echoes of silence

      Перед глазами стоит мутная пелена, когда Чонгук просыпается в мареве застоявшегося пепла и пота, впитавшегося в стены и покрывало кровати под ним. Ему требуется мгновение, чтобы понять, что она вызвана его всё ещё закрытыми веками, которые он с трудом приоткрывает, борясь с утяжелившим ресницы свинцом.       Вокруг не оказывается никого, и даже звуки проезжающих машин слышны из-за плотно захлопнутого окна. Выкарабкиваясь из прожжённой спиртом поволоки, Чонгук кое-как приподнимается на ватных локтях и дезориентировано оглядывается по сторонам. Он не узнаёт комнату, в которой проснулся. Разбросанный по полу мусор и прелый воздух побуждают подняться на ноги и поплестись к прикрытой двери, которая должна привести его к выходу. Подальше от странного незнакомого места, где Чонгук оказался в вареве смутной ночи.       Находя взглядом входную дверь, встретившую в тусклом коридоре, он обшаривает свои карманы и убеждается, что ключи и телефон всё ещё при нём. Чонгук чувствует себя оторванным от реальности, где-то на грани между сном и явью, которая пугает своей неизвестностью. Его реакции заторможены, и, наверное, только поэтому он не впадает в панику, когда вываливается из незнакомой квартиры и спешит на улицу.       Свежий воздух забивается в ноздри и подпаляет чувствительную слизистую, когда Чонгук выходит из подъезда и оглядывается по сторонам. Пробивающееся сквозь кучевые облака солнце закрадывается в глаза, ослепляя и без того расфокусированный взгляд, и он ведёт плечами, сдерживая болезненный стон от пульсации в висках. Та рикошетит в каждый уголок его тела, прибавляя в силе и разбиваясь до звона в ушах, когда юноша протирает лицо и ступает на полупустую парковку.       Ладонью он закрывает глаза от болезненно яркого солнечного света и сглатывает по сухому горлу, шаря взглядом по улице в надежде найти что-то похожее на магазин. На глаза попадается разве что ателье и закрытый на обеденный перерыв цветочный. На мимолётное мгновение Чонгук задумывается о том, чтобы заглянуть за витрину и выпросить воды из-под каких-нибудь роз, но стряхивает этот порыв и тянется к забытому в кармане джинсов телефону.       Чёрный прямоугольник едва не выскальзывает из пальцев, когда он протирает глаза в надежде избавиться от застелившего их мутного морока. Многочисленные пропущенные звонки и сообщения жгут чувствительную сетчатку, усеянную раскрасневшимися сосудами. Чонгук пробегается по уведомлениям взглядом, замечая среди них как Хосока с Чимином, так и своего парня. Мелькающее в уголке экрана время бьёт под дых похоронным, когда он понимает, что на часах уже перевалило за полдень.       С вязкой заторможенностью Чонгук пробегается по всем пришедшим с прошлого вечера уведомлениям и останавливается взглядом на пропущенном звонке. У него их десятки, но именно этот, повторённый несколько раз, мёртвой хваткой обвивает загнанно забившееся сердце. — Хён?       Чонгук забирается на спинку скамейки и свешивает ноги, пока в руке болтается полупустая литровая бутылка воды. В тихом переулке не видно никого, что не странно, учитывая, что на календаре предпраздничная пятница, заставшая его чуть позже полудня. — Привет, Гук-и, — раздаётся из динамиков тёплый голос брата, когда тот отвечает на звонок. — Всё хорошо? Почему ты не брал трубку? — Да так, заспался.       Чонгук никогда не умел врать хёну, но сейчас он на самом деле говорит правду. Он провалялся до полудня и проснулся не больше пятнадцати минут тому назад. Где и при каких обстоятельствах — это уже совсем иной разговор, но Чонхён его об этом и не спрашивал. — Я уже хотел звонить родителям, думал, с тобой что-то случилось, — фыркает брат недовольно, но в его голосе слышно облегчение. Оно уколом поражает где-то в груди. Там, где отбивает от сжавшихся лёгких чечётку беспокойное сердце. — Стоило только встать чуть попозже, как все резко меня спохватились.       И у них есть повод.       Чонгук задавливает эту мысль и фокусируется на мягком смехе, раздавшемся на его отшучивание. — Я рад, что с тобой всё в порядке. Ты заслужил отдохнуть, — говорит Чонхён с ощутимой улыбкой в словах. С его конца раздаются шаги, как будто он ходит по дому и готовит себе что-то параллельно с разговором. Запищавшая мгновения спустя кофемашина подтверждает эту догадку. — Папа вчера переслал твоё выступление, вот, хотел расхвалить тебя лично. И, конечно, напомнить, что ты уже двадцатый год загребаешь в этой семье все таланты и лавры и я на твоём фоне выгляжу как полный неудачник. — Неправда, хён! Ты закончил универ два года назад, а уже руководишь отделом с десятками подчинённых! — возмущается Чонгук, едва не проливая воду мимо открытого горлышка, когда взмахивает рукой. — Мне такое даже не светит. То, что я при усердном желании могу колбаситься в нужном ритме, не делает неудачником тебя.       Он и сам улыбается, сменяя сведённые брови на проступившие на щеках ямочки, когда слышит, как Чонхён разражается смехом. — Что ж, колбаса из тебя получается высшего класса, так что продолжай в том же духе, — советует старший, всё ещё посмеиваясь себе под нос, и добродушно цокает. — Скучал я по твоим каламбурам. Нужно созваниваться почаще, а то ты совсем пропал.       Вина окрашивает бездумно уставившиеся в ноги глаза, пока Чонгук носком кроссовка ковыряет облезшую на скамейке краску. Он свешивает голову, убирая спутанные волосы с лица, и делает глубокий вдох в надежде избавиться от вставшего поперёк горла комка.       Несмотря на свежесть дневного воздуха, огороженного домами от выхлопов машин, Чонгук дышит с оттяжкой. Будто на спину взвалили глыбу и заставили отжимать её вес, пока он не подогнётся и не свернётся клубком под обшарпанной скамейкой. — Да, прости за это, — бормочет он, виновато кусая губы. — Я так замотался с этой учёбой, что выпал из жизни.       Чонхён от его извинений отмахивается со словами, что прекрасно понимает и сам тоже затерялся в кипах бумаг и накопившейся под конец года работе. Про неё брат и принимается рассказывать, делясь подробностями обязанностей, которые теперь входят в его зону ответственности. Его голос бальзамом ложится на слух, которым, если Чонгук достаточно сосредоточится, он всё ещё может слышать оглушительную вибрацию битов и перекрикивающие друг друга голоса, ни один из которых не кажется знакомым.       Он старается сосредоточиться на словах брата. Всеми силами Чонгук принуждает себя сфокусироваться на его размеренном, пылающем интересом голосе. Только удушливое чувство, не отпускавшее с того мгновения, как он проснулся в захламлённой спальне незнакомой ему квартиры, расползается по коже. Ядовитым шлейфом оно стекает вверх по запястьям, затапливает собой напряжённые плечи и скапливается на кончике вялого языка, отдающего солёностью. — У меня случился рецидив.       Чонхён резко замолкает, обрываясь на полуслове. Пальцы сильнее стискивают телефон, пока Чонгук опирается локтями на колени и зажмуривает веки, продолжая говорить теперь, когда выпустил то, что с начала разговора пылало на обветренных губах. — Я не знаю точно, всё так размыто, но я чувствую… Чувствую, что принимал.       Звенящая тишина по ту сторону трубки сдавливает сердце, что уже не могло найти свой ритм. Не с прошлой ночи. Не со звонка, в который раз убедившего Чонгука в своей трусости. — Чонгук, в январе была бы годовщина твоего отказа.       Голос брата тихий, но подобно волне проносится в сознании и мыльной пеленой подбирается к глазам, скапливаясь в заблестевших уголках.       Чонгук знает. Три года. Он был бы чист три чёртовых года, если бы просто…       Если бы просто остался дома и не лез туда, где в желании спрятаться от себя же напоролся на свою самую гадкую личину.       Уже во второй раз. — Я не помню, что это было. По симптомам похоже на окс, но ты же знаешь… Его редко принимают намеренно, — он вцепляется в торчащую на коленке нить джинсов и сжимает до побеления дрожащих пальцев, перекрывая кровоток. Лицо Чонгука лишается краски под стать побелевшим фалангам, на которых он задерживает свой взмыленный взгляд.       Чонхён втягивает воздух с ощутимым волнением. Младший его за это не винит. Он не знает, как поступил бы на месте брата. Должно быть, сорвался бы к нему и потащил к родителям, а может — и в участок. Только сам он не дастся ни на то, ни на другое.       Не давался тогда, не дастся и сейчас. — С тобой всё в порядке? — спрашивает Чонхён дрогнувшим голосом, подбирая слова. — Д-да, я мало что помню, но… Ничего не было. Кажется, я просто отрубился после того, как...       Чонгук решительно мотает головой, пусть брат и не может его увидеть. Он в который раз пробегается по своему телу, как взглядом, так и мысленно. Вопреки боязни, старается выявить и не находит признаков того, что его ночь прошла не только под приходом. — Ты поклялся мне, — шепчет Чонхён. Его голос теряет первичную лучистость, с которой он начал разговор, и повторяет уже твёрже: — Ты поклялся, что если сорвёшься, хоть ещё один раз, то расскажешь родителям.       Только Чонгук не срывался. Он уверен, он не помнит, но он так чётко уверен, что не срывался сам.       Сорвали. Его сорвали.       И это осознание делает намного хуже. — Хён, пожалуйста, не говори им. — Чонгук…       Юноша заходится всхлипом, зажимая тыльной стороной ладони рот. Рукав толстовки калейдоскопом впитывает слёзы, которые Чонгук смахивает, шмыгая покрасневшим от холода носом и протирая исчерченные мокрыми дорожками щёки. — Я никому не могу сказать, кроме тебя. Я только тебе доверяю. Пожалуйста, хён.       В ответ отчаянно молящим словам раздаётся тишина. Тяжёлая, давящая, она обволакивает учащённо сокращающиеся лёгкие, прежде чем обернувшиеся вокруг них верёвки обрываются с раздавшимся по ту сторону трубки вздохом. Чонгук почти может представить, как Чонхён осуждающе качает головой. — А как же твой… — брат прочищает горло и мешкает, перебирая воспоминания их прошлых разговоров в голове, — ...Тэхён? Ты можешь рассказать ему? — Не могу.       Он разочаруется во мне.       «Это выбор каждого, так ведь?» — Но я… Я нашёл психолога, тут, — нерешительно порывается он и замолкает, пока не слышит вопрошающий, полный подбадривания хмык. — Мы ещё толком не говорили, но я очень хочу. Мне просто... — юноша кусает губы, заламывает брови, — страшно. — Чонгук, но страх… С него же всё и начинается.       Он знает, прекрасно знает это и сам. Помнит, с чего начиналась сковывавшая пальцы тяга, которая побуждала соскребать монетки и купюры с каждого уголка дома, чтобы набрать на очередную дозу. Единственное, что Чонгук ни разу себе не позволил, — это брать деньги из родительского кошелька. Он знал, что в какой-то момент они заметили бы пропажу, и тогда у него уже не было бы шанса это замять. — Я обращусь к нему. Обещаю, хорошо? Только, пожалуйста, не говори родителям, — просит он тихим, дрожащим голосом, в который пытается протолкнуть убеждённость. — Никому, хён. Прошу тебя.       Очередная слеза скапливается в выемке над губами, солью пробираясь в обкусанные ранки и затапливая те пеклом. Чонгук утирает холодящую на морозе влагу с лица и прижимает телефон ближе, будто это заставит Чонхёна поверить ему.       Но в этот раз всё правда по-другому. Чонгук принял не сам, он не сомневается в этом ни на мгновение. Он шёл на тусовку не за этим, пусть и должен был знать, на что может там наткнуться. Чонгук выбрал совершить этот поступок и теперь разгребает последствия своей опрометчивости, которая ещё прошлым вечером казалась прекрасной заменой сброшенному им звонку.       Только у него, очевидно, не выходит. Ни притвориться, что всё в порядке, ни сдержать себя от глупых, губящих его самого выходок. Чонгук делает хуже как себе, так и всем тем, чьи звонки и обеспокоенные сообщения мелькают сейчас на экране телефона, что чутко ловит каждый его всхлип. — Я смогу с этим справиться, — прямо как в прошлый раз. — Если они узнают... Это разобьёт их.       Чонхён долгое мгновение молчит, и даже шаги и звон посуды не нарушают лишённую помех тишину. Если прислушаться, Чонгук может уловить шумное биение своего искровавленного сердца.       Голос брата, раздавшийся на ухо, кажется отдалённым от телефона. Будто он отложил его в сторону и зарылся лицом в ладони, склонившись над экраном с тяжёлым вздохом. — Это уже разбило меня.

***

      чимин [22:13]       не хочешь заглянуть?       я соскучился так-то       по тебе       и твоей роже       чимин [22:27]       игнорщик       надеюсь ты не отвечаешь тк уже спишь       но если я возьму телефон тэ и ты ответишь ему, но не мне       ты не жилец       хосок [23:09]       Гук, не хочешь завтра потренироваться?       я могу зайти за тобой утром и мы вместе отправимся в зал       напиши, как прочитаешь, ок?       тэхён [23:15]       привет, бейба       стой...       я без понятия, как тэхён тебя называет, и мне лень листать       давай тащи свою тушку сюда       с любовью, чимин       ...хоть ты меня и не любишь       тэхён [23:37]       солнце, это я       на самом деле я       [1 вложенное фото]       кражу личных вещей злобными садовыми гномами я не поддерживаю, а вот твой приход сюда — очень даже       если ты спишь, то ничего страшного       но ответь, как проснешься       тэхён [00:16]       и я очень надеюсь, что ты знаешь, что я бы в жизни не назвал тебя бейбой       хосок [09:02]       проснись и пой хх       ну так что насчёт моего предложения?       клянусь, если ты ещё дрыхнешь, я приду и вытолкну тебя из кровати       хосок [11:33]       где ты?       охранник общаги говорит, что ты со вчерашнего вечера не вернулся домой       хосок [11:36]       Чонгук, я переживаю       намджун [11:41]       Чонгук, у тебя всё в порядке?       Хосок пишет, что нигде не может тебя найти       чимин [11:50]       гук, это уже несмешно       если это какой-то прикол, то заканчивай       кошки-мышки остались в школе       и ответь на звонки       хотя бы одного из пяти человек       хосок [11:51]       если ты не ответишь до полудня, я обращусь в полицию       Лиса в реанимации       а теперь и ты провалился сквозь землю       хосок [12:13]       Чонгук, ради всего святого       возьми чёртову трубку!!!       Сообщения мельтешат перед глазами нескончаемым потоком, и каждое слово забивает очередной гвоздь в гроб, который Чонгук сам для себя выкроил. Их лязг оглушает, зачерпывая иссякнувшие на щеках слёзы и накрывая очередной волной вины, которая, кажется, уже вошла у него в привычку. Он не знает, кому ответить первым, пока нервно дожидается своей остановки и выбегает из автобуса, едва не сбивая с ног скопившуюся в дверях толпу подростков.       Ругательства пролетают мимо ушей Чонгука, пока он торопливым шагом направляется в сторону общежития. В животе предательски скручивает, а ещё его рукам очень холодно без перчаток, которые он вчера благополучно забыл у себя в комнате. Всё, на чём он может сосредоточиться, — это стук своих челюстей и паника, передавшаяся Чонгуку от взволнованных его молчаливой пропажей сообщений.       Очередная вибрация уведомления приковывает заострившееся внимание, и когда он выдёргивает телефон из кармана, то лезет в переписку с последним человеком, которому вчера ответил.       чонгук [12:37]       где ты?       я проснулся один в чужой квартире       чем всё вчера закончилось?       Дрожащие руки сжимают потёртый чехол телефона, пока пальцы не с первого раза попадают по буквам. Затаив дыхание, Чонгук перебарывает сковавшую его в морозе позднего декабря дрожь и ждёт ответ.       джехён [12:41]       забудь про тусовку       и сотри нашу переписку       вчера ничего не было — Чонгук!       Громкий оклик отрывает внимание от экрана телефона и приковывает его к фигуре, что спешит к нему от дверей общежития. Чонгук едва успевает убрать телефон в карман куртки, когда влетает в объятия, чуть ли не теряя равновесие от напора, с которым Хосок бросается ему на шею.       Шумный ох паром оседает на плече, на которое он опускает голову, когда старший вцепляется в него и бормочет что-то себе под нос. Чонгук готов поклясться, что различает в отчаянном потоке слов маты, взывания к Богу и обвинения в безответственности, все из которых адресованы ему. — Где ты был? — всё же отстранившийся Хосок обхватывает его плечи и обегает Чонгука горящим пережитым волнением взглядом. — Ты вообще в своём уме так пропадать? Мы думали, что с тобой случилось что-то плохое!       Чонгук вспоминает слова брата, на его пропущенные звонки отреагировавшего так же, и виновато поджимает губы. Замечая это, Хосок выдыхает и сменяет гнев на милость, но из своих рук его не выпускает, волоча несопротивляющегося виновника переполоха в сторону общежития.       Краем уха Чонгук прислушивается к обеспокоенным причитаниям, которые парень вываливает на него, параллельно растирая плечо зажавшегося от стоящего на улице мороза юноши. Вестибюль общежития встречает теплом, и Хосок обменивается парой слов с охранником, который звонит кому-то при виде завалившихся через громоздкую входную дверь парней.       Чонгук не хочет верить, что из-за его мимолётной пропажи реально обратились в полицию, но настороженность Хосока и смеривший его взглядом охранник говорят об обратном. — Тебе ещё предстоит объясниться, — бросает ему старший, когда они проходят через турникет в сторону лифта. — Но пока переоденься и приведи себя в порядок, и поедем к Чимину и Тэхёну.       Чонгук даже не пробует возразить и молчаливо кивает, нажимая на кнопку вызова.       Поездка на машине Хосока проносится как в тумане. Его взгляд цепляется за запотевшее боковое стекло, пока юноша разваливается на переднем сиденье и выкручивает обогреватель на полную. Ладони успели покраснеть от холода, как и щёки с кончиком носа, и он растирает их и кутается в воротник сменённой толстовки. От неё не пахнет перегаром, и хоть это приносит некое облегчение.       Его колено продолжает взволнованно дёргаться под напором скрутивших нутро нервов. Чонгук упорно игнорирует косящиеся на него взгляды Хосока и устремляет глаза на свои сцепленные пальцы, в которых прослеживается дрожь.       Объятия Чимина на самом деле сбивают с ног, и только наработанное годами танцев чувство равновесия помогает не свалиться на пятую точку под набросившимся на Чонгука весом. Юнги маячит в дверях прихожей со сложенными на груди руками, смотря на обнимающихся парней взволнованным, но облегчённым взглядом. Глаза Чонгука заполошно обегают открывающуюся ему с порога гостиную, но не находят любимую тёмную макушку, сообщения от которой не поступали ему с полуночи.       Он не знает, почему ему написали все, кроме Тэхёна. Это окатывает неприятным осадком, который Чонгук силой сбивает в нежелании замыкать себя в комнате без дверей и окон, наедине со своей тревогой. — Отпусти меня, бейба, — хрипит он и умудряется выпутаться из тесных объятий. Чонгук слабо отталкивает Чимина в сторону и вылезает из кроссовок, едва покачиваясь от слишком резкого наклона и попыток разобраться со шнурками. — То есть ты умеешь читать сообщения!       Чимин смеряет его недовольным взглядом, но отстраняется, позволяя пройти в сторону кухни. Мелко трясущиеся ладони выхватывают с полки стакан и тянутся к крану, наливая воды и чуть не выплёскивая её на толстовку, когда Чонгук поспешно подносит стакан к губам. Он уже выпил литр после пробуждения, но ему всё равно мало. Жажда — это всё, что испытывает его вялое тело, но аппетитом в нём даже не пахнет.       Чонгук знает симптомы. Предвкушает тошноту, которая несомненно подступит к горлу, если он не перестанет хлебать так много воды за раз. Только воспротивиться жажде не выходит, и он успокаивается лишь после того, как осушает третий по счёту стакан воды.       В горле застревает вопрос, когда Чонгук покидает кухню и тянется за телефоном в надежде увидеть долгожданное уведомление. Он слишком занят пролистыванием мессенджеров, чтобы обратить внимание на хлопок двери и шаги того самого, от кого сейчас так ждёт вестей.       Любимый одеколон обволакивает и притупляет обострённые до предела чувства. Чонгук осознаёт, в чьих руках оказался, только когда делает вдох и утыкается в тёплую шею, виднеющуюся из-под куртки. Где-то на периферии слышится голос, сбитый и корящий, и он подаётся навстречу Тэхёну и сказанным в его висок словам. — Ты меня до ручки доведёшь.       Тэхён путает пальцы в растрёпанных волосах и прижимает юношу ближе, когда тот цепляется за его куртку и обмякает в родных объятиях. Чонгук и без того держался с трудом, волоча подгибающиеся колени, и моментально оседает и растворяется в обвивших его руках, когда Тэхён опускает их обоих на диван. — Не тебя одного, — раздаётся со стороны и вырывает из сладостной пелены объятий, сведённых до них двоих. — Простите, пожалуйста.       Чонгук трёт глаза рукавом толстовки и обегает виноватым взглядом скопившиеся в гостиной лица. Поглаживающая его поясницу рука служит швартующим якорем в плещущемся на подкорке красноватых глаз океане. Его соль жжёт, стекает по корню языка, но одеколон Тэхёна и его близость убаюкивают и не позволяют просесть в оцепляющем чувстве стыда.       Он так много извиняется. Ему есть, за что, и Чонгук устал повторять, снова и снова, как ему жаль, как он бы хотел отмотать время назад и поступить по-другому. Не волновать, не обижать, не разочаровывать. Это чертовски сложно, но Чонгук старается. Он правда старается и хочет, чтобы ему поверили.       В глубине души он прекрасно понимает, что растерял любые свои шансы на доверие, но это не мешает Чонгуку уверять себя и других в своём отчаянном желании к искуплению. — Я... Я виделся с братом, — бормочет он, опуская глаза туда, где бессознательно подцепил край толстовки. Оправдание залегло в голове ядовитой змеёй, и Чонгук впрыскивает лживый яд в доверительно внимающие ему уши. — Он приезжал в командировку, и мы допоздна гуляли по городу, так что я решил переночевать у него в номере.       Он натягивает рукава толстовки на пальцы, лишь бы спрятать не желающую оставлять его в покое дрожь. Она откликается во всём его теле, но теплота обнимающего его Тэхёна не даёт поддаться трясучке, которую Чонгук не может контролировать. В горло вновь просачивается гадкая сухость и встаёт поперёк глотки терпким комком. Он старательно дышит через нос и прикрывает веки в надежде подавить тошноту, вызванную последствиями ночи и выпитым количеством воды. — Мы засиделись в баре, и я не заметил, как разрядился телефон, и... — пожимая плечами, Чонгук сводит брови к переносице и сильнее кутается в Тэхёна, — вот. Извините, пожалуйста. Я не хотел так вас пугать.       Чимин выдыхает, пробегаясь по нему взглядом перед тем, как всё-таки расслабиться и осесть на другом конце дивана. Юнги устраивается рядом и касается предплечья Чонгука, чтобы ободряюще сжать с маленькой улыбкой. Только Хосок не присоединяется к ним, а беспокойно поджимает губы и вбирает нездорово бледное лицо, которое юноша прячет в шее Тэхёна.       Удаляющиеся в сторону кухни шаги ускользают из внимания, пока Хосок не возвращается и не передаёт что-то Тэхёну. Слишком занятый борьбой с тошнотой, которая никак не хочет проходить, Чонгук противится разорванным объятиям и цепляется за плечи Тэхёна в поисках заземляющей опоры. Кончики виднеющихся из-под рукавов пальцев белеют от напряжения, но он не обращает на это внимания и сосредотачивается на своём дыхании, стараясь сравнять свои вдохи с теми, которые вздымают грудь Тэхёна.       Ладонь поддевает его лицо и мягко отстраняет, чтобы поднести к губам горлышко бутылки. Он даже не спрашивает, что ему предлагают, и послушно делает несколько глотков, довольствуясь распустившейся на нёбе сладостью. Кажется, Хосок достал ему изотоник, который Чонгук осушает маленькими, неторопливыми глотками, чтобы не спровоцировать рвотный рефлекс. — Много пил? — уточняет Тэхён тихим голосом. В нём не слышно осуждения, только волнение и сочувствие состоянию, в котором Чонгук пребывает. У него не выходит скрыть бледность своей кожи, вялые реакции организма и мямлящие на потрескавшихся губах слова.       Младший отзывается пристыженным кивком и причмокивает губами, собирая с них сладковатую жидкость. Зачастую Чонгук таскал изотоники с собой на тренировки, но не раз они помогали ему и с похмельем. Он посылает Хосоку благодарную улыбку и вновь оседает на коленях Тэхёна, чьи руки обвивают укрытую толстовкой талию вслед за сковавшими тело мурашками.       Весь его организм слишком знакомо заторможен. Завязавшийся на периферии разговор укачивает, рассекая соединяющие Чонгука с реальностью нити. Он слышит голоса, даже может связать их с обладателями, но скопившееся в подсознании томление окутывает и обрубает все шансы на связную мысль.       Чонгук возвращается в момент, когда Тэхён под ним звучно хмыкает и откликается на брошенную Чимином фразу, в которой сквозит ускользнувшим напоминанием. — А что там... Что там с Лисой? — спрашивает он хрипящим голосом и прокашливается, находя Хосока загоревшимся обеспокоенностью взглядом. — Ты написал, что с ней что-то случилось.       Чимин и Хосок переглядываются, будто обмениваясь молчаливым разговором, прежде чем вернуть к нему своё внимание. Чонгук ёрзает, чувствуя себя очень неуютно, и растекающийся под кожей дискомфорт совсем не помогает с разразившимся волнением.       Он смутно помнит сообщения про реанимацию и страх Хосока, что с ним могло случиться что-то подобное. Чонгук и сам думал о том, чтобы обратиться в больницу, но тогда ему бы пришлось сдать анализы.       Только они ему не нужны, чтобы понять, что с ним. Единственное, что стало бы открытием, — это названия содержащегося в его организме. То, что несомненно сейчас рассекает вены, повлекло бы вопросы врачей и последствия, которые Чонгуку были совсем не нужны. Больница — последнее место, куда он бы обратился в таком состоянии. — Деканат известил, что она попала в больницу этим утром. Я знаю не сильно больше, чем вы, — бормочет Хосок и нервно убирает с лица растрёпанные волосы. — Коматозное состояние, в лучшем случае, может окончиться в ближайшие дни. А в худшем... — Ты думаешь, что она?..       Чимин обрывается посреди мысли, бросая взгляд на Тэхёна и Чонгука. Совсем не хочется думать о том, куда он хотел эту мысль привести.       Хосок со вздохом качает головой. — Я ничего не хочу думать.       Чонгук вбирает лица друзей взглядом из-под клиньев ресниц и сглатывает, не желая ничего больше, чем осушить ещё одну бутылку изотоника. Он всё не может избавиться от жажды, но и тошнота отступать не хочет никак. Эта неопределённость разрывает его на две части, разломом проходя между полушариями мозга и со скрипом разлепляя натянувшиеся нити воспоминаний.       Каждое из них отравлено спиртом и осознанием, что Чонгук не помнит ничего. Он считал забытье своим другом уже долгое время, но сейчас оно пугает до дрожи губ и вцепившихся в мясо ладоней ногтей.       Покоя не даёт мысль о том, что в случившемся с ним и с девушкой этой ночью есть связь. Как будто подсознание Чонгука знает, в чём дело. Ломко рвущийся внутренний голос выкрикивает ответ, снова и снова, но из раза в раз разбивается об оцепившую память пелену, которую у него не выходит развеять.       Кусочки пазла в его голове сталкиваются друг с другом, со скрежетом накладываются одна на другую, но никак не могут сойтись заострёнными краями.       Чонгук не помнит, виделись ли они вчера. Всё, что бессвязной массой проносится в его голове, — это воспоминание костюмированной вечеринки, на которой они с одногруппницей пересеклись. Её горевшее радостью и жизнью лицо, что так едко контрастировало с осунувшимися чертами увиденной им у танцевального зала девушки, вызывает непонимание и безответную тревожность. — Может, навестить её? — тихо предлагает Чонгук, не зная, чем вызван этот порыв. Быть может, волнением за одногруппницу. Быть может, желанием взглянуть в лицо правде, которая упорно продолжает от него ускользать.       Он больше не знает, скрывается ли она от него или же он убегает и прячется в затаённых углах, учуяв её разоблачающую хватку в своих рассеянных мыслях. — Не стоит, Гук. — Не думаю, что это хорошая идея.       Чимин и Тэхён заговаривают одновременно, донося одну и ту же мысль. Взгляды парней пересекаются, взволнованный с напряжённым, и они оба порывисто отводят глаза.       Юнги и Хосок выглядят так же встревоженно и неуютно, и всё это начинает давить на нервы. Чонгука всё ещё мутит, и он не может разбираться с этим не на трезвую голову. — Я отойду.       Тэхён выпускает его, когда Чонгук порывисто слезает с его бёдер и обменивается натянутой улыбкой с проводившими его взглядом друзьями, прежде чем скрыться в коридоре. Он старается держать свой шаг неспешным, но стоит за спиной с тихим щелчком закрыться двери ванной, как Чонгук порывается к раковине и выкручивает кран.       Пальцы давят на корень языка, когда тошнота не приходит сама, застревая посреди горла. Чонгук жмурит увлажнившиеся веки и проталкивает пальцы глубже, успевая убрать их за мгновение до того, как содержимое желудка покидает его и всплесками ударяется о застоявшуюся в унитазе воду.       Отвратный привкус желчи обжигает глотку и чувствительную полость рта, когда Чонгук оседает подле туалета и прислоняется лбом к холодному фарфору. Ноги слабеют, как и всё тело, и он шумно выдыхает и убирает волосы с лица, прокашливаясь сквозь шум бьющейся о поддон раковины воды. Чонгук тянется к рулону туалетной бумаги и протирает губы, стараясь не смотреть на остатки рвоты и поспешно смывая те дрожащим нажатием.       Ему тошно от себя, потому что он поклялся, что никогда больше не доведёт себя до такого. Только Чонгуку правда становится легче. На его солнечное сплетение больше не давит ком, и он может дышать полной грудью, заходясь мимолётным кашлем, прежде чем подняться с пола ванной.       Перешедшая ему в собственность ещё в первую ночёвку зубная щётка и ополаскиватель спасают от привкуса рвоты. Чонгук тщательно протирает стенки унитаза и распыляет освежитель, чтобы замести следы. Конечно, он мог бы оправдаться выпитым алкоголем, но ему не хочется беспокоить друзей и Тэхёна своим похмельем ещё сильней.       Чонгук и без того даёт им слишком много поводов. Если это возможно, он укроет каждый из них, только бы не видеть лишний раз волнение и разочарование в дорогих ему глазах.       Друзья уже толпятся в дверях, когда он покидает ванную комнату и тихонько закрывает за собой дверь. Тэхён встречает его в коридоре, оборачиваясь и привлекая Чонгука к себе за талию. Тот уворачивается от поцелуя, опуская голову на плечо парня, чтобы старший не уловил привкус зубной пасты — это вызвало бы вопросы.       Чонгук чувствует себя на минном поле, которое сам же и выкопал. — Приляжем?       Мягко окликнувший голос Тэхёна вырывает из полудрёмы, в которую склонили сборы Хосока. Перед уходом тот привлёк Чонгука в объятия, стиснув плечи особенно сильно, словно в попытке удержать друга единым. Эта мысль болезненно кольнула в сердце, пока Чонгук не выпутался из рук Хосока и не попрощался с ним в дверях.       Он согласно мычит на заманчивое предложение, переплетая их с Тэхёном пальцы, когда парень утягивает его в сторону своей спальни. Чонгук не чувствует ни капли сонливости, несмотря на усталость и вялость, но не отказывается забраться с Тэхёном под одеяло и вытолкнуть из-под прикрытых век гнусавые мысли.       Чимин и Юнги остаются в гостиной, но их голоса приглушаются дверью, которую Тэхён закрывает, пока Чонгук семенит к кровати и плюхается на неё звёздочкой. У старшего это вызывает улыбку, что не сходит с лица, пока Тэхён не переодевается в домашнее и не включает ночник, прежде чем забраться на другую сторону постели.       Выпутавшись из уличной одежды, Чонгук присоединяется к нему и пробирается в объятия, которые тут же его принимают, укутывая в тепло обвивших талию и плечи рук. Клокотавшая под рёбрами с пробуждения тревога постепенно унимается, покидая Чонгука с поцелуем, который он оставляет на оголившейся майкой шее. Его сердцебиение перенимает размеренный пульс под губами, и он разморено закрывает глаза и подаётся навстречу обволакивающему теплу.       Совсем не хочется думать ни о чём, что не касается уютной постели и обоюдных объятий. Чонгук силой прогоняет все гнетущие мысли из головы и улыбается, когда пальцы путаются в его волосах и приятно массируют, вынуждая тело растечься по простыне. — Чонгук?       Хмуря брови, он ближе подаётся к Тэхёну и перекидывает через него бедро с отзывчивым хмыком. В тихо раздавшемся на ушко голосе слышна серьёзность, идущая вразрез с окутавшей их затаённостью, но Чонгук не реагирует на неё, пока старший не продолжает: — Ты ничего не хочешь сказать?       Тэхён продолжает перебирать его волосы, даже когда юноша напрягается и устремляет взгляд туда, где переплелись под одеялом их тела.       Давай, это же твой шанс, проносится в голове голосом, который помогал Чонгуку выкарабкиваться из бесчисленных передряг. Только тот, что его в них затаскивал, оказывается громче. Пробирается на кончик языка и слетает лишённым показательной неуверенности голосом. — Только то, как люблю тебя.       Он сильнее кутается в Тэхёна, оставляя поцелуй поверх проступающих ключиц. Загнанное сердце бьётся быстрее вновь, но волнение отпускает, стоит Тэхёну затяжное мгновение спустя выдохнуть и прижать его ближе. — Я тебя тоже, солнце, — теряется в волосах Чонгука, оседая на губах мимолётной улыбкой.       Пусть время на часах едва перевалило за два, младший поддаётся изнеможению и выпадает из реальности, прислушиваясь к размеренному дыханию где-то на ушко. Покидать кровать не хочется совсем, как и возвращаться в общежитие, потому что высок шанс пересечься с Джехёном. Они с Хосоком не застали его, когда наведались за вещами, но тревога захватывает мысли от перспективы того, что они увидятся.       С одной стороны, Чонгук всё-таки хочет выпытать у парня, что прошло вчерашней ночью. С другой — сообщения в их переписке, которую он стёр после слов соседа, безумно напрягают и возжигают желание оставить весь смутный вечер позади.       Чонгук выбирает второе и уже хочет было уточнить у Тэхёна, можно ли ему остаться на ночь, по крайней мере — сегодня, как в комнату проливается свет, заслонённый знакомым силуэтом. — Тэхён, можно тебя?       Чимин остаётся в дверях, пока отозвавшийся парень отпускает Чонгука и поднимается на постели. Чонгук с Чимином переглядываются, и старший задирает уголки губ в улыбке, которая не передаётся его глазам. Не зацикливаясь на этом, Чонгук закутывается в одеяло и опускает голову на подушку, которая не кажется и вполовину такой же удобной, как грудь Тэхёна.       Парни исчезают в дверях, обменявшись чем-то тихими голосами, неразличимыми под пеленой натянутого по макушку одеяла. Чонгук не хочет думать о том, зачем Чимин отозвал Тэхёна, ведь это не его дело. Он даже забывает про заглянувшего друга, пока дверь за его спиной опять не скрипит и плеча не касается знакомая рука. — Я отлучусь на пару часов, — говорит присевший на край матраса Тэхён, находя его рассеянные глаза, когда младший оборачивается на голос. Он обегает его взглядом, который становится мягче по мере того, как Тэхён задерживается на оставленной наволочкой поверх щеки складке и кажущихся мягче обычно растрёпанных волосах. — Хочешь остаться тут?       Вырывать Чонгука из теплоты постели не хочется совсем, не когда он кажется таким разморенным и успокоенным. Глаза юноши моментально загораются на ласково промолвленную просьбу. Он приподнимается на локтях, скидывая одеяло с плеч, и закусывает губу. — Да... Тэ? — пальцы обвивают запястье Тэхёна, когда тот отстраняется и хочет подхватить скинутые им вещи. Тэхён переводит на него ожидающий взгляд, слегка подняв бровь. Чонгук тихонько сглатывает и прокашливается, отводя глаза. — Можно я переночую с тобой?       Тэхён поворачивает руку и переплетает их пальцы. — Конечно. Можешь остаться на все выходные.       Радостный взгляд взлетает к его лицу, когда Чонгук перестаёт кусать внутреннюю сторону щеки в разразившемся волнении и расплывается в улыбке. Он хотел остаться на ночь и решить, что делать, завтрашним утром. Предложение Тэхёна искушает и сметает все альтернативы, побуждая согласиться торопливым кивком. — Спасибо.       Ответом ему служит зеркальная улыбка, прежде чем Тэхён поддевает его подбородок и привлекает для поцелуя. Чонгук подаётся навстречу, вцепляясь в плечи парня, но так же скоропостижно оседает на подушках, когда старший напоследок чмокает его и отстраняется.       Приглушённый хлопок входной двери оставляет квартиру в полной тишине. Удивительно, но она не давит и не вынуждает опасливо поджать плечи. Чонгук смакует осевшее на оставшихся с ним наедине стенах спокойствие и кутается в одеяло, насильно зажмуривая веки.       Навалившаяся с пробуждения усталость в упор не хочет перетекать в сон, как бы он ни старался. Чонгук знает, что нарушения сна — это нормально, но находиться в зависшем лимбо между помутнённым рассудком и настоящим не нравится совсем. Слишком знакомое чувство, которое Чонгук не хотел больше испытывать никогда.       То, что он вновь столкнулся с его гнусными путами, тёмным вороном оседает на подкорке и клюёт мысли, отравляя каждую из них своим послевкусием.       Чонгук не может уснуть вопреки усиленным попыткам, прислушиваясь к кажущемуся особенно громким биению своего сердца. Он продолжает ворочаться и вздрагивает каждый раз, когда за окном особенно шумно проносится машина. В одиночестве Чонгука снова накрывает странное чувство неуюта, от которого он попытался укрыться прошлой ночью и напоролся на те же грабли, которые так старательно держал под замком три последних года. Это стоило ему отката в самое начало, то время, когда Чонгук не принадлежал самому себе. Только ядовитому голосу в своей голове, требовавшему идти на поводу у ломки, и просящемуся в некогда любимые руки сердцу, которое те обесточили, пережав охмурённые первой любовью артерии жестокой хваткой.       Потемневшее небо бросается во внимание, когда Чонгук переворачивается на бок, потратив какое-то время на разглядывание стены. Ему казалось, что в бессвязных раздумьях прошло не больше пары минут, но когда он берёт в руки телефон, то поражённо замечает, что время перевалило за четыре часа.       Пролистывая переписки, Чонгук задерживается взглядом на контакте Джехёна, к которому больше не привязано ни одно сообщение. Если бы не показательно знакомое состояние, он бы усомнился, что провёл эту ночь не в своей постели и даже не у Тэхёна. Ни одного доказательства не осталось в телефоне, и когда Чонгук с задержанным дыханием лезет в фотоплёнку, то не находит там ничего. Ни единого снимка или видео, которые могли быть запечатлены им после полуночи.       В сердце мимолётно отлегает, но пламя волнения разгорается пуще, когда Чонгук цепляется взглядом за свою фотоплёнку, пестрящую разве что конспектами одногруппников и немногочисленными снимками природы или же присланными семьёй фотографиями. Ни одного селфи, ни единого фото, на котором Чонгук мог бы взглянуть на себя.       Их нет на его телефоне, нет в облачном диске. Единственные фотографии, которые он припоминает, это присланные им Тэхёну, и то — на поводу окатившего его возбуждения и желания привлечь внимание. Тэхён тогда вёл себя отстранённо, едва отвечал на сообщения, и влюбившийся мозг Чонгука не придумал лучшей идеи, чем спровоцировать долгожданный ответ.       Сейчас он вспоминает об этом с ощутимой тревогой. Он доверяет Тэхёну, но жалеет о быстротечной раскованности, которая возвращается к нему отголосками хрупких воспоминаний. Пальцы сами лезут в переписку с парнем и открывают вложения, находя среди присланных Тэхёном фотографий те самые, которые на поводу у вожделения когда-то отправил Чонгук.       Он закрывает переписку до того, как может нажать на кнопку и удалить вложения. Долгое мгновение юноша смотрит на экран телефона, в полумраке спальни тревожащий глаза, и прислушивается к страху, который не выходит подавить, несмотря на осознание, что Тэхён никогда бы не использовал их переписку против него.       Он прислал свои фото Чонгуку в ответ и отозвался ещё более звучным восторгом, так что у него нет повода переживать. Чонгуку пора перебраться через свою боязнь камеры и такого доверия, но сделать это так тяжело, что даже ласковая любовь, которую к нему проявляют в отношениях, едва ли может её перекрыть.       Взгляд натыкается на звонки. Утренний разговор с братом мелькает в верхушке, пока дальше струится дюжина пропущенных от остальных. Чонгук виновато хмурит брови, замирая пальцем на номере, который вчера сбросил, прежде чем принять решение, от которого звонок должен был его отвадить.       Настороженным взглядом он заглядывает во все уголки квартиры, когда выбирается из спальни Тэхёна проверить, точно ли никого не осталось дома. Тэхён не уточнил, куда отлучился, но вместе с Чимином и Юнги покинул квартиру, в чём Чонгук убеждается, когда проскальзывает обратно в спальню со стаканом воды. Аппетит всё ещё не приходит, навряд ли напомнит о себе в ближайшие сутки, пусть он и опустошил желудок пару часов тому назад. Чонгук отставляет стакан воды на прикроватную тумбочку и залезает обратно под одеяло, прижимая колени к груди и цепляясь за телефон, пока из динамика раздаются размеренные гудки.       Дополнительный код заученного номера перенаправляет мимо оператора сразу к специалисту, лишая ступени, на которой он мог бы соскочить. Чонгук и не намеревается, поджимая губя в твёрдом намерении довести дело до конца, как бы страшно ему на самом деле ни было. Уж лучше он выговорится незнакомцу, озвучив то, что держал близко к сердцу, ревностно никого не подпуская, долгие годы, чем в попытке скрыться от себя вновь склонится к такой ошибке, которую совершил прошлым вечером. — Добрый вечер?       Спокойный голос раздаётся по ту сторону телефона, привлекая к себе внимание бездумно пялившихся на одеяло глаз. — Д-да, добрый, — откликается встрепенувшийся Чонгук и прочищает горло, взволнованно улыбаясь будто в извинении, пусть его и не могут увидеть. — Это Чону, я звонил Вам... тебе, вчера.       Чонгук намеренно говорит тише, почти шёпотом. Ему кажется, что скажи он слово в полный голос или даже близко к нему, как надломится и осколками разлетится по серости простыни. Голос хрипит, но это и хорошо, поскольку так Сокджин не сможет узнать его — по крайней мере, без должного усилия.       Навряд ли ты пересечёшься с ним в реальной жизни, подбивает подсознание, но Чонгук отметает эту мысль. Его паранойя не даёт ему свыкнуться с тем фактом, что Тэхён с братом в ужасных, несуществующих отношениях и вероятность их встречи за пределами приёма отрицательна. — Да, привет, — Сокджин звучит уже живее, чем когда только взял трубку, и это подкупает. Несложно представить его за рабочим столом, или, может, он проводит приёмы дистанционно... Чонгук запутывается в этих ненужных мыслях и вздрагивает, когда слышит обращённый к нему вопрос, который мужчина повторяет, когда он смущённо извиняется за то, что прослушал: — Я спросил, как ты. — Хорошо, — он нервно жуёт губу, чувствуя себя неловко. Чонгук вчера повесил трубку и наверняка потратил чужое время. На кончике языка скапливается извинение до того, как он может себя остановить: — Прости, пожалуйста, что вчера просто взял и сбросил звонок. Я просто... — Испугался? — учтиво подсказывает Сокджин. Он не звучит осуждающе. Наоборот, его голос эфемерно подталкивает к ответу, будто тянет за невидимо натянутые в душе струны и влечёт отозваться на своё уточнение.       Чонгук сильнее кутается в одеяло и оседает на подушках, вжимаясь щекой в матрас. — Да, — он кивает в одиночестве спальни и тянет уголок губ в досадной улыбке, — испугался. — Чего именно?       Этот вопрос заводит в тупик, чьи стены Чонгук уже знает даже наощупь. Он хмурит брови, задумываясь над ответом. Вариантов бесчисленное множество, и перебирать их кажется тратой времени и сумасшествием.       Сглатывая, он тянется к тумбочке и отпивает немного воды, чтобы смочить пересохшее горло, прежде чем вновь прижать к уху телефон. — Заговорить. Не с тобой, дело не конкретно в тебе, — порывисто уточняет он, надеясь, что мужчина не воспримет это на личный счёт. Он чувствует себя идиотом за то, что испытывает нужду извиняться за каждый свой шаг и слово, но это происходит само собой. — Я просто... У меня проблемы с доверием. — Может, тебе было бы легче поговорить в жизни, не по телефону? — предполагает Сокджин. — Некоторым проще видеть перед собой человека, с которым они говорят. Картинка вызывает больше доверия, нежели звук. — Нет, мне комфортнее так, — тут же откликается Чонгук, бессознательно наматывая торчащую из одеяла нитку на палец. — Я просто даже не знаю, с чего начать… Что говорить, как говорить, как всё это работает. Я никогда раньше этого не делал.       Мужчина отзывается тихим понимающим хмыком, от которого становится капельку легче. Намотанная на палец нить перекрывает кровоток, но Чонгук не замечает этого, прислушиваясь к голосу по ту сторону звонка и к своему участившемуся дыханию, которое он старается выровнять. — Все с чего-то начинают, и я рад, что ты всё-таки решился. Нет никакого мануала о том, как вести себя у психолога, знаешь, — с мягким смешком добавляет он, вызывая улыбку и у Чонгука. Он ощутимо расслабляется после этих слов, откидываясь на подушке и переставая так сильно сжимать телефон. — Как насчет того, чтобы выбрать что-то наименее пугающее и оттолкнуться оттуда? Мы можем поговорить и о твоем дне, если тебе так будет комфортнее, и попробуем в следующий раз?       Нет, Чонгук устал прятаться и откладывать на следующий раз, который никак не наступал.       Сокджин прав — здесь и правда нет никакого мануала. Нет пошаговой инструкции о том, как прижечь все свои боли и выдрать их с корнем, оставив за собой только светлое, мягкое и пушистое на месте разъедавшего годами горя. Он может попытаться и сделать навстречу маленький шаг, решив, что делать дальше, уже оттуда. Чонгук слишком долго пятился, чтобы понять, что это не работает.       Он обязан попробовать. Обязан как себе, так и клятве, которую дал брату три года назад и которую повторил сегодня, когда признался в чём-то, что не надеялся произнести вновь больше никогда. — Я уже… уже несколько лет я боюсь показывать себя, — заговаривает Чонгук до того, как может сдержать неуверенно поданный голос. — На камере, в особенности. Кое-что случилось пару лет назад, и теперь я не могу выкладывать себя и не разрешаю никому снимать меня. — Ты не фотографируешься даже для себя? Или боишься именно публиковаться где-либо?       Сокджин уточняет спокойно, с умеренной заинтересованностью. В его вопросах не чувствуется давления, которое Чонгук боялся встретить, стоило ему только подумать о том, чтобы поговорить с кем-то. Даже старший брат и то давил, но этому причиной был искренний страх и переживание. В разговоре сейчас не замешан личный фактор, их не связывает буквально ничего за пределами этого разговора, и от этого Чонгуку немножечко легче. — В целом. От одного осознания, что на меня наведена камера, меня просто корёжит, — отзывается он совсем уж тихо, устремляя взгляд на свои колени. Его пальцы касаются распустившейся на предплечье татуировки, выполненной по эскизу Тэхёна. Это приносит странное успокоение, но Чонгуку оно сейчас пригодится в любом виде. — Единственное, что я могу стерпеть, — это фото для родителей, которые я отправляю только им… Но ничего такого, что храню для себя или могу куда-то выложить. — Ты боишься, что кто-то может использовать их в корыстных целях? — Уже использовали.       Сокджин хмыкает, но не отвечает. Чонгук делает глубокий вдох, пустым взглядом смотря на расцветший на предплечье цветок, и чувствует, как пробравшаяся было вверх по запястьям тревога сменяется рвением. — Я состоял в отношениях, в старшей школе. И… — он ломко обрывается и сглатывает, примеряясь, готов ли открыть эту свою сторону. Чонгук не знает, как мужчина отнесётся к тому, что он сошлётся на своего бывшего парня, а не девушку. — Этот человек... Он предал моё доверие. Там было много всего, я даже не готов разгребать всё за один раз, может, как-нибудь позже… Но он воспользовался моим доверием и выставил меня очень уязвимым. Использовал против меня то, что я не был до конца готов показывать даже ему.       Те видео и фото всё ещё гуляют где-то в сети. Чонгуку слишком страшно лезть и искать там, где он раньше на них натыкался.       Это гложет, потроша изнутри осознанием, что его доверительные чувства могли быть так подло и грязно использованы против него. Чонгук предпочитал не думать об этом, как не думал и о многом другом, но произнести это признание вслух почти что искупляет тот страх, что скопился под рёбрами в желании выдавить из себя омрачённые воспоминаниями слова. — Вы с этим человеком ещё пересекаетесь? — спрашивает Сокджин, вторя его тихому голосу, но уже без оттенка отчаянного рвения, что попеременно прорывается сквозь оробелую дрожь.       Чонгук мотает головой до того, как вспоминает, что они говорят по телефону. — Нет, мы разошлись несколько лет назад. С тех пор я ни разу его не видел. Кое-что случилось, и он перестал выходить на связь, так что...       Но страх всё ещё со мной. Ему не нужно произносить это вслух. — Как насчет этого… Попробуй снять себя за чем-то бытовым. Думай об этом как о способе взглянуть на себя со стороны, только для твоих глаз. Никто другой этого не увидит, — поясняет Сокджин, подбивая к согласию размеренностью своего предложения. — Например, за учебой, за хобби. Ты же из танцевального департамента. Можешь записать, как танцуешь?       Чонгук косится на телефон в своей руке и закусывает губу с неуверенным хмыком. — Могу попробовать…       Он и так позволял снимать себя во время групповых танцев на шоукейсах и для родителей. Это не звучит так страшно, как попадаться в объектив для бессмысленных публикаций или тех, что очернены корыстным намёком. Чонгук сможет отвлечься на музыку и танцы, не концертируясь так сильно на съёмке.       Голос Сокджина вырывает из начавших было зацикливаться мыслей и возвращает к разговору. Чонгук чувствует себя странно: будто ему хочется и улыбнуться, рассыпавшись в благодарностях, и позволить жжению слезами пробраться на глаза и перелиться следом за сорвавшимися с его губ признаниями.       Он чувствует себя легче, чем за очень долгое время. Пусть он ничего ещё толком не сделал, от осознания, что кто-то другой, помимо него, теперь знает, затапливает раскрасившие его жизнь серым краски намёком на цвет.       Слишком рано ещё зарекаться о переливании пёстрой радуги, но Чонгук чувствует, что стал на шаг ближе к тому, чтобы сдёрнуть чёрное полотно со своей хлипко залатанной притворством души.        — Чону, помни, пожалуйста. Бояться — нормально. У страха нет срока годности, так что не дави на себя. Если тебе не хочется говорить о чём-либо, ты можешь дать об этом знать. Но я бы хотел дать тебе возможность открыться. Для этого я и здесь. — Д-да, хорошо! — отзывается он слишком порывисто и высоко и тут же смущается, занижая свой голос.       Сокджин никак на это не реагирует, по крайней мере — не словами. — Как насчет того же времени, через неделю? — предлагает он.       Чонгуку даже не нужно задумываться, чтобы ответить. — Да, давайте... Давай. Я позвоню. — Ты знаешь кодовый номер.       Чонгук едва сдерживает смешок. Да, он знает его наизусть. — Спасибо, правда, — тихо отзывается он и жмурится, утыкаясь лбом в подушку. Он не знает, за что благодарит, но уместить это в себе не может, продолжая до того, как Сокджин может его остановить: — И… я попробую. Записать себя на видео.       Почему-то ему кажется, что, будь они на личном приёме, он бы увидел мелькнувшую в глазах мужчины улыбку. — Давай. До скорой встречи, Чону. — Хорошего вечера.       Когда Чонгук кладёт трубку, его рука совсем не дрожит. Он смотрит на неё долгое мгновение, пытаясь и проваливаясь в своём желании выявить хоть намёк на наручниками сковавший запястья страх.       Это приятное чувство. Почти такое же приятное, как и тепло, что затапливает по кончики пальцев, когда Чонгук открывает переписку с Тэхёном вслед за засевшим вверху экрана уведомлением.       тэхён [17:12]       солнце, скоро буду       и не один, а с бобой       надеюсь, ты любишь солёную карамель       чонгук [17:15]       люблю       но тебя люблю больше       тэхён [17:16]       ну всё       готовься быть зацелованным, как только я перешагну порог       Сообщения вызывают у него такую яркую улыбку, что Чонгук порывается к камере до того, как может явственно осознать, что делает. Он переключает её на задний режим и сильнее кутается в одеяло. Так, что из-под него виднеются разве что кончики носков, которые запечатлеет затемнённая, но очень уютная фотография.       чонгук [17:16]       [1 вложенное фото]       ты знаешь, где меня найти       Чонгук нажимает на кнопку и отсылает сообщение, прежде чем может сдержать себя. Он улыбается сильнее, когда в ответ ему приходит фото Тэхёна с чаем с солёной карамелью в руке.       тэхён [17:17]       тебе от меня не спрятаться       Струны в сердце перекликаются теплящимся осознанием, которое Чонгук запоздало впускает в свою душу.       Ему больше и не хочется пытаться.