позволяя дышать. Это не должно так возбуждать, что Чонгук раскрыт под ним, совсем обнажённый, пока на Тэхёне всё ещё его брюки, но он ничего не может поделать с жаркой судорогой, что охватывает его, кажется, слушающееся одного Тэхёна тело. — Тэхён, — просяще шепчет Чонгук, зажмуриваясь, но его запястья отстраняют от лица и собирают тихую мольбу с припухших губ.       Тэхён проникает в его рот тягуче, но так уверенно, и каждый сантиметр кожи, где соприкасаются их тела, плавится опьяняющим жаром. Звуки, что он издаёт, не контролируя свой сбившийся голос, сладкие и жалобные, подталкивают вновь заключившего его в капкан сильных рук Тэхёна наконец разорвать поцелуй и отстраниться. Собрав тихий стон недовольства с его губ, нагнуться к прикроватной тумбочке, пока вторая его рука подцепляет обвившее его талию бедро.       Мутным рассредоточенным взглядом Чонгук прослеживает смазку и презерватив, которые Тэхён достаёт, прежде чем вновь вернуться к нему. Сердцебиение ускоряется по мере того, как губы оставляют нежные поцелуи поверх изгиба его плеча, ниже, лаская раскрасневшуюся грудь, пока ладонь оглаживает его подрагивающие бёдра. Тэхён раскрывает их, заводит выше, и Чонгук подавляет желание свести колени и прикрыться, смущённый своей наготы, но теряет этот и без того слабый порыв неуверенности, когда Тэхён соскальзывают к его бёдрам, сменяя одну из ласкающих их ладоней касанием губ.       С языка Чонгука срывается стон неожиданности, когда Тэхён проводит уже смазанным пальцем по напряжённым мышцам меж раскрытых ягодиц. Те тут же сжимаются в ответ на осторожное касание. — Впусти меня, Гук-и, — шёпот вместе с нежными поглаживаниями инстинктивно напрягшегося бедра помогают расслабиться и привыкнуть к касанию. Влажные поцелуи осыпают его кожу, впиваются и тут же отпускают, обдавая жарким дыханием. Если бы не вжимающие его в кровать руки, Чонгук бы точно свёл ноги, чувствительный до дрожи от малейшего касания.       Его веки смыкаются вслед за рваным кивком, когда он поддаётся и затыкает назойливое волнение в глубине подсознания, позволяя Тэхёну проникнуть в своё тело. Неотрывный взгляд прослеживает то, как первый палец плавно растягивает напряжённые стенки, смотрит так восхищённо на то, как тот погружается до костяшек, пока сам Чонгук медленно сходит с ума с каждым неспешным движением внутри.       Поцелуи отвлекают от чувства растяжки, которое сложно назвать приятным, но ободряющий, истекающий страстью шёпот убаюкивает. Не оставляет иного выбора, кроме как подставиться под неторопливые касания, надавивший на края второй палец, прежде чем проскользнуть внутрь, и Чонгук судорожно цепляется за простынь и прогибается, когда подушечки пальцев задевают его простату. — Тэ, — всхлипом, изгибаясь, пока его тело само подаётся навстречу проникновению, насаживается до звонких стонов из распахнутых губ. — Тш-ш, — собирая с подрагивающих бёдер судорогу удовольствия, шепчет Тэхён. Следит за каждым изменением в его лице, за трепетом ресниц и задыхающимися губами, словно не может от него оторваться. — Отпусти себя и просто наслаждайся.       Чонгук опрометчиво бросает взгляд вниз, на склонившегося между его ног Тэхёна, и задыхается от сосредоточенности, переплетённой с чем-то тёмным, похожим на жажду в уже устремлённом на него взгляде. Едва находя в себе силы кивнуть, он прикрывает веки и поддаётся поволоке ощущений, не может выдержать то, как Тэхён смотрит на него сейчас. Не думает ни о чём, кроме плавно растягивающих его фаланг, с пугающим предвкушением понимая, что скоро их сменит член.       Вцепившиеся в подушку пальцы сводит жаркой судорогой, пока мольбы вязко скапливаются на кончике его языка с каждым дразнящим касанием изнывающей простаты. Чонгук не знает, чего его окутанное негой тело хочет прямо сейчас — умолять Тэхёна прекратить эту пытку или же жалобно молить о большем.       Покрытая испариной спина Чонгука липнет к простыни, и каждое движение изводящих пальцев распаляет всё сильней. Тэхён, однако, всё-таки решает сжалиться над ним и слишком скоро отстраняется, оставляя за выскользнувшими из изнывающего под ним тела пальцами чувство внезапной неприятной пустоты. — Перевернёшься на живот для меня? — поддевая его талию, он помогает последовать своим словам, когда Чонгук кивает и переворачивается со спины на живот. Позволяя подложить подушку под свои бёдра, он утыкается лицом в ту, за которую цепляется, приятной прохладой остужая своё распалённое лицо. — Вот так, мой хороший. Такой послушный.       Эти слова тают на самых кончиках подрагивающих от возбуждения пальцев. Чонгук поудобнее устраивается на кровати, понимая, что так он хотя бы не нараспашку раскрыт перед Тэхёном, и потому смущается чуть меньше. Однако одного взгляда через плечо достаточно, чтобы краска с новой силой прилила к лицу, когда он краем глаза замечает, как Тэхён избавляется от остатков своей одежды, оголяя всё больше смуглой кожи с каждой скинутой вещью.       Чонгук зажмуривается и прячет горящие щёки в наволочке до того, как может увидеть, куда ведёт аккуратная тёмная дорожка волос, скрывающаяся под резинкой боксеров. Жаркий выдох оседает на подушке, за которую он цепляется и сглатывает, сквозь собственное шумное дыхание слыша, как Тэхён разрывает и раскатывает по члену презерватив. Одна лишь мысль о том, как он сейчас обильно смазывает и распределяет вдоль латекса лубрикант, испепеляющим пламенем лижет вдоль позвонков.       Он забывает испугаться и разволноваться от чувства вдавившего его в матрас тела, когда обнажённая грудь накрывает его моментально прогнувшуюся спину. Чонгук не сдерживает стон оттого, как горячая кожа испепеляет его дотла, но и без того сорванное дыхание застревает в горле, когда член Тэхёна скользит между его раскрытых ягодиц.       Давление обжигающей даже сквозь латекс головки невыносимой дрожью сковывает трепещущее кольцо мышц, но нежные поглаживания спины и поцелуи плеч не дают закрыться и сжаться, не впустить Тэхёна в своё тело, когда крупная головка проникает внутрь. От плавного толчка невольно закатываются глаза, пока Чонгук зарывается пальцами в тёмные кудри накрывшего его своим телом Тэхёна и выгибается, подставляясь под его член.       Накрывая вцепившуюся в подушку руку, Тэхён утыкается лбом в его плечо и срывается на стон, стоит ему оказаться внутри до основания. То, как тесно и жарко сжимается Чонгук на его члене, вынуждает надавить на его бёдра, шире раскрыть разъезжающиеся по простыни коленки, пока юноша цепляется за его плечо и протяжно хнычет от чувства заполненности, к которому Тэхён позволяет ему привыкнуть. Член распирает изнутри, забирает остатки рассудка из растекающегося под Тэхёном тела, и всё, что он может, это держаться за него, лишь бы не потерять себя в этом чувстве с головой. — Как же в тебе тесно. Мой умница, так хорошо принял меня, — бархатный стон похвалы теряется в его плече, которое Тэхён продолжает усыпать поцелуями. Плавно он выскальзывает из дрожащего под ним тела, по которому не может перестать скользить жадной лаской рук. Не торопясь, даёт Чонгуку время, однако тот не хочет медлить.       Он устал бояться и идти на поводу собственной неуверенности и отголосков прошлых страхов и потому сам насаживается на член Тэхёна, чувствует каждый скользящий внутрь сантиметр, срываясь на ломкий всхлип. Они стонут в унисон, когда головка проезжается по простате, вынуждая Чонгука содрогнуться и ещё глубже втянуть Тэхёна внутрь.       Вопреки пропитанному хриплой страстью стону тот накрывает его бёдра и вжимает в постель поверх жалобного всхлипа. Не находя в себе силы воспротивиться, не когда плавиться в обвивших его руках кажется самым прекрасным чувством на свете, Чонгук передаёт Тэхёну весь контроль. Ни на мгновение не сомневается в том, что старший позаботится о комфорте и удовольствии их обоих, и любой подначенный робостью страх испаряется без следа. — О Боже, — слетает с губ, когда Тэхён набирает амплитуду толчков, всё так же плавно и тягуче. Тело Чонгука поддаётся ему, мурашками пробираясь по их сплетённой коже, а сам он срывается на истекающий удовольствием стон, когда Тэхён вновь вбивается прямо в его простату. — Ещё, пожалуйста, Тэ...       Одна из ладоней подцепляет его бедро и насаживает на член, вынуждая прогнуться в спине. От нового угла проникновения в горле застревает сладостный крик, а под прикрытыми трепещущими веками мелькают искры. Не в силах подмахивать толчкам, не в силах делать что-либо, кроме как растекаться под Тэхёном и терять себя в том, как тот обвивает его всем своим телом, Чонгук мякнет в иступляюще ласкающих его руках.       Жадные до него губы и касания пальцев обжигают кожу, сжимая так, словно хотят коснуться везде, теряя нежность и сменяя её на что-то менее обузданное, дурманящее и подталкивающее опасно близко к пекущему жару, что натягивает низ живота с каждым точным глубоким толчком. Не вынося подкрадывающееся к бёдрам чувство, манящую грань, которую он никогда не пересекал столь открыто, не стыдясь себя и своих желаний, потому что даже сам Чонгук не мог заставить себя почувствовать так, как сейчас это делает с ним Тэхён, он пробует протиснуть руку меж своих бёдер и обхватить свой член, однако его запястье перехватывают и вжимают в кровать с предупреждающим укусом шеи. — Нет, милый, ты кончишь на моём члене, — грудной голос горячим концентратом простреливает поясницу, когда Тэхён по основание вбивается в его тело, позволяя прочувствовать каждый сантиметр, и у Чонгука плывёт перед глазами.       Всё, что он может, это сорваться на сладкий стон, откинув голову на плечо Тэхёна, стоит тому в который раз задеть чувствительную простату. Всё его тело горит, плавясь с каждым чувственным движением их тел. Чонгук не знает, как долго выдержит эту пытку, прежде чем рассыплется на тысячи осколков в этих умелых сильных руках.       Его сбитый шёпот, мольбы о большем, быстрее, глубже, сильнее, теряется среди протяжных всхлипов, пока он подставляется под выцеловывающие его шею и плечи губы. Бёдра Тэхёна набирают темп, не позволяя уйти от стимуляции, как бы Чонгук ни извивался, отчаянно потираясь текущим членом о подложенную подушку, и хмык одобрения лишь туже затягивает узел подступающего оргазма.       Он не подкрадывается стыдливо, как одинокими ночами под прячущим его одеялом, а плавно, постепенно нарастает с каждым поцелуем и движением члена внутри, собирая Чонгука в единое целое, прежде чем окончательно рассыпать вновь. Если бы не застилающее голову возбуждение, он бы услышал голос Тэхёна, хриплый и низкий, подталкивающий наконец отпустить себя и позволить оргазму накрыть их. Чонгук уже так близко, и с каждым толчком его зажатый между животом и кроватью член пульсирует сильней, прося разрядки.       Ему хватает ещё пары тягучих глубоких движений, проезжающихся по простате, чтобы изогнуться несмотря на придавливающее его к постели тело и запачкать простынь белыми каплями. Чонгук надломано стонет, цепляется за Тэхёна, когда тот сбивается с темпа из-за содрогнувшегося на нём тисками дрожащего от удовольствия тела и кончает следом, изливаясь в презерватив с глухим рычащим стоном.       На долгое мгновение они замирают и приводят в порядок сбитое дыхание, пропуская эхо оргазмов сквозь истраченные тела. Уронив голову на подушку, Чонгук пробует пошевелить кончиками пальцев, но и это ему даётся с трудом, потому что всё, что он чувствует сейчас, это Тэхёна, везде и всюду, внутри. В голове, охваченной лихорадкой уходящего удовольствия, что никогда не касалось его тела прежде, обрывисто искрится мысль о том, чтобы остаться вот так, сплетёнными друг с другом, однако навалившийся на него Тэхён всё же упирается в кровать и выскальзывает из плена его тела с ласковым поцелуем плеча.       Сконцентрироваться на неприятном чувстве пустоты не выходит, потому что Тэхён быстро избавляется от презерватива и вытирает его от подтёков сбежавшей вниз по бёдрам смазки. Чонгук позволяет перевернуть себя на спину несмотря на смущение, от которого хочется зарыться горящим лицом в подушку, пока Тэхён вытирает его живот и напоследок оставляет на разнеженной коже поцелуй, прежде чем забраться на кровать, притянуть Чонгука к своей груди и укрыть их обоих одеялом.       Юноша опускает голову ему на плечо, утыкаясь носом в ключицы с умиротворённым вздохом, и позволяет блаженной пустоте после разрядки заполнить своё разморенное тело. Зарывшиеся в его волосы и приятно поглаживающие пальцы ни капли не помогают с сонливостью, что наступает трёхкратно после выпущенного столь бурно оргазма. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Тэхён мягко, когда возвращает своё дыхание в норму, и ловит его улыбнувшиеся губы в юрком поцелуе, пока Чонгук отчаянно пытается оставаться в сознании.       Он старается ответить, правда, но всё, на что его хватает, это на довольный хмык, что вызывает у Тэхёна полную нежного смеха улыбку. — Ляжем спать? — уточняет он, бросая взгляд на настенные часы, показывающие одиннадцать вечера.       Несмотря на то, что для них это всё равно рано, Чонгук вряд ли сейчас найдёт в себе силы даже на то, чтобы подняться с кровати. Тэхён, кажется, ни капли не возражает, когда ближе притягивает его к своей груди и целует сонно надутые губы, даря ему тёплую улыбку, от которой у Чонгука сердце сжимается в груди. — Хорошо. Спокойной ночи, чудо.       В глубине души злорадствуя оттого, что на Тэхёне в очередной раз сработали щенячьи глазки, он укутывается в его объятия и оставляет поцелуй поверх крыльев ключиц, пряча в них свой мягкий шёпот. — Спокойной.       Под рёбрами расцветает тепло, что тает на кончиках пальцев каждый раз, когда он слышит голос Тэхёна, чувствует его взгляд и касания своей слишком долго нуждавшейся в их нежности кожей. Он зарывается лицом в шею Тэхёна и закрывает глаза до того, как улыбка оставляет уголки его губ, не чувствуя ничего, кроме окутывающей с головой неги тихого счастья.

***

— Пожалуйста, давайте на сегодня всё, если вы не хотите сесть за доведение до самоубийства, — измученно стонет Чимин, когда разваливается на полу тренировочного зала в позе дохленькой взмокшей звезды.       Остальные танцоры их команды тоже расходятся по залу за спасительными бутылками воды, в особенности скапливаясь у маленького хилого вентилятора как у луча света в конце туннеля изнеможённости двухчасовой тренировкой.       Выключивший уже сидящую в печёнках музыку, под которую они сегодня оттачивали одну из поставленных в этом месяце хореографий, Хосок пинает не подающее признаков жизни тело распластанного Чимина и фыркает, оглядывая развалившиеся вдоль стен трупики своей команды. Даже Чонгук, из всех источающий наименьшее желание умереть, не поддерживает наставления прогнать танец ещё раз и тогда уже с чистой душой разойтись. Понимая, что его окружили и один он не сможет не то что заставить танцевать, но и поднять на ноги десять человек, Хосок всё-таки заканчивает тренировку и распускает всех по домам до того, как за окнами окончательно стемнеет. — Всего-то два часа позанимались, — недовольно бормочет он себе под нос, пока отключает телефон от массивных колонок в углу комнаты. Его замечание вызывает у Чонгука измученную улыбку, а у всё-таки восставшего из мёртвых Чимина — недовольный стон. — Ну да, тебе легко сказать. Стоишь себе в сторонке и доёбываешься до каждой мелочи, пока мы по пятьсот раз одно движение повторяем.       Хосок так комично упирает руки в боки и вперивает в явно поверившего в себя от усталости Чимина возмущённый взгляд, что Чонгук бы засмеялся, если бы у него остались на это силы. Всё, что он может, это усмехнуться и прислониться потной спиной к прохладе зеркала вместе с бутылкой спасительной воды, лишь бы побороть одышку и сухость в горле. — Я так-то сегодня за Лису танцевал. Ты бы заметил, если бы смотрел дальше своих заплетающихся ног, — отмечает Хосок и выругивается, когда только отхлебнувший воды Чимин грозится окатить его из надутых щёк.       В их танцевальной группе на постоянной основе числятся двенадцать человек, с иногда прибывающими и убывающими энтузиастами, которые не выдерживают напора частых тренировок и перфекционизма лидера, то есть Хосока. Однако одна из девушек с потока Чонгука пропустила уже третье занятие подряд. Это не может не напрягать всех в их группе с каждой проведённой без неё тренировкой.       То, что она часто занимает одно из центральных мест в хореографии, лишь больше внимания привлекает к её тревожащему отсутствию. — Ты не знаешь, что с ней? — спрашивает у Чонгука с очевидным беспокойством в голосе Хосок, но тот бессильно качает головой.       Они с Лисой общаются разве что в потоковой беседе, когда нужно скинуть номер аудитории или уточнить задание. На пары девушка ходит, пусть и с пропусками, хотя весь первый месяц учёбы у неё была прекрасная посещаемость и одни из лучших оценок на всём потоке. Чонгук не знает её достаточно близко, чтобы спросить, всё ли в порядке и почему в последнее время она стала так часто пропадать, и потому не может дать более развёрнутого ответа, чем пожатие плечами.       Поджавший губы Хосок оборачивается к выходу из зала, где среди уже собравшихся уходить вылавливает ещё одну девушку с их потока, которую можно считать подругой Лисы, поскольку они с начала семестра делят комнату в общежитии. — Она ходит на пары? Это очень на неё не похоже, пропускать три тренировки подряд.       Смотря на обеспокоенного Хосока с безнадёжностью, Мина поправляет спавшую с плеча лямку рюкзака и качает головой. — Честно, я не знаю, что с ней происходит. Она стала много времени проводить с каким-то типом, явно не из нашего универа. Даже не говорит, как его зовут и где они познакомились. Он забирает её после занятий, если она на них является, и потом она возвращается под утро и просит не будить её к первой паре.       Чонгук и Чимин переглядываются, обеспокоенные столь резкой и необъяснимой сменой в поведении одного из ключевых членов их танцевальной группы. Чонгук и сам заметил, что на тех занятиях, где они пересекаются, Лиса стала вести себя отчуждённее, чем в начале учебного года, отсиживалась на скамейке и быстро выдыхалась, прося передышки или вовсе покидая зал, когда делала несколько глупых ошибок подряд. Преподаватели стали ставить прогулы и неудовлетворительные оценки по мере того, как росло её нежелание выкладываться, но даже это не смогло вынудить Лису взять себя в руки и вернуть себе те силы, что с начала семестра вознесли её в одного из лучших студентов потока.       Всё это очень напрягает, но Чонгук не знает, имеет ли право вмешиваться и предлагать свою помощь. Требуется ли она вообще там, о чём он не имеет ни малейшего представления.       Хосок, должно быть, разделяет его мнение, но напоследок просит Мину поговорить с подругой и передать, чтобы она хотя бы ответила на его сообщения и объяснила причину своих пропусков. Отпустив девушку, он возвращается к иссушившим уже три бутылки на двоих Чимину и Чонгуку и, присев рядом, упирается затылком в зеркало с усталым вздохом. — Всё будет нормально, — заверяет его Чимин, пусть и не может знать наверняка, что этот эпизод прогулов и отлынивания окончится так же внезапно, как и начался, и их группа вновь воссоединится и продолжит гармоничную координированную работу. — Если что, мы с ней поговорим. Может, она хочет отчислиться и просто боится сказать об этом.       Эта перспектива пугает ещё больше, поскольку они только добили идеальное количество людей для формаций. Хосок вздыхает вновь и кивает смотрящему на него с сочувствием Чимину, сцепляя руки в замок. Чонгук тоже вставляет свои пять копеек поддержки, когда обвивает плечо старшего и обнадёживающе сжимает, пока внимание того не переключается на внезапно взлетевшие брови приподнявшегося с паркета Чимина.       Чонгук даже не успевает спросить, почему тот вдруг кажется таким поражённым, прежде чем Чимин сам озвучивает причину. — Гук, я конечно понимаю, что у вас конфетно-букетный период и всё такое, но скажи своему осьминогу сбавить обороты, — фыркает парень и тычет пальцем туда, где просторные спортивные шорты Чонгука задрались на бёдрах, оголив усыпанную мелкими метками кожу.       Чонгук замирает, поражённо вбирая уже успевшие налиться синеватым и тёмно-фиолетовым засосы, покрывшие всю внутреннюю сторону его бёдер. Он же просил Тэхёна не оставлять на нём метки. Кажется, тот воспринял просьбу оставить шею Чонгука нетронутой как повод усыпать засосами его бёдра.       Поджавшиеся пальцы пересчитывает холодок, когда Чонгук касается одной из самых ярких меток, которые умудрились ускользнуть от его внимания, и моментально одёргивает руку, стягивая шорты ниже и пряча картину как от себя, так и от любопытных взглядов друзей. Его руки подрагивают, когда он подальше от их надоедливых улюлюканий вытаскивает из сваленной у двери сумки телефон и открывает переписку с Тэхёном. Даже тупая боль от слишком сильно закусанной щеки не унимает сковавшую изнутри судорогу.       чонгук [21:23]       тэ, у меня все бёдра в твоих засосах       тэхён [21:24]       правда?       наверное, меня немного понесло       ты был таким лакомым       я не удержался       чонгук [21:24]       пожалуйста, больше так не делай       Взволнованно кусая губы, Чонгук не оборачивается на шум за спиной, где Чимин и Хосок подбирают оставшиеся после тренировки пустые бутылки и сами собираются уже разойтись по домам. Три точки внизу переписки несколько раз появляются и исчезают, прежде чем ему наконец приходит ответ.       тэхён [21:26]       хорошо       прости меня       в следующий раз буду держать себя в руках       Чонгук тут же чувствует вину за то, как резко осадил Тэхёна, когда тот даже не сделал ничего такого. Всего лишь слишком много внимания уделил его бёдрам. Однако оставшиеся там метки горят, посылая по едва держащим его от усталости ногам холодящую дрожь, которую он не может стряхнуть даже сквозь отточенные попытки.       тэхён [21:28]       ты сегодня ко мне?       Несмотря на то, что его мог бы подкинуть Чимин, что кажется намного более заманчивым, нежели переться в общежитие через весь кампус в одной ветровке на потное тело, Чонгук хочет сегодня вернуться к себе. Он давно не ночевал в их с Джехёном комнате. Это служит прекрасным поводом немного развеяться и провести ночь наедине с собой настолько, насколько это позволяет наличие соседа.       чонгук [21:29]       нет, останусь у себя       у меня много всего по учёбе накопилось       С тобой я никогда не могу сконцентрироваться ни на чём ином, сквозит между строк для них обоих. Кажется, Тэхён понимает.       тэхён [21:29]       хорошо       не засиживайся допоздна       сладких, гук-а       чонгук [21:32]       и тебе       Он запоздало отправляет вдогонку сердечко, пусть Тэхён из раза в раз и просит его скинуть фото по окончании тренировки, будь то милая рожица или что-то большее. В каждый из этих раз Чонгук невесомо сворачивает от просьбы и переводит тему, стараясь уйти от неприятного зуда, сквозящего в сознании от мысли о запечатлении себя на камеру. Тэхён никогда не настаивает и быстро поддаётся его не таким уж и секретным манёврам, но Чонгуку всё равно очень неловко.       Сейчас ему не очень хочется провоцировать такой разговор. Не после слов, которыми они только что обменялись.       Пролистывая переписку, Чонгук чувствует подступающее сожаление из-за своей бурной реакции, выплеснувшейся на Тэхёна, особенно после того, как тот извинился. Подошедший со спины и подтолкнувший к выходу Чимин не даёт поддаться тихим угрызениям совести, когда натягивает Чонгуку на голову свою потную футболку. Громкие возмущения и неразборчивые пихания разносятся по коридору университета вместе с заливистым хохотом закрывающего за ними тренировочный зал Хосока, пока проходящая мимо уборщица не смеряет всех троих недовольным взглядом, вынуждая скучковаться и поспешить на выход подальше от мокрой швабры.       Чонгук не смотрит на россыпь засосов, пока принимает душ, и даже когда ложится в кровать, то скрывает их под одеялом вместе с тихонько засевшим внутри ропотом. Мысль о них помогает уснуть без тепла на второй половине кровати вопреки тихому храпу уже спящего по ту сторону комнаты соседа.