Наступи на меня

Собрать всю группу, пусть даже и на тусовку, — сложно: у всех то дела, то вечно рожающие кошки, то парад планет или неправильное положение звёзд. В их группе двадцать четыре человека, но на даче ребят в два раза меньше. Антон хихикает, мысленно говоря спасибо непришедшим за то, что спальных мест точно хватит на всех и не придётся ни с кем ютиться на узком диванчике, где и для одного места мало. В гостиной на первом этаже все усаживаются в круг, выставляя перед собой несколько пока что пустых рюмок. Антону не очень нравится идея играть в «правду или действие» или в «я никогда не», но идти против коллектива не хочется, потому что пьяному убеждать таких же пьяных — занятие немного неблагодарное. Договариваются пить каждый раз, когда кто-то отказывается от вопроса или действия, и Шастун мысленно обещает себе выполнить любое задание, лишь бы не опрокидывать в себя стопку водки без закуски или запивона, иначе начнёт творить глупости под градусом, которые потом обязательно станут мемом всей группы до самого выпуска из университета. Даже почти в зюзю пьяным Антон чувствует, как одуряюще пахнет сидящий рядом Арсений. Тот Арсений Попов, который, кажется, так и хочет довести Шастуна до инфаркта или смерти от перевозбуждения, потому что с самого первого сентября Антон пускает на него слюни. Немного неловко это признавать, но Шастун любил Арсения не целиком. Нет, не в том плане, что его заводит только внешность, а на внутренний мир класть хотелось! Арсений замечательный во всех смыслах и отношениях, но его ноги — полный крышесносный пиздец. Антон на них смотреть не может без перманентного желания закрыть глаза и убежать как можно дальше, но потом обычно рациональное зерно в рассуждениях берёт верх, и Шастун решает не лишать себя удовольствия и остаётся на месте, никуда не срываясь, и смотрит. Смотрит-смотрит-смотрит, чуть ли не в открытую слюни пускает, стоит только Арсению и его бесконечным, километровым ногам появиться где-то поблизости. Легче всего Антону приходится, когда у них лекции или семинары. Там мышцы Попова скрыты слоем плотной ткани, которая выгодно подчёркивает изгибы бёдер и округлость ягодиц. Конечно, это тоже то ещё зрелище, но явно не сравнится с тем, как выглядит Арсений на физкультуре. Пока сентябрь был щедр на солнечную погоду и тепло, Попов ходил в своих излюбленных шортах, которые мало того, что прикрывали практически ничего из того, на что мог восторженно смотреть, так ещё и задирались во время наклонов, заставляя Антона тонуть в похотливых мыслях и собственном возбуждении. Лучшее (за то, как долго у Шастуна получалось кончать от одних лишь мыслей об этом моменте) и одновременно худшее (за то, что у Антона не было возможности хоть как-то повзаимодействовать с объектом своего вожделения) воспоминание — длинные белые носки на ногах Арсения. У Антона от того вида в голове что-то щёлкнуло и, вероятно, так и не вернулось в прежнее состояние. В тот момент спасли только свободные спортивные штаны, за которыми удалось скрыть стояк. И стоило только Шастуну спокойно выдохнуть и порадоваться тому, что бесконечно долгая — на деле полуторачасовая — пытка закончилась, как вагонетка его жизни взлетела на новый виток американских горок: Антона, только вошедшего в мужскую раздевалку, встретил сидящий на скамье Арсений. И хуй бы с ним, сиди он просто так! Попов элегантно стягивал с себя те белые высокие носки, будто специально делал это медленно, сантиметр за сантиметром оголяя кожу. — Блять, телефон забыл на стадионе! — выпалил тогда Шастун. Антон ещё долго не мог отойти от произошедшего. Ему казалось и кажется до сих пор, что Арсений тогда понял всё, что только было возможно. Даже если и не понял, то начал догадываться о чём-то точно — а как иначе реагировать на то, когда своим стягиванием носков смог смутить взрослого парня? С тех пор Антон предпочитает не посещать физкультуру, дабы случайно не обкончаться прямо на стадионе или в раздевалке. Только если Антон не идёт на встречу с ногами Арсения Попова, то они сами к нему придут. Точнее, подсядут. И случайно будут закинуты на его собственные колени. — Не мешает? — спрашивает Арсений. — Затекли просто. — Нет, — Антон собирает все свои силы в ментальный кулак, — всё нормально. — Ну и отлично. Право выбирать правду или же действие доходит до Арсения. Тот выбирает действие практически сразу, и Оксана хихикает и убегает в другую комнату, где все оставили сумки-рюкзаки. Антон хочет под землю провалиться прямо на этом месте, когда девушка возвращается с нежно-розовыми гольфами в руках. — Надевай, — Оксана передаёт Арсению прямо в руки орудие пыток двадцать первого века по версии Антона Шастуна. — Я же тебе их растяну, потом носить не сможешь, — то ли отнекивается, то ли кокетничает Арсений. — Если понравятся, так уж и быть, можешь оставить себе! Арсений поднимается с пола и под всеобщее улюлюканье выходит из комнаты. Антон даже представлять не хочет, в каком виде тот вернётся в гостиную, потому что член в штанах уже решил напомнить о том, что Шастун, между прочим, в самом расцвете сил. Пусть возбуждение совсем легкое, граничащее с предвкушением и интересом, но все равно заставляет Антона почувствовать, как собственные щёки заливаются предательским розовым цветом под стать гольфам Оксаны. Антон сидит спиной ко входу в гостиную, поэтому в первые секунды даже не понимает, почему все начинают свистеть. Стоит только обернуться, как желание убежать из этого дома как можно быстрее уже царапает потолок. Арсений сменил свои джинсы на пижамные шорты и натянул гольфы, что уже на голову Шастуна влияет пиздец как сильно. И если бы ограничилось только этим, может быть, Антон бы справился со своими внутренними чертями, но не когда Арсений начинает дефилировать, показывая всем собравшимся лучшую походку от бедра в их жизни. — Арсений, — Оксана смахивает воображаемую слезу, — я начинаю комплексовать. Почему мои гольфы на тебе смотрятся в сто раз лучше? Антон, естественно, не знает, как смотрятся эти гольфы на Оксане, но уверен, что на Арсении всё выглядит намного лучше. Или возбуждающе. Или и то, и то. Мысли путаются в один большой клубок под названием «влюблённость», а потом этот клубок из головы Антона своими лапками — задними, разумеется, — угоняет один большой кот по имени Арсений Попов, но это только на словах. На деле он лишь возвращается на своё место и вытягивает свои длинные ноги, обтянутые розовой тканью, в центр импровизированного круга. Антон облизывает взглядом то, как эстетично и сексуально сейчас выглядит причина его бессонницы. — Антон, ты вообще с нами? — из транса Шастуна вырывает голос Попова. — Правда или действие? — Правду давайте, я не готов к чулкам! — Антон пытается отшутиться, но выходит крайне провально. — Окей, правду так правду. Только честно: на что ты дрочил последний раз? — На порнушку с двумя классными рыжими девчонками, — кто-то вообще, блять, отвечает на такие вопросы честно? Если даже такие люди есть, то Антон точно не из их числа. Последняя его дрочка была в общажном душе поздно ночью, и случилась она совершенно внезапно. Пусть Шастуну достаточно легко было приспособиться к жизни в общежитии, но привыкнуть к общему душу никак не получалось, поэтому он предпочитал (и предпочитает до сих пор) ходить мыться только поздно-поздно ночью, когда шанс столкнуться с кем-то из соседей по блоку сводится к минимуму. Антону везло, и он никогда ни с кем не сталкивался писька к письке; но всё имеет свойство заканчиваться. Встретить в предбаннике только что вышедшего из душа Арсения было крайне неожиданным событием. В голове Шастуна сразу всплыло тиктоковское «как неожиданно и приятно», и чёрт бы побрал последнее слово из этого мема. Нет, насчёт степени приятности увиденного никто не спорил, но ситуация вышла до боли комичной: Арсений, завязавший на бёдрах полотенце, и Антон, у которого от этой картины глаза на лоб полезли. — Какая интересная встреча! — смеялся Арсений. — Да, весьма, — кое-как промямлил Антон и поспешил скрыться в душевой. Уже под струями воды Шастун старался как можно чётче воспроизвести в своей голове недавний вид. Если прежде в поле зрения Антона были только лодыжки, голени и бёдра, то с того момента к ним прибавились ещё и красивые ступни. Пусть рассмотреть их полностью помешали резиновые тапки, но Антону хватило увиденного, чтобы подрочить прямо там, в общажном душе, и вернуться в комнату удовлетворённым во всех смыслах. — Ладно, принято, — отмахивается Арсений. — Теперь ты задавай. Играется скучно. Никто не отказывается от заданий, следовательно, никто не пьёт и не творит хуйню под градусом. От этого даже немного обидно — Антон что, пришёл слушать чужие рассуждения о жизни и отвечать на философские вопросы? Ещё и ноги Арсения в розовых гольфах постоянно маячат рядом, благо что тот снова не решает закинуть их на Антона, иначе точно случился бы какой-нибудь конфуз с внезапной эрекцией, которую вряд ли получилось бы оправдать подростковым буйством гормонов. — Ой, идите вы в баню со своим пиздежом о жизни! — Антон кое-как поднимается со своего места, разминает затёкшие ноги. — Точнее, я в баню пойду. Зря топили, что ли? — Ничего нового, блять, Антон сваливает первым, — передразнивает кто-то из ребят. — Я хотя бы моюсь, — парирует Шастун. — Подтверждаю! — встревает Арсений. — Вместе моетесь? — ехидно спрашивает Дима. — А что поделать, Поз, — Антон пожимает плечами, — тяжёлые будни мужского общежития. Господи, кто его, Шастуна, за язык тянет в моменты, когда лучше промолчать? Мысли о том, что надо было сказать по-другому, преследуют Антона весь путь от домика до бани. В голове полный бедлам: все ещё немного кроет от выпитого алкоголя, перед глазами картинки ног Арсения, а где-то на задворках сознания Антон уже вовсю наслаждается тем, как стопы Попова скользят по его груди, поднимаются выше и пальцами упираются в губы. Внутри приятно жарко. Шастун отчасти радуется тому, что вряд ли кто-то кроме него решится посетить баню, потому что терпеть клубок мыслей, каждая из которых змеёй ползёт по сознанию, таща за собой вагон и маленькую тележку красочных образов и фантомных ощущений, невозможно. И каждая, каждая, пресвятая дева Мария, связана с ногами Арсения. Антон чувствует себя героем из сериала по «НТВ», который приходит в баню подумать о жизни, только вот перед Шастуном не стоит никакого жизненно важного выбора — у Шастуна просто стоит. Ему стыдно, стыдно до одурманивающего ужаса, стыдно до кульбитов, совершаемых, видимо, остатками совести в голове, которые так и пытаются удержать Антона от ещё одной дрочки на Арсения Попова. Но стоит только начать водить ладонью по члену, как все нравоучения от собственного подсознания будто бы блокируются, оставляя место только для получения удовольствия от бурных фантазий, где Шастун точно так же дрочит себе и одновременно с этим обводит языком каждую косточку на стопе Арсения, цепляет зубами бледную кожу, а потом зацеловывает то же место. Когда Антон не скован рамками времени и места, он любит дрочить долго, несколько раз сменяя направление собственных мечтаний. Ему нравится доводить себя практически до пика, а потом останавливать полёт фантазии, которая тоже подходит к своему логическому завершению, и создавать новую ситуацию, ещё более изощрённую и интересную. Антон не даёт себе кончить, пока всё тело не будет его буквально об этом умолять. Но не в этот раз. В этот раз получается услышать чужие голоса на участке и топот приближающихся шагов, поэтому Антон бросает своё занятие и, чуть ли не спотыкаясь, в два шага доходит до бочки с холодной водой, наполняет ковш и выливает его содержимое на себя, надеясь, что это позволит вернуться в реальный мир. Тело ожидаемо лишается жара, которым оно горело всего-то несколько минут назад, но разум — нет. Антон кое-как выходит из бани и натягивает на мокрого себя худи и свободные спортивки. Предусмотрительность не конёк Шастуна, поэтому сырые волосы приходится вытирать капюшоном. — О, Антон, уходишь уже? — в предбанник заходит Дима, а с ним и оставшаяся часть мужской компании. — Да, меня разморило, спать хочу, — пиздёж: додрочить он хочет, а не спать. — Ну ты как всегда сваливаешь первым, Шаст. — Зато займу лучшую кровать! — Антон показывает язык. — Скучный ты. Кажется, в небольшую баню собрались все. В доме неожиданно тихо и пусто, и Антон удивляется тому, что даже девчонки куда-то убежали. Сначала это кажется странным, а потом Шастуну становится на это глубоко плевать, потому что у него есть время снова поддаться своим похотливым мыслям. Антон забирает свой рюкзак с первого этажа и бредёт наверх к спальным комнатам. На втором этаже две спальные комнаты, туалет и, наверное, душевая — дверь в нее заперта. Одна комната похожа на их общажную, только в увеличенном варианте: восемь кроватей, которые отнюдь не выглядят надёжными, и несколько тумбочек. А вот в соседней комнате интереснее только из-за того, что там прямо у окна стоит большая двуспальная кровать. Антон, конечно, на секунду представляет, сколько таких же студентов-пьянчуг на ней перетрахалось, но потом вспоминает про то, что им выдали на каждого новое постельное бельё (не из упаковки, разумеется, а просто постиранное) и решает, что одну ночь можно и перетерпеть. Остальные кровати тоже получше, чем в первой комнате, но Антон всё-таки останавливает свой выбор на двуспальной и уже готовится кинуть на неё свой рюкзак, как его останавливает чей-то голос: — Она тебе тоже понравилась? — усмешка. Антон не знает, по чему конкретно он распознал Арсения: по голосу, усмешке или отголоскам его парфюма. Но факт остается фактом: у него за спиной стоит Попов собственной персоной и спрашивает про кровать, на которой Антон секундами ранее собирался дрочить на самого Арсения в разных позах и образах. — Выглядит весьма, — Антон запинается, — маняще. — Соглашусь. Вот так и стоят двумя дурачками у порога, смотря на кровать, которая как прекрасная девушка в средневековье — повод для двух мужиков устроить дуэль. Срываются с места практически мгновенно, и Антон в движении уже радуется своей победе, но в их соревновании длинные ноги проигрывают хитрости. Арсений каким-то невиданным образом умудряется схватить Шастуна за локоть и оттолкнуть от кровати, тем самым получая фору и возможность спать сегодня не на подобии тюремной шконки. Неуклюжесть — второе имя Антона. Сам Шастун, конечно, оправдывает своё падение скользким полом и силой земного притяжения, но факт остаётся фактом: он ебнулся максимально нелепо, да и приземлился тоже. Антон покрывает матом весь мир из-за боли в колене, на которое он упал, но замолкает, стоит ему только осознать всю неловкость его текущего положения. Он на коленях подле кровати, на которой восседает Арсений Попов, как назло не снявший розовые чулки. Ситуация выходит более чем компрометирующая и возбуждающая. Предыдущие плоды воображения кажутся Антону лёгкой шалостью по сравнению с тем, что происходит в его голове сейчас. Каждая прошлая фантазия начинает играть совершенно другими красками, когда объект вожделения находится прямо перед носом, так, что его можно коснуться, если податься вперёд на несколько сантиметров. Антон переводит взгляд на самого Арсения. Тот воплощение хитрости и всего, что только может быть, — смотрит на Шастуна, склонив голову к плечу, ухмыляется и выглядит так, будто их поза не порождение его же коварства и шастуновской неуклюжести, а самая что ни на есть норма, будто они и должны так сидеть. — Тебе нравятся мои ноги, — чеканит Арсений. Звучит это так обыденно и непринуждённо, будто Попов знал этот факт изначально и лишь искал момент, чтобы намекнуть Антону на то, как он сильно палится со своими облизывающими взглядами. — Чего? — переспрашивает Антон, пытаясь понять, не почудилось ли ему. — Может быть, ты на них даже дрочишь, — Арсений продолжает свою речь, — вообще я это заметил на первой физре, но думал, что мне показалось. — Ты всё не так понял, Арс, да я вообще не такой, — лепечет Шастун без остановки, — и тебе показалось, не было такого. — Так я не понял или мне показалось? — очередная ухмылка. Антон никогда не выигрывал в борьбе взглядов даже с младшей сестрой, а сейчас-то уж тем более у него это не получится. Шастуну кажется, что его уже не спасёт даже самое продуманное оправдание — по нему и так видно, что он выдал себя с потрохами. — Я не гей, — единственное, что получается выдавить из себя, — меня просто привлекают твои ноги с эстетической точки зрения. — Занятно, весьма занятно. Прям точно не гей? — Да, точно. — И сильно тебе они нравятся? Ну, ноги. — Безумно. Тишина угнетает. Антон не знает, куда себя деть: то ли смотреть в пол подобно нашкодившему щенку, то ли смотреть на Арсения, который многозначительно молчит и сверлит Шастуна своим фирменным взглядом. — А что бы ты хотел сделать с моими ногами, Антон? — неожиданно выдаёт Арсений. Антон молчит. Не понимает, что стебут его или спрашивают без какого-либо упрёка. Вообще такая реакция Арсения достаточно сильно удивляет Шастуна. Он ожидал, наверное, каких-то злобных шуток или лаконичного «иди нахуй, извращенец», но нет, реальность оказывается совершенно другой. — Погладить, — Антон прикрывает глаза, когда начинает говорить, — может, стянуть эти гольфы зубами. Поцеловать, взять в рот пальцы. Это всё лишь мои фантазии, и я надеюсь, что они не пойдут дальше этой комнаты и не помешают нашему общению. Фух, вроде всё сказал. Арсений на это лишь хмыкает. Шастун дёргается, когда чувствует, как касаются его бедра; он открывает глаза и смотрит на Попова, который сидит перед ним довольным камнем, что хуй поймёшь, что там у него в голове, и внимательно наблюдает за антоновой реакцией. До Антона очень, очень медленно доходит, какая часть тела Арсения сейчас скользит по его телу, поднимаясь с бедра на пресс. Черти в голове уже вовсю готовятся запускать фейерверки, которые разорвутся искрами и прилетят прямо в пах, во всех смыслах зажигая возбуждение, но Шастун связывает их лапки вымышленным скотчем, пытаясь избежать неизбежного и сохранить хоть какое-то хорошее о себе впечатление в глазах Арсения. А тот играется и не скрывает этого. Поднимается ногой до подбородка Антона и пальцами его поддевает, заставляя Шастуна поднять лицо. — Немного поздно стесняться уже после того, как ты мне всё выложил. Или ты так не считаешь? — говорит Арсений. Антон чувствует, как чужая стопа скользит выше и аккуратно оглаживает его щёку. Вся смелость, которая заставила его несколько минут назад выпалить все свои желания, кажется, испаряется моментально. — Когда я задаю тебе вопрос, то надеюсь получить ответ, Антон. Сам Шастун поражается тому, насколько властным сейчас кажется Арсений — его доминантная энергия на фоне розовых чулок лишь сильнее выделяется. — Да, — соглашается Шастун, — поздновато как-то. — А зачем ты тогда это делаешь? — Защитная реакция, — Антон нервно хихикает. — А тут есть, от кого защищаться, м? Ответить Шастун не успевает, потому что становятся слышны шаги с первого этажа, а затем и топот от того, как кто-то поднимается по лестнице. Антон вскакивает и добегает до самой дальней кровати, чтобы не вызвать ни у кого лишних подозрений. — Эй, парни, вот вы где! — с порога говорит запыхавшийся Дима. — У нас там ЧП, нужна ваша помощь! Ночь обещает быть весёлой. *** Воспоминания о том, как Арсений касался его лица своей идеальной стопой, обтянутой розовой тканью, заставляют Антона даже спустя неделю фантомно ощущать эти прикосновения. Судьба, кажется, за что-то обожает Шастуна — иначе он объяснить не может, почему его чудо-сосед решил съебаться восвояси и оставить Антона одного в комнате. Конечно, это всё до поры до времени, и пустую койку кто-нибудь обязательно займёт, но это уже будущее, а Шастун, как настоящий представитель молодёжи, живет здесь и сейчас. И дрочит здесь и сейчас. Хотя «здесь» — понятие крайне растяжимое, потому что Антон это делает везде, где позволяют рамки приличия: и в комнате, и в туалете, и даже в душевой, если там никого нет, как сейчас. Воскресное утро у приличного студента начинается не раньше часа дня, и это играет Антону на руку, потому что в семь утра в последний день недели в душевой пустота. Дрочит на ноги Арсения — ничего нового, стабильность. Только теперь простор для фантазий ещё больше, но даже без красочных представлений Антон может кончить до легких и не очень судорог и тёмных пятен перед глазами, потому что его до сих пор вставляет от произошедшего тогда, неделю назад. Арсений был таким доминантным даже в этих нелепых розовых гольфах, что Антона с этого до сих передёргивает. Теперь обожание ног Попова сопровождается и желанием вновь ощутить на себе его власть, ещё раз почувствовать его главенство. Стоны от оргазма заглушает вода, и Шастун быстро смывает с ладоней сперму, а после проходится по телу гелем, смывает пену и выключает душ. И так кратковременное счастье от дрочки омрачается тем, что по возвращении в свою комнату Антон видит несколько сваленных сумок на свободной кровати. Чьи они — да хуй знает, но это значит, что его беспрерывной дрочке больше не бывать. Может, хоть с соседом Антону повезёт, и в его жизни появится какие-нибудь весёлые посиделки, заменяющие дрочку и ничегонеделание в послеучебное время. В универе, кстати, всё лучше, чем Антон изначально ожидал после их контакта с Арсением. Наверное, это связано с тем, что Попов свалил в свой родной город куда-то в Сибирь по семейным обстоятельствам. От этого даже легче, потому что представить их встречу после того диалога Антону трудно до сих пор. И что он ему вообще должен сказать? «Привет», будто ничего не произошло, или же «факир был пьян, и номер не удался», тем самым пытаясь оправдать свою откровенность выпитым алкоголем? За неделю отсутствия Арсения Антон так и не может придумать, что точно ему сказать, и решает это оставить на потом, надеясь на природную способность к неплохой такой импровизации. День проходит достаточно активно. Пустой холодильник в комнате вносит в планы на день продуктовый магазин, и это самая противная часть воскресенья — Шастун в этом готов поклясться. После похода с друзьями в мак и в кино и так хочется быстрее оказаться в тёплой кроватке, чтобы восстановить свои внутренние силы, а тут ещё и полуторачасовое приключение в переполненной людьми «Ленте», потому что воскресным вечером людям больше, блять, делать нечего, как ходить всей семьёй за продуктами, набирая, кажется, на вечность вперёд. У Антона два тяжёлых пакета, которые вот-вот норовят порваться. Дверь комнаты уже маячит на горизонте и заставляет Шастуна продержаться ещё несколько метров. Сумки, набитые едой, падают на пол, потому что Антону уже откровенно похуй на то, помнутся ли там чипсы, — ему нужно отдохнуть. Он упирается лбом в дверь, хочет отдышаться, но нет, не сегодня, видимо: дверь открывается под весом двухметрового тела, Антон летит прямиком на пол, но удача не подводит — в последний момент он успевает подставить руки, спасая себя от разбитого носа. — Стучаться не учили? — вопрошает знакомый голос. Антон смотрит прямо перед собой, но в пределах его видимости только чужие лодыжки, и их-то Шастун узнает из сотни, если не из тысячи. Пусть информация о предполагаемом новом соседе обработалась мозгом достаточно быстро, Шастун, распластавшись на полу, всё равно не может это нормально осознать. Все надежды на классную импровизацию почти что падают носом в пол (не в грязь, и на том спасибо!). — Предупредить стуком домового, чтобы не застать его за дрочкой? — выдаёт Антон. — Или меня, — Арсений протягивает руку, предлагает свою помощь. — Запомню. Антон удивляется тому, с какой лёгкостью Попов его поднимает. После того, как Шастун отряхивается, он осматривает комнату, которая сильно изменилась за несколько часов: теперь под потолком висит диодная лента, занавески заменены на новые, в целом стало уютнее. Всю красоту нарушают вещи Антона, собранные кем-то с разных углов комнаты и сваленные в одну кучу на его кровать. Арсений даже в домашнем выглядит хорошо. Чертовски хорошо. Черные шорты и такого же цвета футболка, а завершают образ они — длинные, почти до колена, белые носки. Антон так засматривается на Попова, что пропускает мимо ушей, как тот начинает давать ему инструкции: — Так, заноси пакеты, ставь их у холодильника, а потом обрабатывай руки антисептиком, — Арсений показывает рукой на бутыль, стоящую на холодильнике, — и я объясню тебе правила этой комнаты. — У моей комнаты появились правила? — Теперь уже не только твоей, уж извини. — А с какого праздника? — Антон шипит, когда спирт начинает жечь царапину на ладони. — День клопов! Я вернулся сегодня утром из Омска, а у меня комната закрыта. Благо вещи коменда к себе перетащила и обработала. Поселили в единственную свободную комнату. — Понятно. Ну, с днём клопов тогда. Добро пожаловать в эту скромную обитель! — Да какая уж скромная, совсем наоборот, — подмигивает Арсений. — Ты о чём? — стратегия: прикинуться дурачком. — О нашем последнем разговоре, который нагло прервали. Не помнишь? — Обрывками только если, — Антон пытается лавировать. — А я хорошо помню. Единственное, что мне не нравилось, — мы не договорили. — Тебе так этого хочется? — отчасти боязливо спрашивает Шастун. — Люблю доводить начатое до конца. Так что, продолжим с того места, где нас прервали? — Ладно, — Антон двигает кучу своих вещей ближе к стенке, чтобы сесть на край кровати, — давай. — Нет-нет, — Арсений также опускается на свою постель, скидывает тапки и будто бы специально красуется, — мы не так сидели. Блять, серьёзно? Если закончить разговор Антону бы ещё хватило яиц, то снова встать на колени перед Арсением и ловить этот взгляд сверху вниз — точно нет. Но выбора нет, и если сказал «А», то говори и «Б», поэтому Шастун, немного медля, но всё же встаёт с кровати, делает несколько шагов и, мысленно перекрестившись, опускается на колени. — Так? — уточняет. — Отлично. Просто замечательно. У Арсения настолько белые носки даже в области подошвы, что фантазии Антона о розовых чулках точно больше не актуальны. Вообще никакие мысли сейчас не актуальны, потому что Шастун будто изолировался от внешнего мира: сейчас есть только он, Арсений и зарождающееся возбуждение, которое обуздать будет слишком проблематично. — Такой послушный, — Попов ведёт носком стопы по груди Антона как в прошлый раз, вновь доходит до подбородка и приподнимает его, — мне нравится. Антон уже открывает рот, чтобы ответить на это (что, правда, не придумал), но не успевает и слова сказать — Арсений своей ногой скользит ещё выше и накрывает пальцами нижнюю губу Шастуна, намекая на помолчать. В голове Антона полный пиздец: всё перевернуто, черти бегают и бесятся, остатки разума пакуют вещи и убегают до лучших времён. Сам того не ведая, Шастун прикусывает чужие пальцы, а потом водит языком по белой ткани, извиняясь. Похуй, правда похуй, что будет дальше, потому что хочется насладиться этим моментом сполна, раз судьба и Арсений дают такую возможность. Попов, кстати, ухмыляется и выглядит довольным, что у Антона извращенские шестерёнки в черепной коробке начинают крутиться с ещё большей скоростью — безумие и возбуждение набирают обороты. — Сними их, — Арсений намекает на носки, — зубками, Антон, зубками. Шастун подаётся вперед, не с первого раза поддевает резинку и тянет вниз. Кожа у Арсения пахнет чистотой и кокосовым гелем для душа; на ней ни одного шрама и ни одной ссадины, как успевает рассмотреть Антон. — Высунь язык, — требует Попов. Антон облизывает чужую ступню от самой пятки до кончиков пальцев, а потом повторяет то же самое со второй. Несколько неправильно говорить, что Шастун это делает самостоятельно — на деле его языком нагло и властно пользуются: Арсений скользит по чужим губам, иногда перемещается на щёки. Как только у Шастуна будет возможность попасть в библиотеку, он найдёт каждую книгу, где упоминается демон похоти и разврата, исправит «Асмодей» на «Арсений Попов», потому что так будет честнее. Он творит с Антоном какие-то невообразимые вещи и, без сомнений, знает, как они влияют на Шастуна: тот подставляет лицо, когда Арсений оглаживает ступней его щеки, с нескрываемым удовольствием облизывает пальцы и сам пытается полностью принять их все, от большого до мизинца. Антон ненавидит себя за то, что решил надеть джинсы вместо каких-нибудь свободных штанов, потому что член болезненно ноет от тесноты. Хочется кончить, но этот… элемент их взаимодействия они с Поповым не обсуждали, поэтому Шастун лишь вскидывает бёдра — такие движения дарят слабое облегчение. — Ты можешь подрочить, — говорит Арсений, — я не против. Даже буду рад посмотреть на то, как ты будешь кончать, облизывая мои ноги. Попов возбуждает не только своими действиями, но и словами. Он не скупится на фразы, которые и смущают, и возбуждают одновременно, и у него они какие-то особенные — слишком даже. Слишком грязные, в каких-то моментах слишком унижающие, но это именно то, что нужно слышать Антону. Шастун спешно расстёгивает свои джинсы, спускает их вместе с боксерами и дрочит себе так, как никогда раньше: до предела быстро, жадно, пытаясь поймать момент, когда Арсений снова будет говорить что-то про его, Шастуна, покорность и извращённость. Пиздец. Арсений давит большим пальцем Антону на язык, заставляя кашлять, а потом двигает им вперед-назад, словно имитирует минет. Вот она — финальная точка для Шастуна. Момент, когда обостряется всё, что только может, и тело сковывает от накатившего удовольствия. То, что он раньше представлял себе, тихо дроча в туалете или душе, не идёт ни в какое сравнение с тем, что Антон испытывает сейчас. Будь его воля, Шастун записал бы все свои впечатления об этом оргазме и рассказывал бы эту лекцию каждому, потому что все должны знать, что есть настоящее удовольствие. — Размажь, — Попов кивает в сторону ладони, в которую Антон кончил, — размажь и слижи. Шастун смотрит сначала на собственную руку с разводами спермы, а потом — на стопу, которую только что вылизывал. Арсений держит её на весу, как ёбанная Золушка, ожидающая примерки хрустальной туфельки. После недолгих колебаний Антон распределяет семя по пальцам и выше, по подъёму. Сперма блестит, так и манит себя слизать, и Шастун не испытывает и капли брезгливости по этому поводу. Слизывать собственное семя с ног Арсения Попова — извращенство, о котором Антон не мог и мечтать ещё этим утром. — Хороший мальчик, — Арсений склоняется ближе, запускает пальцы в кудри Шастуна и перебирает их, — нравится? Антон ведёт языком по подъёму, смотря при этом на Попова, и кивает. — Мне тоже.