То имя

***

— Ладно, моя очередь, — довольно фыркает Маринетт, прищурив один глаз и оглядывая пространство комнаты, заполненной приглушенным светом оранжевой лампы. Она сидит рядом с ним, в середине кровати, в огромной домашней футболке и его рубашке, накинутой поверх, и Габриэлю кажется, что она никогда не выглядела так восхитительно, как в этих смешных пижамных штанах. Он чувствует себя влюбленным подростком, когда любуется ее выражением лица, тем, как она задумчиво стучит пальцами по колену, как забавно колышется ее неаккуратная прическа от любого движения головы, и не понимает, как мог жить все эти годы без нее, как мог верить, что сможет прожить всю остальную жизнь в одиночку. Что бы не имела в виду судьба, написав на его запястье ее фамилию, он впервые ей невероятно благодарен, даже если для того, чтобы прийти к этому моменту, ему пришлось очень многое пережить. — Загадала! У тебя пять вопросов. — Этот предмет большой? — послушно спрашивает Габриэль, чуть приподнявшись на локтях, чтобы осмотреть комнату, и Маринетт хитро улыбается. — Относительно чего? Тебя или дома? — Относительно меня, допустим, — Габриэль чуть щурится, немного удивленный ее вопросом. Что же она такого могла загадать? Маринетт негромко и мелодично смеется над его недоумением, и Габриэль замирает, прислушиваясь к этому прекрасному звуку. Ему невероятно сильно нравится жизнь, когда она смеется. — Относительно тебя это большой предмет, — Маринетт склоняется ему и касается его волос, все еще широко улыбаясь. Габриэль ловит ее руку, когда она начинает ее опускать, и целует внутреннюю сторону ладони. — Какого он цвета? — М-м обычного для этой вещи, — Маринетт прижимает ладонь с его поцелуем к своим губам, забирая вместе с этим движением весь воздух из легких Габриэля. — Скучный коричневый. — Хм, — Габриэль притворяется, что задумался, хотя едва способен вообще думать о чем-то, кроме Маринетт, сидящей к нему так близко, что он чувствует тепло ее тела. — Этот предмет для одежды или для людей? — Ты догадался, — Маринетт радостно хлопает в ладони и склоняется почти к самому его лицу. — Не притворяйся, говори… — Это кровать? — выдыхает Габриэль и невольно быстро смотрит на ее губы, оказавшиеся к нему слишком, неприлично близко. — Да, — она чмокает его в губы, довольная и счастливая, и отстраняется так быстро, что Габриэль, как бы сильно ни хотел потянуться за ней следом, только усилием воли остается на месте, продолжая на нее смотреть. Они, на самом деле, довольно часто целовались. Простыми, обычными поцелуями, которые используют все французы в качестве приветствия, и иногда — вот такие небольшие поцелуи, не переходящие грани влюбленных подростков. Габриэль очень боится настаивать, и Маринетт кажется ему слишком счастливой, чтобы он мог хотя бы спросить, можно ли ее поцеловать. Даже если нельзя, даже если ему больше никогда нельзя будет ее коснуться, он будет рад просто смотреть на нее и знать, что она довольна. — Теперь ты. — Хорошо, м, — он чуть откашливается, прочищая онемевшее от волнения горло, и откидывается обратно на подушки, складывая руки на животе и смотря в потолок. — Загадал. — Итак, какого это цвета? — спрашивает заинтересованно Маринетт, протянув к нему руку и коснувшись его предплечья, и Габриэль по наитию тянется вслед за ней, переплетая их пальцы. Судя по тому, как Маринетт придвигается ближе, именно этого она и ждала. — Разного. — Разного? — Маринетт опускается рядом с ним, но ложится на живот, поворачивая голову так, чтобы смотреть на него. Он смотрит в ее восхитительные глаза и выдыхает. — Да, и это все мои любимые цвета, — говорит Габриэль, касается ее волос, пропускает их через пальцы с нежностью, которая распирает его грудь. Волосы у нее шелковистые на ощупь. Самое его любимое ощущение. — А оно большое? — озадаченно спрашивает Маринетт, приподнимаясь на локте и крепче сжимая его ладонь. Габриэль тянется к ней и оставляет ласковый поцелуй у нее на лбу. — Не очень, для меня в самый раз, — говорит Габриэль и, не удержавшись, трется щекой о ее волосы. — Идеального размера. — Ты-ы меня сбиваешь с мысли, — смеется Маринетт, опуская ладонь ему на грудь и заставляя лечь обратно, и Габриэль послушно ложится. — Дай подсказку вместо одного вопроса. — Я был очень несчастен без того, что я загадал, — говорит Габриэль, неотрывно глядя на Маринетт. Она все еще касается его груди, и он старается не дышать, наслаждаясь этим прикосновением, наслаждаясь каждой минутой рядом с ней. — И я… думаю, я так долго этого ждал, что иногда мне кажется, я все придумал, что в реальности этого нет. А еще это самое удивительное и дорогое, что у меня есть. — Ты ведь не про меня говоришь, да? — очень тихо спрашивает Маринетт, рассеянно погладив его по плечу. — Людей нельзя загадывать. — Ты этого не говорила, — слабо улыбается Габриэль. — Стоило упомянуть, — соглашается Маринетт и наклоняется к нему. Так близко, ее волосы падают ему на шею. Габриэль едва-едва выдыхает и смотрит на ее губы. — Я существую в реальности, ты же знаешь. Я тебя касаюсь, я говорю тебе то, чего ты не знаешь. Габриэль приподнимает руку и убирает волосы ей за ухо. — Ну… как видишь, я загадал тебя, — невпопад говорит Габриэль, изо всех сил стараясь поднять взгляд. — И ты угадала. Хочешь что-нибудь в качестве награды? — Ужин на дом? — тихо предлагает она и упирается подбородком в сложенные на его груди руки. — Или поцелуй. А лучше и то, и другое. — Это… Это возможно, — Габриэль взволнованно вздыхает и осторожно приподнимается вместе с ней. Маринетт смотрит на него смущенно из-под ресниц, и у Габриэля окончательно пропадает ощущение пространства. Ее ведь, должно быть, никто не целовал до него. Он гладит ее по волосам и щеке, и опускает руку на шею сзади. Маринетт поддается к нему ближе, и он, не выдержав, приближается так близко, что почти касается ее губ. — Я могу?.. — Да, — выдыхает Маринетт, и Габриэль прижимается к ее губам, но не так, как они привыкли, а чуть приоткрывая ее губы и склоняя голову. Маринетт прижимается к нему, обнимая крепко-крепко за шею, и целует так искренне и нежно, что у Габриэля замирает все внутри от того, как много в ней чувств. В это мгновение он осознает, что, оказывается, очень любит ее целовать. Он любит каждое движение ее губ, каждый ее вздох. Любит то, как она касается его, как цепляется пальцами за его рубашку у воротника. Все в ней настолько прекрасно, что его душа трепещет, протягиваясь к ее — и он целует Маринетт, целует, почти ничего вокруг не замечая. Маринетт приподнимается на коленях ему навстречу, открывает губы в ответ, обнимает еще крепче, не отстраняясь ни на мгновение, словно боится, что он перестанет. Но он никогда не сможет, никогда, тем более — добровольно. Когда она чуть отстраняется, шумно вдыхая, Габриэлю кажется, будто весь мир сжался до одной крошечной точки, вбирающей в себя ее дыхание. — Что ж, — бормочет Маринетт, рассеянно улыбнувшись, и гладит Габриэля по волосам, убирая за уши пряди. Габриэль сжимает пальцами ее талию, закрывая глаза и подаваясь навстречу каждому прикосновению, которое она ему может подарить. — Судьба умеет выбирать. Ты отлично целуешься, мне понравилось. — Хоть в чем-то я неплох, — говорит Габриэль, едва способный здраво мыслить. Он не открывает глаз, наслаждаясь ее касаниями, тем, как ее пальцы скользят по его коже — так, словно это их естественное предназначение. — Рад, что ты так считаешь. — Не представляю, откуда в таком восхитительном, умном, ярком мужчине столько неуверенности? Я ведь уже твоя родственная душа, — Маринетт говорит мягко, но настойчиво, и приподнимает его руку, проводя большим пальцем по своей фамилии. — Сама судьба говорит тебе, что мы созданы друг для друга, тебе не о чем переживать. Габриэль опускает голову и смотрит за тем, как ее пальцы скользят по надписи. Даже ее фамилия на его коже кажется гармоничным и правильным. Маринетт права, но Габриэль понятия не имеет, почему ему так страшно порой, когда он думает о том, куда двигаются их отношения и чего на самом деле хочет Маринетт. — Все, как ты хотела? — спрашивает Габриэль и накрывает ее руку своей ладонью. Маринетт смотрит на него серьезно и прямо, не отворачиваясь и даже, кажется, не моргая. Она ждет продолжения, но Габриэль не знает, как иначе объяснить, что он хочет сказать. — Ты меня немного пугаешь, если честно, — признается Маринетт и чуть отстраняется, но Габриэль невольно тянется за ней, поэтому она замирает, все так же глядя ему в глаза. — Ну, сейчас все так, как ты мечтала? — неуверенно спрашивает он, сам не понимая, зачем. — Ведь мы все о чем-то мечтаем, думаем о соулмейтах, о том, как это будет… У тебя были мечты? — Да, я хотела встречаться с сорокадвухлетним дизайнером со светлыми волосами и самыми прекрасными глазами, что я видела, — Маринетт подается вперед, обнимает его за шею двумя руками и чуть наваливается. Габриэль крепко обнимает ее за талию, но не сдается, заглядывая ей в глаза. — Как тебе такое описание? — Но я серьезно… — Я тоже, — Маринетт касается его носа губами и тут же отстраняется. — Слушай, у меня не было никаких особых идей насчет моего соулмейта. Я пыталась найти его в других людях, смотрела очень внимательно, но единственный человек, который мне вообще понравился, был ты. Могла ли я предположить, что мне так повезет? Вряд ли, ведь у тебя уже был Адриан. Но я все равно иногда представляла, как это было бы, если бы все же повезло, — она подставляет голову под его пальцы, когда он нежно гладит ее по щеке, и улыбается кончиками губ. — А ты? Какой был твой путь? — В двадцать лет я был очень напуган, очень, — говорит Габриэль, опуская взгляд. Ему все еще тяжело это обсуждать, но он понимает, что Маринетт должна знать, он не может и не хочет скрывать от нее это. — Обычно ведь такое не случается. Ну, то есть, бывает, конечно, но куда реже — это я потом узнал, что есть целые сообщества… В любом случае, я был напуган. И я просто решил, что судьба обо мне забыла, и начал встречаться с теми, кто тоже был без фамилии. — И встретился с мамой Адриана? — Да, она… Мы хорошо поладили с Эмили, даже больше, так что решили создать семью, — Габриэль не решается на нее посмотреть, пока говорит, но Маринетт и сама опускает голову. — Наверное, ты был очень зол, когда я родилась… — Да… Нет! — Габриэль вскидывает голову и обхватывает лицо Маринетт руками. — Я не был зол на твое рождение, я так рад тебе, я люблю тебя, просто я был растерян, у меня ведь уже был сын, так что это было довольно сложно принять, если честно. Как и осознание, что мне ждать тебя двадцать лет. — Ты любишь меня? — Маринетт смотрит на него широко распахнутыми глазами, и Габриэль замирает, понимая, что в волнении выдал свои чувства. Но в нем никаких сожалений, никаких сомнений, только осознание, что так и есть — он любит ее, и ему нечего стыдится. — Да, я ведь так сказал, — говорит Габриэль немного сорвавшимся голосом и заводит ладони к ее затылку, притягивая к себе. Маринетт первая склоняется и целует его, медленно, тягуче нежно, словно записывая каждое мгновение на подкорке своего сознания. Когда она отстраняется, он закрывает глаза и добавляет: — Я ведь искал тебя всю жизнь, разве я могу не любить тебя? — Не можешь, — улыбается она чуть растерянно, гладит его по лицу ладонями. Он чувствует ее губы на своих щеках, на переносице, на лбу. — Я тебе не разрешаю не любить меня, потому что я тебя тоже люблю. Это естественно, как дыхание, — любить тебя. Естественно, как дыхание. Правильно. Несомненно, любить ее почти то же самое, что дышать. До того дня, пока она не посмотрела на него и не взяла за руку, Габриэль думал, что будет испытывать похожее чувство лишь к одному человеку — к своему сыну. Он как будто подспудно не верил, что его соулмейт найдет его, захочет его. — Я буду следовать этому запрету вечно, — бормочет Габриэль, не открывая глаз. Она все касается его и касается, такая нежная и славная, что у него комок в горле встает от чувства, которое, кажется, сильнее и больше, чем любовь. — Тогда тебе лучше целовать меня почаще, — смеется она очень тихо и ласково, касаясь губами линии его подбородка и, смущенно помедлив, шеи. — Чтобы не забывать. — Я не забуду, — тем же тоном отвечает Габриэль и покорно ее целует, медленно опускаясь назад на подушки. Маринетт упирается по обе стороны от его лица, а он обнимает ее за талию, — они целуются самозабвенно и долго, так долго, что Габриэль начинает терять связь с реальностью и перестает понимать, что происходит. Он гладит ее по спине, скользнув ладонями к лопаткам и обратно, просто потому что любит ее касаться, потому что ему нравится, когда она идет навстречу каждому прикосновению, но когда Маринетт приподнимает край его футболки и гладит по животу, он теряет из легких все дыхание. — Я могу так тебя гладить? — спрашивает Маринетт, смущенно выдыхая, и ведет ладонью чуть выше, касаясь пальцами прямо под ребрами там, где колотится его сердце. — Как пожелаешь, все, что захочешь, — говорит Габриэль, почти не понимая, что происходит, потому что все его мысли сосредоточились на крошечном кусочке кожи, там, где она прикасается пальцами к его груди. Он, кажется, вообще не способен ничего понять или осознать, особенно, когда она склоняется ниже и целует его в шею почти с робостью, и в то же время с нежностью и уверенностью, что ей это нужно. Габриэль не знал, что прикосновения соулмейта отзываются внутри фейерверком. Он не подозревал, что чувства могут быть такими сильными, что чувства даже могут быть не его, хотя, кажется, появляться прямо в сознании — он делит их с Маринетт, и это удивительно, совершенно невероятно, это то, к чему он никогда не сможет привыкнуть. Он хочет все, чего она желает, и все же ему непривычно и страшно, потому что прежде никогда чужое поглаживание не казалось ему ударом тока в самую душу. — Мне кажется, ты не уверен, — говорит Маринетт, снова невесомо целуя его в шею, и Габриэль выдыхает, закидывая назад голову. Маринетт останавливается. — Прости, — говорит Габриэль и крепко обнимает Маринетт за плечи, прижимая к себе. — Мне нужно привыкнуть к твоим поцелуям. Для тебя это более естественно, чем для меня, как бы странно это ни звучало. — Наверное, — соглашается с улыбкой Маринетт и, дождавшись немого разрешения, коротко целует его в губы. — Тогда закажем что-нибудь поесть? — М-м я загадал, угадывай, — говорит Габриэль и осторожно садится, продолжая обнимать Маринетт. Он касается носом ее волос, вдыхает ее запах — легкий, почти невесомый, но когда им приходится расставаться, он постоянно чувствует этот запах на своей коже. Он становится его частью, его смыслом, тем, что течет у него по венам — прежде Габриэль не догадывался, что можно так сильно чувствовать собственную любовь. — Закажем, а не загадаем, — усмехается Маринетт и опускает пальцы на его губы, задумчиво щурясь. — Ладно, ты хочешь пасту с грибами, а еще большую сырную пиццу? И штрудель на десерт. — Что угодно, что ты выберешь для меня, — улыбается он смущенно, и Маринетт вдруг очень крепко обнимает его за шею, едва не опрокидывая обратно на кровать. Габриэль ловит ее за талию и упирается свободной ладонью в одеяла. Он уже собирается спросить, что такое, но Маринетт опережает его: — Извини, просто я, правда, очень тебя люблю, — ее голос становится тише и тише, и она обнимает его еще крепче, так сильно, что он едва дышит. — Спасибо, что ты моя родственная душа. Габриэль крепко жмурится, чувствуя, как внутри все обрывается, и обнимает ее в ответ, прижимаясь к ее плечу губами. — Знаешь, о чем я думал последнюю неделю каждый раз, когда видел тебя? — он чуть трется о ее плечо, приподнимая край рукава, чтобы коснуться кожи, и тут же поворачивает голову, прижимаясь к месту поцелуя виском, потому что не может заставить себя открыть глаза. Маринетт издает едва слышный подбадривающий звук, и это, как ни странно, срабатывает и помогает Габриэлю набраться смелости открыть свою душу. — О том, что если бы ты не была моей родственной душой, я обязательно выбрал бы тебя. Может быть, я ошибался бы на пути, как ошибался и в этой реальности, но это всегда была бы ты. Уверен, что в других вселенных мы тоже вместе. Маринетт вдруг тихо всхлипывает и отстраняется, вытирая ребром ладони влажные глаза. Габриэль чуть улыбается, потому что она тоже улыбается ему. — Пока я совсем не расклеилась, нужно заказать поесть, — она еле слышно фыркает, опуская взгляд, и Габриэль тянется к ней, целуя в уголок губ. — Замечательная мысль, — говорит он и находит в складках одеяла свой телефон. Он вкладывает его в руку Маринетт и снова целует, на этот раз в щеку. — Закажи все, что хочешь, хоть весь ресторан скупи. А я доверюсь твоему вкусу. — Прекрати быть таким милым, — смеется Маринетт и толкает его в бедро коленом. — Вы посмотрите на него, даже котята не такие идеальные, как ты. Откуда ты взялся? — Ну, я полагаю, ты знаешь в общих чертах, — усмехается Габриэль, и Маринетт тут же снова роняет его на кровать, крепко прижимая ладонь к его губам, другой рукой начиная рыться в его телефоне в поисках приложения. — Лежи теперь так, — Маринетт на мгновение отвлекается, целует его в губы через свою руку, и снова отворачивается, устраиваясь на его плече поудобнее. Габриэль совершенно не против такого «наказания». Если бы его спросили, он сказал бы, что хочет лежать так всю жизнь. Это все, о чем он думает последнее время, когда пытается поймать момент, прочувствовать его, присвоить себе и поверить, что все это происходит на самом деле. Он рассеянно гладит ее по спине и волосам, перебирает распущенные пряди, незаметно касается ее ладони губами, и хочет запомнить каждое мельчайшее мгновение. Столько лет он был несчастен, он провел их в ожидании и одиночестве, он прятался от всего человеческого, потому что не ждал, что с ним это случится, он сжимал свою душу, крепко и жестко, не позволяя надеяться, даже когда голос разума говорил, что никто не уходит от своей судьбы. Теперь на месте той загнанной в угол души расцветают сады — великолепные райские кущи, но не в честь Бога, а во имя Маринетт. Она их создает одним своим существованием. Он любит ее любой: и собранной, и в повседневной одежде, и в растянутой футболке с его плеча, и в прохудившихся домашних бриджах. Любит растрепанной, сонной с утра, плачущей и смеющейся. Нет никакой разницы, что так велит им судьба, он ведь любит именно Маринетт, и верит, что это чувство было бы с ним, даже если бы не существовало никаких фамилий на запястьях. Габриэль отчаянно боялся, что отсутствие выбора уничтожит весь смысл, но, оказывается, куда проще позволить себе поверить, что счастье — это не кусок пирога на детском утреннике, и что даже если он, Габриэль, все время праздника простоял в углу, не значит, что ему не достанется немного того, что судьба припасла для всех своих подопечных. — Заказала, будет через двадцать минут! — довольно говорит Маринетт и убирает ладонь, медленно проводя пальцами по приоткрывшимся губам Габриэля. — Заодно увидим, насколько хорошо я тебя знаю. — Не думаю, что даже я знаю себя настолько, насколько ты, — отвечает он ласково, и Маринетт просто улыбается ему. Габриэль думает, что если бы она захотела, он бы бросил весь мир к ее ногам ради одной такой улыбки, что просидел бы века в той тишине, которую не может терпеть, лишь бы она ему улыбалась и позволила ему ее любить, но еще больше он ее любит потому, что она ничего не просит — а просто любит его в ответ. Он не смел мечтать ни о чем другом.

***