echoes of silence

      Погружённая в сон квартира кажется маленькой крепостью, в которой Чонгук находит себя день ото дня. Он тянется к её спокойствию, приютившемуся в ставших знакомыми стенах комфорту, предпочитая его общежитию. Здесь кажется, словно его не достанет ничто, стоит замку входной двери щёлкнуть за спиной.       Чонгук сбегал в её объятия, под бок хозяину, в надежде на передышку. Уже который месяц эти затемнённые стены воплощают для него уют, ведь в их укрытии таится его личный якорь. Остаться в его тихой гавани на вечность кажется идеей заманчивой, слаще самого насыщенного мёда.       Только реальность непримиримо находит Чонгука посреди ночи и грубо выдёргивает из пелены идиллии, когда из прихожей раздаётся громкий стук.       Тэхён приподнимается на постели первым, смахивая волосы с лица и недовольно хмурясь. Проснувшийся от тех же звуков Чонгук потягивается и косится на закрытую дверь спальни, из-за которой доносится непрошеный шум. Тревожность прорывается сквозь не отпустивший свинцовые веки сон, и он хмурится, подавляя зевок, и возвращает свой взгляд напрягшемуся парню, пока тот нашаривает скинутую перед сном футболку.       Тэхён натягивает её и собирается подняться с кровати в то же мгновение, когда на пороге появляется Чимин. — Какого хера они здесь забыли?       Натянутый голос друга сильнее закупоривает в сковавшем по пробуждении чувстве дезориентированного волнения. Чонгук поджимает губы, перебегая взглядом между парнями, и хочет подняться следом за Тэхёном, но тот оборачивается к нему и кротко качает головой. — Оставайся тут.       Тихий твёрдый голос не оставляет выбора, кроме как закутаться в скомкавшееся одеяло и молча кивнуть. Чимин и Тэхён исчезают в дверях, оставляя за собой тонкую прослойку света и вязкое чувство дискомфорта. Оно расползается от цепляющихся за одеяло пальцев к поджавшимся плечам, пока Чонгук косится на телефон и замечает, что время едва ли перевалило за час ночи.       У него не выходит сделать вид, что ничего не происходит, и уснуть, как бы он ни пытался. В последнее время Чонгука мучают проблемы со сном, но до кошмаров пока так и не дошло. Он искренне надеется, что так оно и останется. Леденящий призрак бессонницы и сонного паралича, терзавших в подростковые годы, возвращать не хочется совсем, но не то чтобы он может этому помешать. Чонгук уже заковал себя в цепях, которые всё ближе подтягивают его в слишком знакомые объятия всеобъемлющего мрака. Он продолжает бороться, но тело его всё ещё дрожит, а на ресницах скапливается испуганная влага, которую Чонгук едва успевает сморгнуть, прежде чем она окрасит его лицо блестящими трещинками.       Из-за прикрытой двери доносятся приглушённые голоса и шаги, последовавшие за открытой входной дверью. Как бы Чонгук ни прислушивался, он не может уловить ни одного слова. Даже не может опознать те голоса, которые прорываются сквозь уже ему знакомые. Всё это крайне напрягает, и с каждой проведённой в непонимании минутой терпеть парализующую неизвестность становится всё сложней.       Кажется, что время растягивается в долгие часы, когда Чонгук не выдерживает и рывком поднимается с постели, взглядом находя снятую им на ночь одежду. Его руки подрагивают, когда он надевает толстовку и тихонько пробирается к двери, из-за которой доносятся голоса. Выглянувший в коридор взгляд находит льющийся из прихожей свет, прикрытый несколькими тенями. Чимина среди них, кажется, нет, и когда Чонгук проскальзывает мимо спальни друга, то замечает его подсвеченный телефоном профиль на кровати.       Дыхание замирает поражённым беззвучным охом, стоит ему остановиться на пороге гостиной. Голоса доносятся из-за пределов квартиры, но отсюда Чонгук не может увидеть, с кем сейчас разговаривает Тэхён. Что он прекрасно видит — так это рассевшегося на диване незнакомого парня. Тот сначала не замечает его, сидя в полразворота, но стоит Чонгуку пришибленно замереть на полушаге, как взгляд незнакомца взлетает от прихожей к нему.       Что-то в очерченном приглушённым светом лице кажется знакомым, но юноша понять не может — что. Он хмурит брови, взволнованно косясь в сторону входной двери, но возвращает глаза к парню, когда тот смеряет его взглядом и склоняет голову к плечу. — Не спится?       Чонгук чувствует, как впиваются в ладони его ногти от того, как сильно он сжимает руки. Стряхнуть напряжение не выходит, как бы он ни силился спустить его с кончиков пальцев. Всё, на что его хватает, — это неуверенно качнуть головой, не сводя глаз с улыбнувшегося парня. — Ты прости за беспокойство, но вопрос срочный, — он прикладывает руку к сердцу и кивает туда, откуда всё ещё не вернулся Тэхён, с сожалеющей улыбкой.       Чонгук не следует взглядом за кивком, не замечая ни капли искреннего раскаяния в кажущихся заострёнными из-за освещения чертах. Те убавляются в своей беспечности, и в ответно устремлённых к Чонгуку глазах мелькает задумчивое колебание.       Парень дёргает головой, косясь в сторону прихожей, прежде чем вернуть окрасившийся уверенностью взгляд Чонгуку. — Знаешь, я всё-таки чувствую себя виноватым. Хочешь, помогу тебе с потерянным сном?       Он не дожидается ответа, когда садится на край дивана и тянется во внутренний карман куртки. Чонгук провожает это движение настороженным взглядом, переминаясь на пороге гостиной. Он и вовсе замирает, задержав дыхание, когда парень протягивает ему потёртый пакетик, сквозь прозрачные стенки которого мелькает несколько продолговатых белых овалов.       Сердце гулко застывает где-то под гландами, пока Чонгук молча смотрит на протянутую ему ладонь. Парень кажется расслабленным, словно предложил ему освежиться стаканом воды, но, замечая его заминку, поднимается с дивана сам.       Чонгук не находит в себе сил воспротивиться, замерев на месте подобно марионетке с обрезанными нитями, когда его запястье поддевают и вкладывают в него упаковку. Его пальцы подрагивают, вызывая шуршание целлофана, и парень, должно быть, замечает это, поскольку закрывает ладонь за Чонгука, вынуждая сжать вручённое в слабом кулаке.       Его взгляд жжёт обрамлённое волосами лицо, когда он наклоняется чуть ближе, чтобы заглянуть в тут же метнувшиеся к нему большие глаза. — Только не говори Тэхёну, хорошо? Это будет наш секрет.       Чонгук сглатывает и отводит взгляд на свои сжатые против воли пальцы. Несколько грамм кажутся тонной, давящей на запястье и утягивающей его в сокрытие кармана. Он только успевает высвободить руку из чужой хватки и отступить назад, как из прихожей доносятся подкреплённые шагами голоса. — Ты вырыл эту яму сам — сам её и разгребай. Я ничем не могу вам помочь.       Тэхён раздражённо ведёт плечами, когда останавливается на пороге прихожей. Его напряжённый взгляд моментально находит Чонгука, и в нём проскакивает мимолётное удивление, прежде чем Тэхён обращается к отошедшему к дивану парню и указывает в сторону двери. — Спокойной ночи.       Намёк в отягощённом голосе кажется таким прямым, что бьёт прямо под дых. Чонгук провожает взглядом обратившегося к нему парня, когда тот следует словам и направляется на выход, и мельком видит оставшегося в подъезде человека, с которым говорил Тэхён. Ему не удаётся разглядеть его лицо, когда старший бросает на него взгляд, пригвождающий к месту всё его любопытство, и следом за незнакомцем пропадает в прихожей вновь.       Входная дверь захлопывается с громким звуком, ударившим по перепонкам. Чонгук косится вглубь коридора за своей спиной, перебегая взглядом с двери Чимина на спальню Тэхёна, где ему следовало оставаться. Вес в кармане давит на горло и стискивает его костлявыми лапами, и Чонгук молится, чтобы целлофан не выскользнул из спортивок, когда его парень снова появляется в гостиной. — Я же просил тебя остаться в кровати, — бормочет Тэхён, но он не кажется раздражённым. Напротив, сразу же подходит к Чонгуку и притягивает его к себе, запуская пальцы в спутавшиеся волосы и прижимая его голову к своей груди. — Прости за суету, пожалуйста. Это не входило в мои планы. — Ничего страшного, — отзывается Чонгук так же тихо и кутается в обвившие его руки, прикрывая веки и затягиваясь оставшимся после вечернего душа гелем Тэхёна. Он позволяет мягкости объятий окутать их, но собравшийся на обветренных губах вопрос вырывается сам собой: — Чего они хотели? — Отмазаться от ответственности.       Тяжёлый голос Тэхёна пробирает неприятными мурашками. Он качает головой, на мгновение прижимая Чонгука ближе. — Он что-то тебе сказал?       Чонгук понимает, о ком идёт речь, и без уточнения, и слабо кивает, цепляясь пальцами за низ футболки Тэхёна. — Попросил прощения за беспокойство, — тихо отзывается он и улыбается тому, как старший небрежно фыркает. Чонгук буквально может представить, как он сейчас закатывает глаза.       Напоследок стискивая талию юноши в объятиях, Тэхён отстраняется и оглядывается на висящие по ту сторону гостиной настенные часы. Между его бровями пролегает недовольная складка, и он находит одну из рук Чонгука и переплетает их пальцы, чтобы повести в сторону своей спальни.       Теплота обхватившей его ладони помогает унять прошившую пальцы дрожь, но из груди Чонгук её не может вытолкнуть никак. Он послушно следует за Тэхёном и, когда проходит мимо комнаты Чимина, замечает, что тот закрыл дверь. Чонгуку и самому хочется спрятаться в тишине спальни, укрыться под одеялом с головой и не показываться оттуда, пока странный зуд под его кожей не пройдёт. Сейчас это кажется пожеланием, которому не суждено сбыться, по крайней мере — не в ближайшее время. Даже близость закрывшего за ними дверь спальни Тэхёна не помогает заземлить его тревогу и прилипчивое чувство неправильности, утягиваемое обмотавшимся вокруг шеи камнем ко дну следом за переданным ему извинением.       Он зажмуривается и молится, чтобы то не издало ни звука, когда они с Тэхёном укладываются в кровать. Старший отворачивается, чтобы взять оставленный им ещё вечером на тумбочке телефон, и Чонгук пользуется мгновением. Взволнованно покосившись на своего парня, он с осторожностью достаёт пакет из кармана и пропихивает его между матрасом и каркасом кровати, укладываясь на место как раз к тому моменту, когда Тэхён плюхается обратно на подушку и тянется к нему.       Мягкость оставленной столь внезапно постели успокаивает звонко отбивающее от рёбер сердце. Чонгук всем телом подаётся в объятия и забирается под бок Тэхёна, словно это поможет ему спрятаться. Оказаться как можно дальше от укрытого им мгновения назад. Чего-то, чего ему не следовало вообще допускать.       Чонгук слишком зациклен на том, чтобы выровнять своё дыхание и сконцентрироваться на настоящем, чтобы понять, что его состояние считать легче, чем открытую книгу.       С тихим вздохом Тэхён перекатывается набок, сползая ниже по кровати, и находит его взгляд, заглядывая в неуверенно притупленные глаза. Напряжение Чонгука не могло ускользнуть от его внимания, и то, как он всматривается в зарывшееся в его футболку лицо, подбивает расслабить плечи и выпустить застрявший в горле выдох. — Не забивай этим голову, хорошо? — мягкий шёпот тревожит скулы следом за подушечками пальцев, что нежно оглаживают кожу скрытого каштановыми прядями лица. — Тебе не о чем тут волноваться.       Чонгук тихонько угукает и приподнимается, чтобы найти губы Тэхёна в поцелуе. Если достаточно зажмуриться, то он может представить, что ласковое, такое знакомое касание губ отнимает все его переживания. Поцелуй забирает его дыхание и приносит мимолётную улыбку, когда их с Тэхёном взгляды встречаются, прежде чем Чонгук насильно зажмуривает веки и укладывается обратно под его бок.       Мысли продолжают тёмным маревом кружить в его голове, даже когда грудь Тэхёна начинает вздыматься глубже и размереннее. Чонгуку хотелось бы присоединиться к парню так же плавно, но всё, что он может, — это уткнуться в оголившееся футболкой плечо и вперить бездумный взгляд за пределы постели, перебегая им вдоль пестрящих эскизами и фотографиями стен.       Глаза мимолётно цепляются за один из набросков, недавно украсивших рассадник макетов, коим его называл Тэхён — на листе запечатлена пара глаз, обрамлённая россыпью чернильных ресниц и морщинками в уголках. Чонгук узнаёт в них себя, всё ещё смущённый тем, как открыто Тэхён выражает свою заворожённость им на бумаге. Только теперь засевший в его глазах взгляд, смотрящий на него с изрисованного листка, закрадывается под кожу смутной рябью.       Они словно видят его насквозь. Как бы Чонгук ни прятался, от себя ему не скрыться. Даже искры счастья в любовно перенесённых на бумагу глазах не иступляют проницательность, от которой он укрывался, избегая своего отражения и камеры.       Плотные шторы не пропускают в спальню лучистое свидетельство нового дня, оставляя отсчитывать мгновения до тех пор, пока взбудораженному сознанию на смену не придёт заслуженный покой. Чонгук проваливается в долгожданный сон с мыслью о том, что этому нужно положить конец, пока кончина не настигла засевший где-то в сердце огонёк. Тягу к светлому и незапятнанному, что он так бережно хранит и больше не хочет марать, как бы его подлое подсознание того ни желало.       Ему хотелось бы, чтобы это было так просто, но всё, что Чонгук может, — это зажмуриться и поддаться мутной пелене сна, в чьи объятия может сбежать на эти пару часов.

***

      Тренировочный зал наполняют сбитые вдохи и скрежет ламината, пока Чонгук в который раз отматывает песню на нужный момент и повторяет прогон. Он пришёл сюда не больше получаса назад, но избегал смотреть на оставленный у спортивной сумки телефон и ютился у колонки, к которой подключён университетский плеер. Выбор Чонгука пал на одну из хореографий, которую они с Хосоком придумали на двоих, задержавшись после очередной тренировки. Эти поздние посиделки приносили ему покой, что Чонгук и ищет в уединении прямо сейчас.       Этот вечер он должен был провести в компании лидера их группы, но Хосоку сейчас совсем не до этого. Деканат всё ещё стоит на ушах, новостей так и не слышно, пусть Хосок и обещал держать их всех в курсе касательно судьбы одногруппницы. Чонгук также так и не пересёкся с Джехёном, предпочитая коротать своё время у Тэхёна. Они не общались и в сети, оставив переписку пустой, без единого доказательства связи с прошедшей тусовкой.       Думать об этом не хочется ни капли. Чонгук пришёл сюда не загоняться, не пропускать сквозь себя последние терзавшие его тревоги. Он хочет отпустить одну из них, а не погрязнуть в пучине своих сожалений ещё сильней.       Движения путаются в голове следом за мыслями, как бы он ни пытался настроить себя на танец. Раньше нагрузка на тело всегда помогала, пока Чонгук не доводил себя до изнурения, ведь по истечении тренировок в нём попросту не оставалось сил на что-либо ещё. Сейчас же подсознание продолжает возвращаться к брошенной у скамейки сумке, не даёт убежать от собственных переживаний, путая его шнурки. Он правда старается так не зацикливаться на том, зачем он сюда на самом деле пришёл, но выходит из рук вон плохо.       Утешение приносит разве что осознание того, что Новый год наступит уже через пару дней. Чонгук заранее выкупил билет на поезд домой, но ему хочется вернуться не с пустыми руками. Даже если привезёт он себя, избавившегося от одного из множества поганых тараканов, напрочь засевших в голове.       Он достаёт из сумки телефон и оставляет его у зеркала напротив до того, как может передумать.       Задняя камера не даёт взглянуть на экран и увидеть запись, которую Чонгук предвкушал и которой в то же время боялся. Он ставит давно выученную наизусть песню играть с самого начала, чтобы успеть встать в нужную позицию, и заигравшая спокойная музыка помогает прогнать будоражащую дрожь. Панорамное зеркало напротив невольно приковывает взгляд, вынуждая отслеживать каждое мимолётное движение. Чонгук избегает смотреть на своё лицо и вместо этого выверяет линии плавно перемещающегося по паркету тела. Он не может выдворить из мыслей внутреннего перфекциониста, как бы ему того ни хотелось, но это меньшее из тех зол, что терзают Чонгука в это мгновение.       Ему хочется иметь хоть каплю контроля. Достаточно, если это будут движения его тела, которыми Чонгук может управлять, если у него не выходит держать под контролем всё остальное.       Хореография незаметно подходит к концу, заполняя голову мелодичным звучанием песни и выталкивая оттуда всё иное. Чонгук не замечает, как выученный им танец обрывается, и продолжает двигаться в тянущемся ритме, который разбивают разве что гулкие биты музыки и его сердцебиение. Тело будто двигается само по себе, впитывая каждую ноту и превращая её в поворот или же изгиб, которые Чонгук подхватывает бессознательно, окунаясь в танец с головой.       Он находит свой взгляд в отражении, только когда музыка так же плавно подходит к концу, оставляя его участившееся дыхание рикошетить от застеклённых стен. Грудь вздымается в приятном утомлении, но Чонгук не позволяет себе обмякнуть и садится рядом с зеркалом, торопливо подцепляя оставленный им снимать телефон.       Видео занимает не более трёх минут, и каждая из них кажется пролетевшей за мгновение вечностью. Он слишком взволнован, чтобы пересмотреть снятое сейчас, и потому выключает камеру, вместо этого прислоняясь затылком к зеркалу.       Веки прикрываются сами собой, но под ними не скачут утомлённые пятна. Чонгук чувствует изнуряющее томление от танца, которое с годами полюбил всей душой, но на выдохе выпускает спиравшее под сердцем давление. Оцепенение отступает и сменяется пустотой, в которой Чонгук может закрыть глаза и вдохнуть полной грудью.       Его ладонь нашаривает телефон сама собой. Он устремляет взгляд на загоревшийся экран и залезает в фотоплёнку, подгибая колени к груди и устраивая на них подбородок. Испарина прохладной капелькой стекает на ресницы, но Чонгук упрямо смахивает её и проигрывает снятое им видео, запечатлевшее импровизированный танец.       Пальцы сильнее вцепляются в чехол, но в них нет дрожи. Глазами он сканирует каждое движение, высматривая положение ног и соблюдение тайминга, что делает всегда, когда самокритично отсматривает записи с концертов. То, что сейчас в кадре он один, корёжит лишь самую малость, не выливаясь в полноценную панику, с которой Чонгук знаком уж слишком хорошо.       Взгляд от движений своего же тела отрывает уведомление, высветившееся ослепляюще белой плашкой в приглушённом свечении видео. Чонгук улыбается, когда замечает имя Тэхёна над сообщением, и сворачивает вкладку с фотоплёнкой в пользу переписки.       тэхён [17:12]       как тебе идея сегодня сходить в наше место       хочу провести с тобой время до отъезда       счёт на мне       Вскользь Тэхён упоминал, что не вернётся домой на новогодние праздники, а останется в городе. Чонгук удержал за зубами любопытство о том, почему он не хочет провести это время с семьёй, но парень, кажется, не заметил его окрашенное сочувствием недоумение. В конце концов, это правда не его дело, а провести с Тэхёном вечер кажется идеей, очень ему импонирующей.       Внутри становится неимоверно тепло от того, что Тэхён считает ту забегаловку, где прошло их первое свидание, их местом. Чонгуку нравится разделять с ним эти моменты, их персональные воспоминания, места, фразы. Даже слово, которым Тэхён всегда к нему обращается, всё ещё приносит с собой мягкую улыбку, исполненную каплей очарования, каплей искреннего удивления.       Чонгуку всё ещё трудно свыкнуться с мыслью, что у него есть кто-то, кто хочет делить с ним своё время, свои любимые места и интересы. Иногда он просто проживает свой день, пробираясь сквозь рутинные дела, и его настигает очередное осознание, что он состоит в отношениях, о которых не смел даже зарекаться, когда вырвался из прошлых.       Именно это удивление и желание доказать, что он заслуживает этого, подбивает на такие поступки, как съёмка своего танца или же промолвленный в уединении спальни секрет. Чонгук надеется, что вскоре сможет достигнуть и словесного доверия, но хочет делать шаг за размеренным шагом, а не нестись вперёд со скоростью, которая с лёгкостью обернётся для него болезненным столкновением.       чонгук [17:13]       звучит как план :)       заберешь меня из танцевального корпуса?       Любовная улыбка становится шире, когда ответ высвечивается на экране.       тэхён [17:13]       буду у входа через 10       Чонгук отправляет сердечко и возвращается к видео, от которого его оторвало уведомление. Он досматривает оставшиеся секунды со всё той же улыбкой в уголках губ, подмечая некоторые из элементов, которые исполнил бессознательно. Танец и правда выглядит слаженным, несмотря на то, что тело Чонгука придумывало его в моменте, и он остаётся доволен тем, что получилось.       Возможно, это и несколько жалких минут, но для Чонгука каждая из них значит больше, чем все повторённые себе же под нос слова о том, что он может просто притвориться и жить дальше так, словно вечность сможет укрываться от своих проблем и ошибок.       Он переодевается в уличные вещи и нацепляет шарф и шапку, кутаясь особенно сильно, поскольку разыгравшаяся с утра метель и не думает отступать. В тренировочном зале нет окон, но Чонгук помнит, как замело его по дороге в универ, и потому выбирает тепло колючего шарфа, нежели простуду накануне праздников.       Снег белыми пушинками оседает на ресницах, стоит ему ступить на улицу. Солнце уже успело скрыться за горизонтом бетонных зданий, оставляя за собой затемнённый небосклон. Рука нашаривает телефон в кармане джинсов, и Чонгук старается не морщиться от мороза, когда проверяет время.       Его взгляд приковывает три звонка от брата, которые он, должно быть, пропустил, пока переодевался. Прикидывая, что до прибытия Тэхёна осталось не больше пяти минут, он всё же оглядывает раскинувшийся у главного входа сквер и перезванивает, стараясь не волноваться из-за обилия пропущенных.       Они с Чонхёном договорились созваниваться еженедельно, так же, как и с родителями, но в другое время. Их семья всегда была близка друг с другом, но Чонгуку хотелось отделить общение с братом от разговоров с родителями, поскольку, несмотря на свою любовь к ним, хёну он мог рассказать больше.       Иногда, в это больше входили не самые приятные для него вещи, но Чонгук уже зазубрил, что лучше он раскроется хоть кому-то, нежели будет копить всё в себе. — Привет, хён, — его голос отдаёт теплотой, несмотря на стоящий на улице холод. Он прижимает телефон к покрасневшей на морозе щеке и разгребает засыпавший бордюр снег носком ботинка, прослеживая это взглядом. — Прости, что опять пропустил твои звонки. Честно, это не станет традицией, просто...       Чонгук отшучивается искренне, не стремясь сместить с себя ответственность. Он предвкушает смех, который раздастся следом, но завершить мысль ему не даёт наконец поданный по ту сторону голос: — Чонгук, тебе нужно приехать домой. — Я приеду, завтра вечером, — отвечает он, хмурясь от тревожной торопливости в по обыкновению размеренном тоне брата. — Мой поезд отбывает в пять, так что буду на станции где-то к восьми и сразу... — Кто-то вломился к родителям.       Его уточнение обрывается так же скоропостижно, как прервал его Чонхён. Юноша сильнее сводит брови к переносице и замирает, перестав тревожить разворошенный им снег. Дыхание морозным клубом покидает его и будто застилает взгляд, в который проскальзывает непонимание.       Брат продолжает до того, как Чонгук может уточнить, что это значит. — Папа был дома один, когда это случилось. Соседи услышали шум и нашли его без сознания, сейчас он в больнице, — торопливо поясняет Чонхён. На заднем фоне за его голосом слышатся автомобильные сигналы, как будто он несётся по дороге, подрезая остальных. — Мама там, с ним, но я пока только еду. Меня не отпускали с работы.       Раздражение в последних словах брата подливает керосина в тревожность и неверие, что вскрывают Чонгука по швам. Его невидящий взгляд устремляется вглубь тёмного сквера, но он не замечает ничего, концентрируясь на разговоре и стоящем в ушах сердцебиении. — Ты можешь приехать сегодня? — сменяет раздражение на отчаяние Чонхён. С его конца звонка раздаётся громкий сигнал машины, и он выругивается, обращаясь едва ли не умоляюще: — Я оплачу билет, только поторопись. Мама очень переживает, нельзя оставлять её одну. — Д-да, конечно.       Чонгук кивает себе под нос, сильнее стискивая телефон и выдыхая клуб пара в леденящий вечерний воздух. Снег тяжелит ресницы, и он стряхивает его, потирая раскрасневшееся от холода лицо ладонью.       Брат вздыхает с ощутимым облегчением. Чонгук может представить, как он сейчас кивает, скорее себе из приевшейся годами привычки, нежели в желании убедить кого-то ещё. — Спасибо. Я посмотрю ближайшие поезда и пришлю тебе электронный билет. Успеешь собраться за час?       Он согласно угукает и тупит взгляд в землю, пробегаясь по усеянным снегом носкам ботинок. Его внимание от звонка отвлекает движение где-то на периферии зрения, на которое Чонгук оборачивается, прислушиваясь к голосу брата. — И не волнуйся, хорошо? Я закажу такси от вокзала и встречу тебя в больнице, — заверяет Чонхён. Убеждает и его, и себя, но Чонгук не может отказаться от притворного успокоения, в которое им очень хочется верить. — Всё будет хорошо.       Взгляд приковывает приближающийся силуэт, который должен был принести спокойствие. Только Чонгук едва ли может выдавить на лицо ответную улыбку, которую посылает ему Тэхён, ускоряя шаг ему навстречу.       Всё будет хорошо. Такая знакомая мантра, что уже выжгла себя на кончике языка, принося не успокоение, а агонию лживого клейма.       Сейчас у Чонгука на неё нет времени и уж точно — нет права. Он задавливает подобравшуюся к губам дрожь и прикрывает веки, прокручивая слова Чонхёна в голове, пока тот вновь выдыхает и всё же прощается — наверняка спешит к родителям. — До встречи, Гук. И будь, пожалуйста, на связи.       Чонгук кладёт трубку за мгновение до того, как подошедший к нему за время разговора Тэхён загребает его в объятия. Он не сразу находит свой голос, пока парень подаётся ближе и вовлекает его в поцелуй. Чонгук отзывается инстинктивно, раскрывается навстречу, но не льнёт в погоне за губами Тэхёна, когда тот отстраняется и переплетает их пальцы. — Всё хорошо? Ты какой-то потерянный, — глаза вбирают его лицо, чью бледность наверняка перекрыли разрумянившиеся на холоде щёки и нос. Тэхён хмурится и растирает ладони Чонгука в своих, принимая его состояние за обморожение. — Пойдём скорее, пока ты тут не окоченел совсем. — Тэ.       Чонгук окликает его, стоит парню потянуть его в сторону сквера. Тэхён оборачивается и перенимает ту же складку, что пролегла между нахмурившимися бровями юноши, когда замечает волнение в кажущихся больше обычного глазах. — Что такое?       Он возвращается в личное пространство Чонгука и накрывает его щёки ладонями. На них нет перчаток, но они согревают, смахивая с век новые снежинки и побуждая встретить настороженный, чуткий взгляд.       Обегая лицо Тэхёна, младший поджимает губы и с тихим вздохом подаётся навстречу его мягкой хватке, в которой не выйдет укрыться, как бы ему того ни хотелось. Не в этот раз. — Планы немного изменились.

***

      Чонгук пробирается сквозь главные двери больницы и бегло осматривается в надежде выловить хоть одно знакомое лицо. Сердце колотится, как бешеное, дыхание сорвано из-за бега от такси до приёмной с курткой нараспашку, но это не трогает его прямо сейчас.       Всё, о чём он может думать, — это поскорее найти свою семью. — Чонгук!       Чонхён встречает его на полпути, когда юноша устремляет взгляд к стойке администрации. Облегчение едва не сбивает с ног, стоит Чонгуку сорваться к брату и влететь в его объятия. Спортивная сумка падает на больничный пол, пока он оседает в руках Чонхёна и прячет лицо в его шее с влажным всхлипом, который сдерживал всё это время.       Возможно, реальность больницы, в которой он с запозданием оказался, подбила к осознанию того, что всё это — взаправду. Не просто словесный кошмар или глупая шутка, которую захотела провернуть с ним судьба.       Терпение Чонгука к её выходкам уже давно на исходе, но он продолжает вестись на каждую уловку, наивно полагая, что она уж точно будет последней.       Он не знает, смеяться ему или плакать с того, что эта оказалась воплощением худшего его кошмара, без тени притворства и жестокой, пускающей пыль в глаза лжи. — Эй, только не плачь, — голос брата раздаётся над ухом, пока он прижимает Чонгука к своему плечу и слегка раскачивается из стороны в сторону. Это убаюкивает, но младший всё равно громко хлюпает носом в кофту Чонхёна и жмурит веки. — С ним всё хорошо?       Его голос тихий, дрожит на каждом слоге, что Чонгук выталкивает из своего стиснутого горла. Брат вбирает его взглядом, обегает его взволнованные сверкающие глаза и искусанные из-за тревоги губы и поглаживает по спине, расправляя подтянувшиеся от напряжения плечи Чонгука. — Пойдём.       Чонхён подхватывает его сумку, несмотря на слабый протест, и проводит через стойку администрации, чтобы их обоих пропустили в палату. Чонгуку выписывают пропуск, ожидание которого тянется каких-то пять минут, но он не может найти себе места каждую из них. Чонхён продолжает успокаивать его, не позволяя осесть в томившейся на медленном огне со звонка панике, и только его близость успокаивает подкатывающую истерику.       Чонгук не знает, что бы он делал, не будь брата сейчас рядом.       Белизна больничных стен давит на нервы, расшатывая и без того хлипкие стены, которые он возвёл в своём сознании в попытке заблокировать пагубный страх. В последний раз Чонгук был в этой же больнице три года назад и не надеялся вернуться сюда больше никогда. То, что сейчас он здесь не по своей вине, лишь немного облегчает ношу, взваленную на его плечи отравленными прошлым воспоминаниями.       Взгляд Чонгука цепляется за многочисленные таблички и указатели, среди которых он вылавливает нейрохирургическое отделение, куда ведёт его брат. Он накрутил себя всеми возможными способами за время дороги, как бы Чонхён ни успокаивал его в ответ на бесконечные взволнованные сообщения, просящие уточнить, есть ли новости, но толком так ничего и не узнал.       Два с половиной часа на поезде никогда ещё не казались такими длительными.       Перед отъездом Чонгук успел забежать в общежитие и набить сумку попавшимися под руку вещами первой необходимости, прежде чем поспешить на такси. Тэхён проводил его до поезда, так и не выпытав больше, чем пару кротких предложений о том, почему Чонгук торопился домой на день раньше.       Ему было очень совестно оставлять Тэхёна вот так, с поспешным объяснением и просьбой дождаться звонка, когда Чонгук сам разберётся в том, что произошло. Только не то чтобы у него был выбор — задерживаться и объяснять или стремиться туда, где он был нужен.       Мимо них проходят врачи и медсёстры, все занятые своими делами и хлопотами. В коридорах сидят такие же родственники пациентов, как и они, но Чонгук не задерживается взглядом ни на одном лице. У него не выходит зациклиться ни на чём, кроме желания как можно скорее увидеться с родителями.       Мама не ответила на его сообщения и звонки, совершённые из поезда. Чонхён объяснил это тем, что она отключила телефон в ходе операции, не в силах разорваться на множество обеспокоенных уведомлений от членов их семьи. Единственное, что принесло мимолётное успокоение, — это слова брата о том, что он с ней рядом. — Его сейчас оперируют, говорят, ещё пятнадцать-двадцать минут, — делится Чонхён, когда они проходят к свободной скамейке у одной из палат. Чонгук цепляется взглядом за номер и садится рядом с братом, прислоняясь так, чтобы чувствовать близость его тела собой. Это помогает унять волнение и убеждает, что он сейчас не один.       Чонхён оставил его сумку в гардеробе, чтобы не тащить вещи по больнице и в стерильную палату. Чонгуку не остаётся ничего, чем он мог бы занять взволнованно дрожащие руки, и потому он вцепляется в край скамейки, находя взгляд хёна, когда тот садится к нему в пол-оборота и касается его колена.       В проникновенном взгляде Чонхёна не остаётся мягкости, которой можно было бы притупить боль от столкновения с правдой. Чонгук всю дорогу пытался подготовить себя к худшему, но сейчас, глядя на поджатые губы и серьёзное выражение лица брата, понимает, что всё это было впустую.       Никакая моральная подготовка не смогла бы смягчить то, что громом разнеслось средь бела дня их предпраздничного предвкушения. — Томография показала кровоизлияние в мозг. Удар был сильным, он моментально потерял сознание.       Каждое слово бьёт под дых своей оглушительной затаённостью. Чонгук цепенеет, вслушиваясь в голос Чонхёна, в то время как тот сильнее сжимает его колено, словно в попытке передать младшему свою напускную стойкость. — К счастью, соседи услышали шум и вызвали скорую. Сейчас на месте работает полиция, но, на первый взгляд, ничего ценного не пропало, — он пожимает плечами и запускает пальцы в волосы, убирая их с лица. Его взгляд опускается в пол, и Чонхён хмурит брови в искреннем смятении. — Кто бы это ни был, они как будто ушли с пустыми руками. — Их было несколько?       Чонгук цепляется за обрывки информации, пытаясь сложить в голове картину произошедшего. Всё это чертовски сбивает с толку, потому что он правда не понимает, что могло бы стать мотивом. Дом, в котором они выросли, расположен в обычном спальном районе, и их окраина никогда не славилась как небезопасная для проживания.       Отец работал по вызову прямо из дома и потому проводил там значительную часть времени, перенимая многие хлопоты, которые до переезда ложились на сыновей. Мама, уже давно работая в городской администрации, всегда возвращалась домой только по вечерам, и Чонгук находит успокоение в том, что не она наткнулась по возвращении на картину, которую застали их соседи.       Их семья всегда поддерживала хорошие отношения с проживающими на их улице, и сейчас он за это безумно благодарен. Неравнодушие соседей спасло папу, которого вот-вот вывезут из операционной.       То, что что-то столь вопиющее, как взлом и нападение, могло произойти в их районе, наверняка всполошит всю округу. Чонгук бы не поверил в то, что это на самом деле случилось, если бы не сидел сейчас в стенах больницы, куда как следствие попала их семья. — Я не знаю, полиция пока ещё разбирается, — отзывается Чонхён приглушённо, когда потирает рот ладонью и устремляет взгляд вниз по коридору. Будто проверяет, нет ли вестей. — Они обещали послать кого-то, когда закончат осматривать дом.       Чонгук чувствует вставший поперёк горла ком, который не выходит подавить. Он ближе прижимается к брату и обвивает его плечо, кутаясь в его бок всем своим телом. Хочется сжаться, сделать себя как можно меньше и раствориться в тепле чужого тела, но всё, что он может, — это цепляться за Чонхёна как за якорь и надеяться, что может впитать его уверенность в том, что всё будет хорошо, как губка.       Внимание привлекает загоревшийся экран телефона, который Чонгук поставил на беззвучный. Он вздрагивает и протирает глаза, прежде чем взглянуть на экран и увидеть сообщения от Тэхёна. Раздающиеся вокруг голоса и торопливые шаги снующих мимо врачей и посетителей теряются на заднем плане, пока он открывает переписку и пробегается глазами по сообщениям.       тэхён [23:17]       ты как?       есть новости?       чонгук [23:19]       пока нет       позвоню, как буду дома       тэхён [23:19]       хорошо       я рядом, что бы ни случилось       пожалуйста, не забывай об этом — Это твой Тэхён?       Голос брата вынуждает вздрогнуть и чуть не выронить телефон из рук. Взгляд Чонгука взлетает к лицу хёна, даже не заметив, что тот видел их переписку. Чонхён указывает на аватарку у контакта и с неподдельным интересом смотрит на то, как Чонгук отводит взгляд на экран и скрывается за спавшими на лицо волосами с робким кивком.       Ещё в первые недели их с Тэхёном знакомства он поставил ему на контакт фото, которое тот ему отправил в их первую переписку — то самое, с милой рожицей. Тэхён на ней получился до жути очаровательным и привлекательным одновременно, подмигивая камере. Взгляд на неё вызывает мимолётную улыбку, которая задерживается на уголках губ на больше времени, чем Чонгук даже смел надеяться. — Симпатичный, — отмечает Чонхён, чем вызывает у него смешанный со смущением шок. — Твой типаж.       Слова колют, пусть Чонхён навряд ли вложил в них такой намёк. Они никогда не обсуждали личную жизнь Чонгука, не с тех пор, как он признался брату в своих предпочтениях. Чонхён знает, какие парни его привлекают, своими глазами видел одного из них — и лучше бы не, поскольку ни он, ни Чонгук не хотел бы вспоминать об этом прямо сейчас.       Когда-то это вспороло их обоих. Тревожить хлипко зажившие шрамы в свете новых ран, нанесённых свалившимися на их головы новостями, не горит желанием ни один из них. — Я вас как-нибудь познакомлю, — обещает Чонгук мягким голосом. Нужда доказать, что Тэхён — не такой, как его типаж, воспламеняется и сметает на своём пути любое смущение касательно того, чтобы обсуждать с хёном тему отношений. — Он тебе понравится.       Чонхён смеряет его взглядом, в котором, несмотря на тяжесть вечера, мелькает искра забавы. Он всегда умел выводить Чонгука на твёрдый шаг и отвлекать от плохого, забалтывая до тех пор, пока напряжение не отпускало его тело, а уголки губ не приподнимались в слабой, но искренней улыбке. Это и происходит сейчас, пока Чонхён обхватывает его плечи и цокает. — Не поверю, пока сам в этом не удостоверюсь.       Чонгук хочет пихнуть его локтем в отместку за подкол, чувствуя, как скапливается на языке смешок, но внимание его привлекает внезапное изобилие движения по ту сторону коридора. Тихий скрежет колёсиков по полу сковывает по запястьям и обвивается вокруг горла, когда Чонгук поднимается со скамейки и делает шаг навстречу койке, в которой видит долгожданное родное лицо.       Обилие трубок, повязок и белых халатов смешивается и оседает в сознании тревожным холодком, моментально губя всё то тепло, что растеклось по венам за разговор с братом. Чонгук не чувствует своего тела, ступая на негнущихся ногах, пока сотрудники больницы провозят папу в ту палату, у которой они с Чонхёном ждали всё это время.       Глаза моментально наполняются спутанной с облегчением влагой, когда Чонгук чувствует родной парфюм и ответно обнимает бросившуюся ему на шею маму. Она шепчет что-то дрожащим влажным голосом, говоря о том, как рада видеть его и что операция прошла успешно, но он едва ли может разобрать слова поверх груза эмоций, что сотрясли его за последние несколько часов.       Шаги в палату гулко отскакивают от слуха, рикошетя в темнице всклокоченного сознания. Чонгук замирает у больничной койки и обегает взглядом многочисленные трубки и аппараты, подключённые к приподнятому на подушках мужчине. Несмотря на повязки, дыхательную трубку и изнурённые черты, он всё равно узнаёт в них отца и чувствует, как одна из многочисленных слезинок срывается с ресниц и рассекает лицо, пока пальцы до побеления вцепляются в поручни койки. — Анестезия скоро отступит, но ему нужен покой. Высока вероятность повторного кровоизлияния, поэтому мы будем внимательно отслеживать его состояние в ближайшие несколько дней, — сообщает врач, остановившийся по ту сторону койки. Он обегает взглядом скопившуюся в палате семью и сожалеюще качает головой. — Я знаю, что вы хотите поговорить с ним, но сейчас лучше оставить его на нас.       Мама прячет смявшийся платок в сумке и накрывает руку своего мужа, остерегаясь катетера и замеряющих пульс клипс. Медсестра просит её быть осторожнее, но она отмахивается и возвращает взгляд к врачу. — Как долго ему нужно будет быть здесь?       Чонгук никогда не слышал, чтобы её голос звучал так тихо и повержено. Ему хочется обнять её, хочется осесть в её руках ответно и притвориться, что всё это кошмарный сон. Только размеренное пиканье многочисленных устройств, капельница и бесконечные чёртовы трубки не дают укрыться за этой ложью ни на мгновение. — По крайней мере, две недели.       Чонгук с братом переглядываются, пока мама делает ещё один дрожащий вдох и едва заметно кивает. Их пальцы переплетаются, когда она отступает от койки и обвивает его руку, опуская голову на плечо Чонгука. Он моментально подаётся к ней в ответ и затягивается лёгким ароматом духов, только бы перекрыть тошнотворный запах больничной палаты.       Папа бельмом выступает среди до блеска натёртых стен и многочисленных простыней. Слишком живым он кажется для безжизненности стальной койки, и хоть это приносит слабое успокоение.       Его вздымающаяся даже благодаря дыхательной трубке грудь накрывает осознанием, что всё обошлось. Даже если велика вероятность осложнения, он в надёжных руках.       Чонгук бы расплакался, если бы не полагающаяся на него в качестве опоры мама.       Они не спеша покидают палату, пока врач и Чонхён следуют за ними с мамой и проговаривают ближайшие шаги. Из-за спины он слышит обрывки разговора и обещания заглянуть завтра утром, как только начнутся приёмные часы. Врач пробегается по процессу реабилитации и прогнозам на ближайшее время, и большинство из них — относительно воодушевляющие.       Чонгук блокирует любые намёки на то, что возможно осложнение и повторная операция, и крепче обнимает маму, пряча искажённое волнением лицо в её волосах.       В лобби больницы их встречают люди в полицейской форме, подъехавшие после завершения осмотра дома. Чонгук хранит молчание, пока мама и Чонхён уточняют детали, выявленные в ходе обысков. Предположения брата, что ничего так и не было украдено, подтверждаются и следователем, что сильнее выбивает из колеи. — Возможно, он просто не ожидал, что дома кто-то будет, и скрылся до того, как успел что-то взять.       Озвученная одним из полицейских версия кажется наиболее вероятной, но мозг Чонгука пропускает слова о том, что взломщик действовал в одиночку. На это указывают и следы обуви, и записи с уличных камер.       Он не хочет вникать в это и строить догадки прямо сейчас. От них у Чонгука уже набухла голова, и он выбирает не раскалывать её пуще прежнего и выталкивает из головы все голоса. В том числе и свой собственный. — Можем поехать на ночь ко мне, — предлагает Чонхён, когда они покидают больницу и направляются в сторону парковки. Его машина отзывается мелькнувшими фарами, притягивая рассеянно блуждавший по асфальту взгляд. — В гостиной есть выдвижной диван, так что места хватит на всех. — Они наверняка всё там истоптали, — бурчит мама, чем вызывает у них поражённые смешки. Она всегда отличалась чувством юмора, которое Чонгук у неё и перенял, даже в лице потрясений. — Это наш дом. Меня из него не выпугнет никто.       Их с мамой взгляды пересекаются, когда он усаживается на заднее сидение машины. Чонгук в ней находит успокоение, которое тщетно черпал в себе, хоть и знал, что это напрасная трата времени, пока он рядом с ней. Так было с самого детства и не собирается меняться и сейчас, пусть всё вокруг них и обваливается с оглушительным треском, оставляя за собой клубы пыли и душащую пустоту.       Дорога проносится как в тумане, пока мама и брат переговариваются поверх играющего из динамиков радио. Это так напоминает поездки с выездных семейных вечеров, только за рулём в те времена всегда сидел папа, пока они с Чонхёном пихались и творили хаос на задних сиденьях.       Чонгук всегда прятал сладости в отсеке у кресла, но когда он тянется в привычное место сейчас, то находит там разве что скомканные чеки и пачку салфеток.       Горько-сладкое послевкусие распускается на языке и стекает к горлу, оставляя за собой нестираемый терпкий след.       Очертания родительского дома из-за забора побуждают выпустить тихий выдох. Чонгук переступает порог последним, оглядывая прихожую и замечая следы, о которых догадывалась недовольная мама. Замок не выглядит повреждённым, несмотря на проникновение, но сомневаться уже поздно. Встреча с папой, которая привела их сюда раньше назначенного дня, окончательно убедила в том, что это не галлюцинация обескровленного сознания.       Мама настаивает на том, чтобы прибраться перед сном, как бы они ни пытались её отговорить. Чонгуку и Чонхёну приходится силой усадить её за кухонный стол и вручить чашку чая, пока сами они заканчивают прибирать за наследившими по дому. Замок на входной двери больше не обнадёживает, но Чонгук проверяет щеколду на заборе и напоследок пробегается взглядом по укрытой наступившей ночью улице, замечая припаркованную неподалёку полицейскую машину, держащую дозор.       Это более убедительное заверение в их безопасности, чем то, на что он осмеливался рассчитывать.       Чонхён относит свои вещи к раздвижному дивану в гостиной, ведь его комнату не так давно переделали под мастерскую для отца. Чонгук в это время помогает маме полить все цветы, за которыми обычно ухаживал папа, и споласкивает кружку от осевших на дне чайных листков, прежде чем тоже устремиться на второй этаж.       Лестница приглушает его шаги, пока он поднимается наверх и пробегается взглядом по вывешенным вдоль стен фотографиям. Выпускной Чонхёна, десятый день его рождения, первая фотография из ясель, с утренника в детском саду — каждая из них хранит дорогое сердцу воспоминание, которое Чонгук пропускает сквозь себя, касаясь рамок кончиками пальцев.       Спальня встречает его всё теми же стенами, которые он оставил полгода тому назад. Не верится, что прошло уже столько времени. Будто не этим утром он вылез из кровати и поспешил к первому уроку, извиняясь перед мамой за пропущенный из-за несработавшего будильника завтрак. Всё это кажется таким далёким и знакомым одновременно, что Чонгук не может сдержать утомлённого вздоха, когда оседает на застеленной постели.       Взгляд невольно цепляется за вывешенные над письменным столом рисунки и полароиды и хочет было сместиться дальше, как глаза его возвращаются и цепко замирают на одной из плёнок.       Чонгук помнит каждую закреплённую там фотографию, поскольку сделал их все до того, как запретил себе появляться по ту сторону объектива. Собственноручно он печатал и вырезал их, сделав незамысловатый коллаж, в который вложил всю свою тягу к фотографированию до тех пор, пока оно не превратилось для него в пытку.       Та, на которой зациклен взгляд сейчас, была сделана не им, даже если изображает она Чонгука.       Он видит её впервые, но размытых издалека очертаний достаточно, чтобы узнать, откуда она. — Ты забыл внизу.       Голос с порога вырывает из оцепенения и возвращает в мгновение, в котором Чонгук оборачивается на замершего в дверях с его сумкой брата. Тот вбирает его сменившим безмятежность на недоумение взглядом и едва хмурится, но выдавленная Чонгуком благодарная улыбка унимает всколыхнувшееся было волнение. Чонхён желает ему доброй ночи, и он старается как можно спокойнее закрыть дверь за братом и не хлопнуть ею, чтобы не вызвать лишних вопросов.       Им необязательно знать, что Чонгук, кажется, понял, кто именно проник к ним в дом. Причина этому цветной плёнкой закреплена среди запечатлевших моменты его счастья фотографий так, словно должна вписаться как влитая.       Только Чонгук узнаёт это фото. Узнаёт клеймо, оставленное в его памяти и перечеркнувшее то светлое, что он в себе хранил до тех пор, пока дорогу ему не перешла необратимая тьма.       Ей не больше пары дней, но Чонгук не помнит ничего из той ночи, когда она была сделана. Одна лишь одежда, в которой он был на второй из обернувшихся крахом вечеринок, указывает на то, где застал его объектив — на незнакомом ему диване, в окружении незнакомых ему лиц и разваленных по столу бутылок, с откинутой на спинку головой и прикрытыми веками.       Руки Чонгука зримо дрожат, когда он срывает фотографию с булавки, и замыленный взгляд его цепляется за очертания слов на обратной стороне. Он чувствует, как тошнота встаёт поперёк горла, когда глаза несколько раз пробегаются по выведенному посланию, оставленному до боли знакомым ему почерком.       «Ты ни капли не изменился с нашей последней встречи»‎.       Осознание едва не подкашивает только обрётшее твёрдость тело. Чонгук зажимает рот трясущейся ладонью и пятится, едва не спотыкаясь о сваленную к кровати сумку. Фотография выскальзывает из ослабевших пальцев и оседает на полу лицевой стороной кверху, отображая то, что вытолкнул из памяти отравленный мозг Чонгука в ту ночь.       Лучше бы он остался в неведении, так и не узнав о том, что тогда произошло и вернулось к нему в окружении подслащённого сигаретного дыма и звуков развязных пьяных поцелуев. Оставленная для его глаз фотография, которую мог распознать один лишь Чонгук, запирает в осознании, рядом с которым не остаётся места притворству.       Он называл их трофеями. Своей личной коллекцией плёнки, воплощением власти. Не в низменном понимании правления, нет. Скорее, обладания. Того самого, где жизнь человека, каждый его вдох и шаг подчинены тебе, потому что любой из них может стать последним в незапятнанном лице свободы, стоит об этой власти нашептать кому-то ещё.       Чонгук надеялся не встретиться с ней больше никогда, но сегодня он самолично убедился в том, что большинству его надежд сбыться не было суждено.       Раздавшаяся в тишине спальни вибрация болезненно отдаётся в виски, перекрывая обрывисто стоявший там крик. Ладонь хочет нашарить в сумке источник внезапного звука, но вслепую Чонгук промахивается и опрокидывает её набок. Его оголённый мутный взгляд устремляется туда, где раздаётся шуршание одежды, и замирает на знакомой, вывалившейся из укрытия толстовки упаковке.       Чонгук отвечает на звонок до того, как тот может оборваться. — Знаю, что ты обещал написать, когда будешь готов поговорить, но эта неизвестность меня убивает, — на одном дыхании выговаривает Тэхён, стоит ему поднести телефон к уху. В нём слышится волнение, окрашенное неуверенной улыбкой, которая звучит сильнее, стоит парню добавить, уже мягче: — И мне нужно было услышать твой голос.       Чонгук оседает рядом с кроватью, опуская на неё голову и не сводя взгляда с опрокинутого содержимого своей сумки. Глаза раз за разом пробегаются по выраженным сквозь целлофан пяти буквам, и он чувствует, как дрожит та его рука, что не держит телефон. — Всё хорошо, Тэ. Операция прошла успешно, он сейчас под присмотром врачей.       Чонгуку кажется, что кто-то говорит за него. Он выдавливает слова на автомате, не фиксируя то, что покидает его, пока по ту сторону трубки не слышится облегчённый хмык. — Я очень рад, правда, — шепчет Тэхён и, наверное, оседает в предшествующем поднятой трубке напряжении, на своём диване или же в кровати. Голоса обрываются, рассекая звонок молчанием, которое старший прерывает вновь, догадываясь, что Чонгук сейчас не в состоянии брать инициативу: — Как ты? Как мама и брат? — Нормально. Только вернулись домой. — Там безопасно? — с сомнением уточняет Тэхён.       Чонгук может визуализировать в своей голове, как он сейчас хмурится и закусывает губу. Он спешит разбить это волнение до того, как Тэхён может разогнаться в своей тревоге. — Да, с нами дежурные, так что... нечего бояться.       По крайней мере, Чонхёну и маме.       Он не знает, говорит ли это Тэхёну или же себе. Знает Чонгук одно — сам он этим словам не верит ни на мгновение.       То замирает, окольцовывая затаившееся в своей бешеной скачке сердце, когда из динамиков раздаётся смягчённый голос: — Я люблю тебя, — Тэхён говорит тихо, но без капли заминки. Он вкладывает всего себя в признание, которое повторяет, когда на его слова не отзываются сразу. — Слышишь, Гу? Люблю и уже скучаю.       Чонгук борется с собой в желании протянуть руку и коснуться того, что лежит совсем рядом с ним. Одно движение, и он коснётся смявшегося целлофана, не покидавшего мысли с тех самых пор, как прошлой ночью он оказался у Чонгука в ладони. — Я тоже, Тэ.       Как мне тебя сейчас не хватает.       Он не находит сил озвучить вслух то, что окутывает стенки его сердца и возвращает им кровоток. Тэхён говорит ему что-то про то, что позвонит завтра с утра, на что Чонгук отзывается согласным мычанием, стараясь сконцентрироваться на разговоре. Засевший на подкорке голос становится громче, подталкивает протянуть руку и взять, но он всё ещё сопротивляется, вместо этого обхватывая телефон обеими ладонями. — Всё будет в порядке. Ты только держись, ладно? Я верю, что ты справишься, — голос Тэхёна служит преградой плодящимся в голове голосам, пропитанным знакомой тягой. Чонгук вслушивается в него с затаённым дыханием, противясь тому, чего ему так сильно хочется. — Спокойной ночи, солнце.       Вслед за выдавленным тихим прощанием он кладёт трубку до того, как чуткие динамики смогут уловить его всхлип. Пальцы разжимаются, позволяя телефону выскользнуть и болезненно отскочить от колена. Долгое мгновение Чонгук смотрит на манящий пакет, который он протащил с собой из квартиры Тэхёна. Перед уходом на тренировку он пролез между каркасом кровати и матрасом и вытащил врученные ему таблетки со знакомой гравировкой до того, как обнаружить их мог кто-то другой.       Он уже чувствует блаженное успокоение на кончике языка. Это стоит ему пары движений, и вопль в его голове заткнётся. Дрожь в теле отступит и сменится столь нужным Чонгуку покоем, который он не ощущал слишком давно. Ему не придётся думать ни о чём, потому что в сознании не останется ни одной мысли, что вспарывает его заживо на полу его же спальни, приютившей фотографию, которую сделал его бывший парень.       Чонгук подхватывает упаковку и фотографию и рвёт её на мелкие кусочки, рывком подрываясь на ноги. Прилегающая к спальне ванная комната встречает белизной кафеля, но Чонгук не задерживается на её очертаниях ни на мгновение, комкая разорванную в клочья фотографию и запихивая её под крышку унитаза. Наученный опытом, он проверяет, скреплён ли зажатый в кулаке пакет, и раздавливает таблетки о раковину тыльной стороной трясущейся ладони, превращая их в мелкий порошок. Его всё ещё колотит, но Чонгук находит в себе ошмётки уверенности и выворачивает упаковку наизнанку, прежде чем вымыть остатки в раковину леденящей струёй воды.       Нажатая кнопка унитаза уносит обрывки фотографии вслед за раздробленными таблетками. Он провожает это взглядом, не выключая кран до тех пор, пока в дверь ванной не стучат. Чонгук встряхивает обесточенной отчаянной решительностью головой и отрывается от раковины, поспешно перекрывая воду, прежде чем открыть дверь маме. — Я принесла тебе чай, — она заглядывает в ванную с кружкой в своих руках. — С мёдом, как ты любишь.       Мама улыбается, совсем чуть-чуть, но этого достаточно, чтобы отпустить сдавившее грудь напряжение. Она топчется на пороге, уже переодевшаяся в пижаму, и это вызывает такое горькое чувство ностальгии по времени, когда всё было проще, светлее, наивнее, что Чонгук едва держится на ногах.       Он принимает кружку, делая глоток подслащённого чая, и растягивает губы в ответной улыбке, которая с заминкой, но касается его глаз. — Всё будет хорошо, да ведь?       Голос мамы теряет свою навязанную теплоту, пропуская туда волнение, которое она старалась не показывать, стоило им покинуть стены больничной палаты. Чонгук видел её насквозь — как брата, так и себя — но избегал смотреть правде в лицо до тех пор, пока она не взглянула в его глаза сама, оставив свою роспись на обратной стороне фотографии.       Всё же будет хорошо, да?       Повторённая из раза в раз молитва, которую можно произносить до тех пор, пока она не отпечатает себя на каждом участке тела и не перебьёт реальность, что отнюдь не была к нему милостива.       У страха нет срока годности.       Чонгук устал бояться и ждать, когда его выдержка первой лопнет перед подкравшимся в лице забытья искушением.       Он изменился. Он, чёрт возьми, изменился и прошёл такой путь, чтобы оставить прошлого себя, — слабого, испуганного, загнанного в клетку без выхода, — что не имеет права сдаться так просто. — Да, мам.       Чонгук отставляет кружку в сторону и обнимает её, зарываясь носом в её волосы с тихим вздохом. Если достаточно постараться, то он может вытолкнуть из головы тихий слив воды, едва уловимым эхом напоминающий о том, что ему только что удалось сделать. — Всё будет хорошо.