То имя

***

Человек, которому дана свобода выбора, выбирает из всего спектра возможностей. Когда-то Габриэль думал, что у него есть такая свобода, шанс один на миллион, то, чего были лишены все вокруг него, — он был слишком молод, и ему не сразу пришло в голову, что его соулмейт просто еще не родился, когда на свой двадцатый день рождения проснулся с чистым запястьем. Ему было очень-очень страшно, что на свете нет человека, который был бы предназначен ему судьбой, и в то же время надежда шептала ему, что теперь у него есть выбор, который мало кому доступен. Правда, выбор этот был очень невелик. И, тем не менее, он нашел себе девушку — замечательную, умную, красивую, как ему казалось, очень подходящую, и влюбился в нее. У Эмили тоже не было надписи на руке, и они, немного подумав, решили, что это их шанс. Поначалу так и было, они провели вместе несколько лет и завели ребенка, которого любили, не желая признавать, намного больше, чем друг друга, но однажды Габриэль проснулся и обнаружил, что на его запястье появилась фамилия. Совершенно чужая фамилия, и эта фамилия не принадлежала Эмили. И в тот день не было большего ужаса, чем осознание, что его тщательно построенная жизнь снова идет под откос. В первые дни Габриэль был невероятно зол, потом в отчаянии, а потом смирился, и они с Эмили решили, что будут продолжать жить дальше, как смогут. И даже какое-то время получалось, пока Эмили не заболела. Заболела так сильно, что Габриэль сразу понял, в чем дело — судьба всеми силами сводила его с нужным человеком и пыталась убрать лишнее звено. Самым сложным решением было развестись с Эмили — ради Адриана, которого он не хотел оставить сиротой, и это внезапно сработало. Эмили больше не было в его жизни, но она пошла на поправку. Габриэлю уже сорок два, когда, по идее, его соулмейту должно исполниться двадцать лет. И он, стоя у зеркала и глядя в свое изможденное, постаревшее лицо понимает, что ей очень не повезло. Особенно, если учесть, что он знает, кто это — в мире было не так уж много людей с такой сложной фамилией. Габриэль научился не обманывать себя, даже если очень хочется, но в том, что его реальность теперь словно треснувшее зеркало, смириться не так уж просто. Если его соулмейт не захочет иметь с ним ничего общего или захочет, но будет слишком расстроена такой перспективой, что это будет больше похоже на добровольное заключение, он просто не сможет заставить себя быть с ней. И ему невероятно, до дрожи страшно, что жизнь снова обойдется с ним — и с той, кто ему предназначен, — несправедливо жестоко. Ему не хочется думать об этом, не хочется заведомо обрекать себя на страдания, которых, возможно, и не будет, но он просто не привык по-другому. Когда человек отчаивается, когда перестает верить в лучшее — в конце концов, как много пар с такой большой разницей в возрасте, как у них? Разве мог он хотя бы предполагать, что станет таким соулмейтом? — вернуться к этой вере еще более непросто, чем учиться верить изначально. Он построил для себя комфортный мир, потому что считал, что судьба отставила его в сторону, но когда оказалось, что это не так, это не принесло ему счастья. Ему очень, очень стыдно перед Эмили, перед Адрианом, перед Маринетт, которая вряд ли обрадуется, когда проснется завтра утром и увидит его фамилию на своем запястье. Кто вообще в здравом уме будет этому рад? Габриэль проводит ладонью по рабочему столу, откладывает блокнот и стилус в сторону и упирается ладонями в подбородок и лоб, устало закрывая глаза. При малейших встречах с ней он всегда старался вести себя сдержанно и аккуратно, не давать поводов думать, что его сердце мечется как бешеное уже тогда, когда нет никаких подтверждений их связи. Да, он знает заранее, и, насколько ему удалось узнать, она вряд ли обрадуется, когда поймет, что он скрывал от нее это знание. Но они ведь даже не близки, что еще ему остается делать? Он даже не знает, должен ли радоваться. Ему страшно и неловко, он не чувствует себя тем человеком, который имеет на это право. Он не думал о ней специально так долго, что это стало привычкой — держать свои мысли и чувства в узде, чтобы не позволить себе что-то лишнее. Габриэль, на самом деле, даже не уверен, что Маринетт вообще придет, когда увидит его имя. Есть достаточно людей, которые просто отказывались от долгосрочных отношений, если не чувствовали себя хорошо в паре, хотя это и невероятная редкость. Обычно никто не отказывается от соулмейтов, но кто сказал, что жизнь Габриэля обычная? Что он хоть сколько-нибудь везучий? Что он не станет одним из немногих, кому соулмейт укажет рукой на дверь? Ведь он стал тем, кто завел семью с другим человеком, а еще на личном опыте убедился, что будет, если пытаться идти против судьбы. Таких людей можно было пересчитать по пальцам во всем мире. И он вот один из них. Но, как бы он ни старался дистанцироваться, кое-что о Маринетт он все же знает. Он знает, что она увлекается модельным бизнесом — и сам на одном из конкурсов выбрал ее шляпу, потому что она правда была очень хороша. Он знает, что она хорошо готовит, что она первая всегда спешит помогать людям и что у нее хорошо развито чувство справедливости. Габриэлю очень интересно узнать, что она будет считать справедливостью, когда поймет, с кем теперь связана ее жизнь. Ему так горько и страшно, что будь у него возможность, и он предпочел бы изменить мир и жить там, где женщина будет любить его не потому, что это необходимо, а потому что хочет этого — хотя бы потому, что уверен, что просто так его никто полюбить не сможет. У Эмили разве был выбор? Незначительные изменения в реальности, повлекшие за собой его страдания, но которые бы были способны дать возможность и Эмили, и Маринетт выбирать не его — лучшее, о чем он мог мечтать. Выбор в их мире слишком редкая вещь. — Пап? — Адриан заглядывает в его кабинет и, когда Габриэль поднимает голову и медленно моргает, чтобы привести себя в чувство, заходит внутрь. Габриэлю очень повезло, что они его хотя бы не ненавидят. Адриан обнимает его за плечи и рассеянно целует в висок, когда он жмурится, пытаясь скрыть свое волнение. — Я на выходные к маме съезжу, заказать тебе ужин на сегодня или ты сам? — Нет-нет, я сам, — слабо бормочет Габриэль, когда Адриан отстраняется, но не выпускает его плеча. — Ну тогда напиши мне, что ты поел, — довольно серьезно произносит он и тыкает Габриэля пальцем в макушку. — Ты же вообще не станешь, если тебе не напомнить. Габриэль чуть поджимает губы, стремясь скрыть смущение, и поднимает голову, чтобы посмотреть Адриану в глаза. У него очень серьезные, глубокие глаза, Габриэль любит их, как и все в своем потрясающем сыне, который гораздо чаще, чем ему хочется, переживает о вещах, в которых только он, Габриэль, был виноват. Но если бы ему сказали попробовать заново, он сделал бы тот же выбор ради Адриана, ради самого замечательного сына, которого он мог получить как утешение за все ужасное, что с ним происходило в жизни. — Конечно, напишу, если ты напомнишь мне и это, — говорит он, и Адриан обреченно смеется, но прижимает его к себе, крепко обнимая за шею. — Мне было бы спокойнее, если бы ты поел при мне, но у меня нет времени, электричка отходит через час, а следующая неизвестно когда, в подземке забастовки, — Адриан вздыхает и снова целует Габриэля в висок. — Будь умным и не забывай, что ты человек. — Ты мне слишком часто об этом напоминаешь, — неохотно признается Габриэль, и Адриан, улыбнувшись ему, еще раз крепко его обнимает и выходит из кабинета. Без него сразу становится очень пусто. И тихо. Габриэль почти терпеть не может эту тишину. Он ненавидит оставаться один и все же раз за разом остается, ищет одиночество, отталкивает от себя людей. Он ни с кем, кроме Адриана, не общается не по работе, и даже Натали, будучи ближе всех его сотрудников, всего лишь помощница и только. Впрочем, ей тоже не особо интересно менять их взаимоотношения в какую-либо сторону. Для Габриэля в одиночестве есть что-то успокаивающее, спасающее его, как бы невыносимо для него это ни было. Он сбегает в него, потому что иначе не может, потому что иначе больно и неправильно, и он чувствует много вины за свои ошибки, за каждый промах, за выборы, которые он совершал, даже не думая о том, к каким это приведет последствиям. Впрочем, тогда у него не было бы Адриана. И не было бы ничего, что было ему теперь так дорого. Он не думает, что полюбит кого-то так же сильно, как своего сына, даже Маринетт, от взгляда на которую у него мурашки бегут по коже. Но в этом и нет никакой нужды. Он просто будет пытаться жить, как раньше, что-то делать и стараться причинять меньше вреда этому миру и тем, кто ему дорог, раз уж иначе не получается. Быть одному не так уж страшно, если знать, что дорогие люди не страдают — Габриэль понял это еще когда принял решение развестись с Эмили и разорвать все контакты. Хотя бы что-то в своей жизни он сделал правильно, и этого порой достаточно.

***

Габриэль задумчиво постукивает пальцами по планшету, рассматривая созданные эскизы. Ему ничего не нравится. Такое бывает очень редко — за годы работы он набил руку настолько, что сразу понимает, что ему нужно, и хотя бы один из десяти эскизов оказывается подходящим. Но в последнее время сосредоточиться все сложнее, все его мысли возвращаются к будущему, которое видится ему очень тревожным — неизвестность томит даже больше, чем осознание, что все в его жизни снова приходит в движение и рушится. Кнопка дверного механизма на столе внезапно загорается красным, и Габриэль замирает, резко поднимая голову. Сердце невольно бьется сильнее, когда он, сдвинувшись на стуле, включает камеру на компьютере и смотрит прямо в макушку Маринетт. От внезапной паники он ничего ей не говорит и просто открывает дверь, тут же порывисто поднимаясь на ноги. Он должен ее встретить, должен с ней поговорить и все объяснить, даже если понятия не имеет, что собирается объяснять. Он практически бежит вниз по лестнице, совсем не зная, что ему делать дальше, потому что ему очень страшно, он боится так сильно, что не может рационально думать, поэтому, когда открывает дверь и встречается с Маринетт глазами, просто замирает с широко распахнутыми глазами. Маринетт, к его внутреннему страху и волнению, невероятная, восхитительная Маринетт, останавливается на пороге прямо перед ним — и Габриэль совсем не может понять, думает ли он так о ней, потому что его заставляет так думать эта несносная судьба или потому что так есть на самом деле. Он внезапно понимает, что у него совсем нет слов, но они, оказывается, есть у Маринетт: — Здравствуйте, простите, а Адриан дома? — она сжимает пальцами руку, скрывая метку, и Габриэль, чувствуя, что она опускает взгляд, чтобы посмотреть на его запястье, прижимает пальцы к своему боку, скрывая ее фамилию. Он чувствует себя очень глупым. И очень, до невозможности наивным. — Он у себя в комнате, — деревянными, еле шевелящимися губами произносит Габриэль и отходит чуть в сторону, позволяя ей пройти. Он не знает, что будет делать, когда она пройдет мимо, поэтому даже не смотрит, хоть и чувствует, что должен остановить ее. — Спасибо, — с явным волнением говорит Маринетт, но Габриэль слышит в ее голосе радость и довольство. Конечно, кто ни был бы доволен тем, что его соулмейт Адриан? Вот только у Адриана на запястье другая фамилия, и даже если бы сын не сказал об этом, он все равно знает это лучше всех. Габриэль замирает, понимая, что ведет себя, как трус. Он и есть трус. — Маринетт? — Да? — она оборачивается буквально на первой ступеньке, улыбаясь ему кончиками губ, и Габриэль, перестав дышать, отодвигает рукав пиджака обратно с запястья к локтю. Это движение дается ему очень тяжело, но он упорно игнорирует эту тяжесть, потому что знает, что поступает правильно. — Вам… не нужно к Адриану, — говорит Габриэль, не чувствуя губ от смеси томительного ожидания и тревоги. Взгляд Маринетт резко опускается к его запястью, и он делает шаг к ней, протягивая руку, чтобы ей было лучше видно. Это сложно, но так нужно, ему необходимо сказать ей, скрывать нет никакого смысла. — Если, конечно, вы собирались спросить, какое имя у него на запястье. — Да… — растерянно бормочет она, опуская руки и не скрывая пальцами выведенное осторожным движением «Агрест», и все еще смотрит на его руку, даже когда спускается обратно с первой ступеньки и подходит к нему ближе. Габриэлю хочется смеяться, хоть он и не видит ничего смешного, когда Маринетт касается его ладони и приподнимает ее, нахмурившись, рассматривает его кожу. — Это так… неожиданно… Но, наверное, логично. — Думаете? — севшим голосом уточняет он, просто чтобы ответить хоть что-нибудь, и Маринетт выпускает его запястье, хотя больше всего на свете ему хочется, чтобы она никогда этого не делала, даже на мгновение. — Ну да, я… — Маринетт снова чуть улыбается и проводит ладонью по волосам, негромко фыркая. — Все это немного неловко… Вы ведь тоже смущены, да? Не говорите, что я одна. — Думаю, это всегда так, — отвечает Габриэль, рискнув чуть улыбнуться ей в ответ. — В любом случае, хотел сказать, что если вы… — он мнется, потому что Маринетт поднимает голову и смотрит ему в глаза. — Если вы не довольны тем, что происходит, я не намерен вас принуждать к чему-либо. — Да, очень щедро, — растерянно и удивленно лепечет она, так и не отвернувшись. — Но было бы лучше, если бы вы сказали наоборот, потому что теперь мне не только неловко, но еще и страшно, что вы таким образом пытаетесь меня выпроводить. — Давайте я попробую еще раз, — ему снова хочется смеяться, он не знает, почему, и не может это контролировать, поэтому опускает подбородок и прикрывает глаза, фыркая, и слышит, как Маринетт поддерживает его тихим смехом. — Я рад, что это вы. — Да, уже немного лучше, — соглашается все ещё смущенно-растерянная Маринетт, когда Габриэль открывает глаза обратно. Он не совсем знает, что ему делать дальше, но ему кажется, будто что-то отмерзает внутри, что-то прекрасное и чистое, о чем он уже забыл. Ему все еще неловко и даже страшно, но она так смотрит, что ему хочется сделать что-нибудь особенное, хочется, чтобы она всегда на него так смотрела. Габриэль решается и снова берет ее за руку. Проводит по надписи на запястье, поднимает голову и снова смотрит Маринетт в глаза. Она не сопротивляется ни мгновения. — Вы надеялись, что это Адриан? — вырывается у него прежде, чем он успевает себя остановить. Глупо, ведь она, кажется, совсем не против, что это он ее соулмейт. — Скорее не могла поверить, что это можете быть вы, — тихо отвечает Маринетт и опускает взгляд. — Вы ведь… ну это вы, а я — это я. К тому же, вы были в отношениях, а я не знала, что так можно. — Так нельзя, — усмехается Габриэль, пытаясь сдержать себя и свои глупые чувства, но все равно приподнимает ее руку и целует тыльную сторону ладони. Маринетт улыбается ему так тепло, что он не может понять, как верил, будто она может его не выбрать. — Может… — он запинается в очередной раз от того, как она на него смотрит, как делает шаг ему навстречу, как доверчиво и широко распахнуты ее глаза. — Может, вы бы позволили мне вас куда-нибудь сводить? — Не прямо сейчас, потому что, если честно, — ее голос опускается до проникновенного шепота, когда она склоняется к нему чуть ближе, будто хочет рассказать тайну, — от волнения я еле стою на ногах. Габриэль снова тихо и неловко смеется, когда она отстраняется обратно. — Я дам вам свой номер, — Маринетт взмахивает рукой, которую Габриэль выпускает из пальцев, и достает из сумочки телефон. — И запишу ваш, и… Боже, я все еще очень смущаюсь, простите, чувствую себя глупо, я ведь сразу к Адриану побежала, ну это не было, знаете, порывом «о, это он», это было скорее «о, я должна убедиться, что это не он», так что… — она тараторит, пытаясь открыть контакты на телефоне, и Габриэль рассеянно улыбается. — Вы мне нравились, а тут оказывается, что мы как бы должны быть вместе, ну, то есть, не то чтобы должны быть, конечно… Скажите, когда я должна замолчать, иначе я никогда этого не сделаю… — Вас приятно слушать, не останавливайтесь, — произносит он, не переставая улыбаться, и Маринетт, смущенно вспыхнув, протягивает ему свой телефон. Он берет его в руки, автоматически вводя свой номер телефона. — Я тоже боялся. Что не понравлюсь вам, я ведь намного старше. — Это совсем не проблема, — лепечет она, принимая телефон обратно, и сразу отправляет ему смайлик божьей коровки, начиная переписку. — Вот, теперь вы можете написать мне. — Обязательно напишу, — говорит Габриэль, глядя на нее с бесконечно беспомощным чувством восхищения и восторга, что именно она его соулмейт, и она совсем не против быть с ним. Более того, по всей видимости, именно этого она и хочет, а он понятия не имеет — как это, когда сама судьба вам благоволит. Он не представляет, что ему делать, как за ней ухаживать, как все это будет, потому что ее согласие и их фамилии на запястьях будто открывают им огромную широкую дорогу. Габриэль хочет касаться ее вечно. — Я не знаю, что мне делать, — снова говорит он, внезапно бесконечно откровенный. — Вы хотели бы остаться? Вы, вроде как, любите моду, а у меня как раз не выходят эскизы, и я мог бы налить вам чай или… что угодно, что вы захотите, — он вспоминает, что она говорила о волнении и опускает взгляд. — Но если вы хотите уйти… — Я очень хочу остаться, просто я совсем не знаю, как себя вести, чувствую себя маленькой-маленькой девочкой, — Маринетт прикладывает ладони к пылающим щекам и коротко хихикает. — Если бы вы, зная, что я ваш соулмейт, контактировали бы со мной чаще, я бы не ощущала себя как в невесомости. — Я был смущен, — неловко возмущается Габриэль, и Маринетт снова ему улыбается. — Давайте я налью вам чай? — А после я с удовольствием посмотрю ваши эскизы, — отвечает Маринетт, и Габриэль показывает ей рукой в сторону кухни, не решаясь обнять ее, хотя и очень хочет хоть как-то коснуться. Но ему не кажется, что он должен делать это прямо сейчас, что он не испугает ее. Габриэль делает чай, отдав ей свой планшет и позволив смотреть все что угодно — наброски из прошлых коллекций, из будущих, никуда не вошедшие зарисовки, — то и дело посматривая на Маринетт, и пытается придумать, о чем он может с ней поговорить. У него все валится из рук, и когда он в очередной раз рассыпает чай по столешнице, Маринетт неожиданно оказывается рядом и мягко отводит его руку, забирая банку. — Простите, я нервничаю, — говорит Габриэль, улыбаясь в ответ на ее открытый, неожиданно очень нежный взгляд. — Наверное, будь это кто-то другой, я нервничал бы меньше, но это вы. — Во мне есть что-то страшное? — она улыбается, не принимая на свой счет, и принимается ловко заваривать чай, не отодвигаясь от него, хотя и касаясь плечом его руки. — Нет, просто вы самая красивая девушка, что я встречал, — бормочет Габриэль. — И дело вовсе не в том, что вы моя судьба. — Вы тоже очень красивый, — она снова смотрит ему в глаза, но почти сразу отворачивается, потянувшись к чайнику. — Но, я думаю, дело именно в том, что вы мой соулмейт, для меня и не могло быть иначе. Габриэль рассеянно кивает. Конечно, не могло, он не понимает, почему так переживал, что не понравится ей, это не было похоже на то, что он знает о соулмейтах. Но ему и сейчас немного не верится, что все хорошо, что у него есть шанс, что его жизнь только начинается, а это тянущее, гнетущее внутри чувство наконец отступит, потому что он больше не будет один. Маринетт разливает чай и начинает рассказывать ему о своих планах на будущее, о том, что она подумала, когда увидела надпись — порывисто и быстро, путаясь в словах, но так мило, что Габриэль хочет слушать и слушать ее вечно. Она улыбается ему, мимолетно касается его руки, расспрашивает о его ощущениях с невероятной искренностью, а он может думать только о том, что она выбирает его, даже если это диктует им судьба — выбирает, потому что желает быть с ним и строить отношения. Ему повезло, что она его соулмейт, и Габриэль думает, что и для него иначе быть не могло.

***