Карты, пудра, два ствола

      Чонгук раскладывает кисти в вип-кабинете, когда в дверях появляется… Он даже не знает, с какой стороны подступиться, чтобы подобрать правильный эпитет. На девушке платье, открывающее смуглые впадины ключиц, серёжки сверкают в свете ламп, и полотенце. Полотенце, блять. Он рот приоткрывает, размышляя насколько корректно будет спросить о том, как она доехала с ним на голове, но в итоге лишь делает глубокий вдох и кланяется вежливо:       — Здравствуйте, я — Чон Чонгук, сегодня буду вашим стилистом.       — За деньги, списанные с моей карты за твои услуги, ты как минимум будешь моим ангелом-спасителем, милый, — Чоа выдыхает, мысленно медитируя на успокоение нервных клеток, сиреной орущих о том, что не успеет. Чоа не успеет утереть нос бывшему и своей подруге. Бывшей подруге, которая и увела этого, черт возьми, бывшего.       — Ну, чего глазками хлопаем? У нас 30 минут, когда крыльями начнешь махать?       Чонгук на её выпады даже бровью не ведёт. У него таких каждый день штуки три стабильно приходит, а бывают и похуже. Бывает, что дверь ногой открывают. У него к морально нестабильным иммунитет, поэтому вместо едкого «я щас кисточкой так махну, что улетишь на соседнюю планету» он улыбается и усаживает её в кресло, касаясь ладонями острых плеч.       — Повод для вечера какой? — уточняет Чонгук и отходит к столику с очищающими средствами и масками. — Хочу понять, мы макияж в стиле «откусить себе язык будет проще, чем дотянуться до меня» делаем или, может, в стиле «последний поезд отходит с платформы вот прямо сейчас»?       И улыбается так мило, так лукаво-приторно, что едва ли подкопаешься, хотя интуиция подсказывает, что конкретно эта подкопается, ещё и яму умиральную ему выроет, на случай, если он в тридцать минут не уложится. Он указательным пальцем подбородка девичьего касается, приподнимает, вглядываясь и игнорируя пронизывающий в своей злости взгляд, а потом аккуратно распределяет маску, чтобы тон лучше лёг.       — Пять минут посидите, подумайте над поводом, и начнем работу.       Чоа расслабляется под чуткими нежными пальцами, распределяющими по лицу прохладный гель. Но больше под действием уверенного, чуточку хриплого, вызывающего внезапное смирение и покорность бархатного голоса. А этот малец хорош!       Но противоядие от разъедающих задетую гордость мыслей быстро выветривается, стоит приятному теплу чужих пальцев перестать гипнотизировать. Стилист засекает время вслух, а Чоа буквально чувствует откат в вечер, когда получила смс.       — Милый, подай мне сумку, — она сглатывает непрошеный комок противных слез, намертво застрявших в горле с прошлой недели. — Хотя нет, просто достань оттуда виски. Можешь и себе налить, я не против.       Чонгук глаза щурит, внимательнее вглядываясь в её лицо. Да, теперь он видит: припухлость вокруг глаз, лопнувшая сетка сосудов на белках, искусанные губы и застрявшее поперек зрачков чувство уязвлённой гордости.       — Бывший? — ответом служит короткий всхлип и повторная просьба достать виски.       Значит, бывший.       Он шумно вдыхает воздух сквозь сжатые зубы и думает, что, вообще-то, ему стоит благодарить всё мужское население Кореи, поступки которого и делают кассу его салону, но каждый раз это раздражает. Почему нельзя быть нежнее в отношении чужих чувств? Ну ладно, окей, хотя бы деликатнее.       — Нет уж, так дело не пойдет, — он хлопает в ладоши, одним махом обращая внимания на себя и останавливая накатывающую истерику клиентки. — Вы сейчас выпьете и сделаете только хуже: глаза ещё больше опухнут, и тогда вас не спасёт даже мой макияж. Поэтому прописываю вам стакан холодной воды и прием у психотерапевта.       Он к такому тоже привык, даже приноровился давать дельные советы и купировать психологические травмы в зародыше. А девушке, похоже, это и нужно: совет и купирование потенциально чёрного, злого, густого зародыша ненависти, что может легко разъесть ей всю жизнь. Чонгук отбивает сообщение одному из своих помощников, чтобы в кабинет принесли воду со льдом, и вновь обращает её внимание на себя.       Плавные черты, нежный бархат кожи и глаза, что покрыты толстым слоем воды, грозящим вылиться на щёки.       Ну что ж, он действительно станет для неё ангелом-хранителем:       — Рассказывайте.       Чоа смотрит на него удивлённо-заинтересованным взглядом и даже бровь выгибает, забывая, что еще пару секунд назад была готова затопить это пахнущее ненавязчивым ароматом древесного парфюма помещение слезами.       «Где все берется только!» — думает она и склоняет голову.       — А нечего рассказывать, такое даже в фильмах перестали снимать, тошнит уже, — Чоа переводит наконец взгляд с лица молодого парня на свое отражение в зеркале.       В кого она превратилась за эти сутки? За весь последний год?       — Будь по-твоему, милый, — Чоа принимает правила чужой игры и соглашается на воду вместо виски. — Но сделай так, чтобы он меня снова захотел, и конкретно понял, как проебался в этой жизни.       Чонгук хмыкает, кивая её просьбе, и решает тактично умолчать, что после его макияжа обычно хотеть начинают не только бывшие, а буквально все (хотел бы меньше выёбываться, но пока такой возможности нет). Он решает не мучить лишними вопросами про бывшего и выбирает тюбик с подходящим для её кожи праймером. Подходит к ней, нагибается и нажимает на педаль специального кресла, приподнимая девушку, чтобы ему удобнее было наносить макияж.       — Значит, макияж в стиле «выкуси, мудила», — едва слышно хмыкает Чонгук, задевая носом чужой лоб при подъеме. — Такой настрой мне нравится больше.       Снова ухмылка и касание пальцами скул, чтобы лишний раз прощупать будущий материал, с которым предстоит работать. Он разогревает крем в ладонях и аккуратно втирает в кожу, пока девушка прикрывает глаза и делает короткий, сжатый в районе грудины, выдох.       — Расслабьтесь, я своё дело знаю, ну, — успокаивает ровным голосом стилист, ведя большим пальцем под нижней губой.       — Не буду судить сразу обо всем, но расслаблять ты точно умеешь, — Чоа не скрывает лукавой полуулыбки, и даже думать не хочет о том, как это выглядит со стороны. Плевать, вот вообще. Пусть этот мальчик думает о ней, что хочет — за язык его никто не тянул, разговоры по душам он предложил сам. — Какие еще таланты можешь продемонстрировать?       Чонгук давит смешок в зародыше и вместо этого демонстрирует ей ответную улыбку, поражаясь тому, как легко у неё скачет настроение, словно американские горки. Он не отвечает ей, вместо этого заводя руки ей за шею и собирая еще влажные после душа волосы в хвост. Тет-а-тет. Близость на грани доступного, еще пара миллиметров — и это можно счесть за нечто большее.       Например, за харассмент на рабочем месте.       Чонгук замирает, как есть, только пальцами двигает: массирует точки за ушами, разгоняя кровообращение. Девушка прикрывает глаза и высовывает кончик языка, ведя им по пересохшим губам. На секунду Чонгук зависает, фиксируясь цепким взглядом на предложенной картинке. Он сглатывает комок и произносит на выдохе, обжигая воздухом те самые губы:       — Это поможет снять головную боль и припухлость.       — Я так могу и забыть, куда собиралась, — Чоа снова уступает и принимает правила игры. Другой возможности этот стилист не предоставляет. Ангел? Да черта с два он из этих пернатых, он — дьявол-искуситель, не меньше. — Ты готов взять на себя ответственность?       О, как же восхитительно выглядит секундное смятение и замешательство в резко расширившихся зрачках напротив. Непозволительно завораживающие глаза, которые хитрым и хищным прищуром в миг сбивают всю браваду и игривость невысказанным, но явно четким вызовом.       Ну и кто теперь кого домогается?       Чонгук на секунду теряется, мысленно оценивая варианты: а) она из той категории дамочек, что за любой ласковый жест мысленно женят тебя на себе; б) настолько эмоционально подвижна, что маскирует истинные чувства за провокациями? Он смотрит в её глаза и видит, что там всё даже хуже, чем во втором варианте.       Сложнее.       Взращенные обстоятельствами и не теми людьми комплексы, упакованные в болезненный разрыв с очевидно любимым человеком.       И вот ему уже хочется её просто обнять, ободряюще скользнуть ладонью по позвоночнику и пообещать, что больше её никто не обидит. Это входит в понимание «взять ответственность»? Чонгук в таких вещах разбирается плохо, давно и прочно взяв себе за правило не впутываться в серьезные отношения, поскольку морально не готов к ним. Но вот она, ещё пять минут назад с полотенцем на голове, с бутылкой виски в сумке и бывшим, которого хочет уязвить. Она спрашивает его, готов ли он взять ответственность — ирония судьбы, не иначе.       Чонгук улыбается, опуская руки, предварительно скользнув пальцами по тонкой шее.       — Ответственность за что? За пропущенное рандеву с бывшим? Или куда вы там с ним собираетесь? — он отворачивается, смешивая две тональных основы, чтобы добиться лучшего оттенка. Набирает тональник на кисточку и начинает аккуратными движениями наносить его на лицо. Линия челюсти, скулы, щеки, лоб, обвести легким движением вокруг губ. Он быстро заканчивает и произносит вполне серьезно:       — Единственное, за что я могу взять ответственность — это за свою работу, — так и оставляя в глотке невысказанное «а могу ещё и тебя взять, разложив на столе».       — Хороший мальчик, — после нескольких секунд Чоа вымученно улыбается, стараясь балансировать на грани и не оступиться с криво выложенной дорожки напускного веселья. Кому она врёт? Кого пытается убедить в обратном, когда сама грудную клетку клеит прозрачной лентой скотча, пытаясь закрыть старые раны.       Флирт как анестетик, честность — обезболивающее.       — Так что продолжай заниматься своим прямым делом, вместо никому не нужного психоанализа.       Грубость — самозащита от самой себя.       Ничего нового, но внезапно Чонгука это злит. Её слова цепляют, находят отклик внутри и включают эмоции, которые он обычно умело отрубает на работе. Поправка: отрубал до этого момента.       Он резко разворачивается на пятках, наклоняется, запирая её между своих рук, и произносит, глядя ей в глаза, таким голосом, что холод пробирает даже его:       — Правда не нужного? Ты поэтому заливаешься алкоголем в час дня? Можешь врать себе, окей, это не моё дело, но не смей кусать руку, которую тебе протягивают с предложением помочь.       Сквозь зубы, давя рык у самого корня языка, и Чонгук резко отходит. Цепляет палетку с тенями и пару кистей, возвращается к ней, достаточно близко, чтобы сильно ухватив за подбородок, потянуть тот вперед на себя.       — А теперь, будьте так любезны, — подчеркнуто вежливо, но всё ещё кроша верхний ряд зубов о нижний, — закройте глаза и свой рот, чтобы я мог сделать свою работу. Пожалуйста, — и улыбка в конце, чтобы в графе напротив «клиентоориентированность» поставить ноль из десяти.       Такой Чонгук отрезвляет и… ещё больше интригует. Внезапно приятно оказывается выводить мистера профессионала а-ля «я даже с полувставшим членом в тесных джинсах смогу нарисовать симметричные стрелки» на что-то честное. Чоа понимает, что собирается тянуть за усы рычащего в клетке тигра, но ничего не может с собой поделать — рискует:       — Разрешаю заткнуть меня, — не открывая глаз, тихо шепчет, издевательски улыбаясь. А когда улавливает сбитое враз дыхание парня, открывает глаза и кивает на стакан воды. — Будь такой душка.       Она раздражает и вместе с тем почему-то возбуждает. В ней нет ничего необычного, он каждый день в этом кресле видит подобных, и даже красивее моментами, но именно она цепляет. Её невозможность совладать с собственными эмоциями интригует, заставляет Чонгука разрешить себе отпустить самого себя и поиграть.       Он кивает на просьбу передать стакан воды, и быстрым движением укладывает стеклянный бокал ей в руку, намеренно задерживаясь пальцами чуть дольше положенного. Скользит выше к запястью, словно между делом задевая бьющийся под кожей пульс — учащенный. Это заставляет Чонгука улыбнуться.       Чонгук возвышается над ней, терпеливо выжидая, пока она выпьет нужное ей количество воды. И смотрит. Смотрит на то, как по глотке прокатывается первый глоток, второй; как вызывающий взгляд из-под ресниц сменяется тягучей плёнкой чего-то иного, более глубокого. Она протягивает ему почти пустой стакан, а он касается ладонью линии челюсти, ведёт большим пальцем по нижней губе, чуть надавливая и оттягивая её.       — Бывший чаще целовал вас в губы или предпочитал другие места? — голос обманчиво ласковый, почти что ровный, и только липкая ухмылка выдает в нём некоторое ехидство. — Хочу понять, акцент делать на губы или на глаза.       А он забавный в своей манере нападать и защищаться. Четко ограничивает доступ к отзывчивому сердцу, но с остальным готов экспериментировать. Его игра «возбуди-обломи» трансформируется быстрее, чем тон пудры адаптируется под цвет её кожи. Что бы он не пытался изобразить на сложном лице, Чоа видит его на сквозь. И поэтому временит с ответом, в грациозном жесте касаясь пальцами шеи даёт понять, что да, смутилась. Да, кровь прилила к щекам, хотя наивного румянца же не видно — тональный у тебя отличный. А потом, будто опомнившись, вскидывает тревожный взгляд на парня и другой рукой ловит его запястье.       — Время, Чонгук, время! — паникуют её игривые глаза, даже не посмотрев на циферблат чужих дорогих часов, а губы, намеренно увлажнённые юрким языком, томно отвечают:       — Сделай акцент на то, что прямо перед приходом на свадьбу у меня был жаркий секс с крышесносным оргазмом, — Чоа медленно отпускает руку стилиста и поправляет подол шелкового платья, чтобы вызывающе-грациозно закинуть ногу на ногу. — Он обязательно вспомнит, как любил играться с моим пирсингом.       На целую секунду Чонгук всерьёз задумывается над тем, где у неё может быть пирсинг, но потом приходит в себя, мысленно зарядив себе пощечин двадцать. Он аккуратно корректирует веко темно-бежевыми тенями, выводит длинную стрелку и отходит, оценивая свою работу. Густо накрашенные ресницы приятно дополняют картину, создавая эффект лисьего взгляда. Он одобрительно кивает сам себе и подходит к палитре с помадами.       — Красный, бежевый, розовый, — бурчит себе под нос, пытаясь найти идеальный вариант, и нарочно игнорирует девушку в кресле. Ему нравится играть в обратную версию «тяни-толкай», действуя поперёк её ожиданий и провокаций.       Чонгук цепляет нужную помаду и подхватывает тонкую кисть. Он аккуратно обрисовывает контур её губ, а основной слой наносит пальцем, нагло оглаживая каждую трещинку на чужих губах и выхватывая короткий выдох. И вот она снова напряжена, снова этот блеск в её глазах. Ещё пара секунд, и она вновь начнет его провоцировать, а Чонгуку только это и надо. Он, не отрываясь от неё, берет со столика кисточку и хайлайтер, чтобы нанести его на скулы и освежить лицо, придав ему блеск. А после обходит её, встав за спину, растирает гель для укладки между пальцев и смазывает им волосы. Дальше всё просто: фен, расческа, пара нехитрых манипуляций и легкая волна обеспечена. Он забирается пальцами в её волосы полностью, чуть ерошит у самых корней, едва прихватывая, чтобы просто создать натяжение, дернуть чуть на себя; чтобы головой лишь слегка проехалась в опасной близости от его паха. А потом отпуская и нагибаясь к уху, нарочито медленно заводит прядь за него и шепчет, глубоким низким голосом:       — Перед встречей с ним облизни свои губы, и образ будет завершен.       — Ты точно ангел, — Чоа не юлит — она действительно восхищена работой стилиста, за услуги которого она отдала целое состояние. Не то, чтобы жалко — деньги есть, но тратить их по такому поводу — сомнительное удовольствие. Но при любом раскладе кровно заработанные потрачены не зря — Чоа получила в результате даже больше, чем рассчитывала: мальчик завёлся, просто у мальчика чёткие принципы, которые она, впрочем, рушить не планирует. Хотя ничего не потеряет, настойчиво пройдясь ладонью по заметно вздыбленной ширинке. Даже интересно было бы, с каким вожделением он трогал бы ее упругие ягодицы, ласкал бы языком соски… Так, стоп.       — Благодарю за работу, — Чоа трогает напомаженные губы мизинцем и… теряет интерес к этому парню: он волен думать, что стыд Чоа утопился в одной из так и не начатых бутылок виски, но чувство собственного достоинства в обиду она не даст. — И за совет, которым я, увы, не воспользуюсь. Не хочу воскрешать в его памяти свои умения делать глубокий... а, впрочем, неважно.       Чонгук прикрывает глаза и кивает. Для него время замирает, пока она поднимается из своего кресла, едва задевая рукой ширинку мужских брюк.       Он честно пытается представить картину того, как она делает минет некоему бывшему, но стабильно каждые десять кадров видит, как насаживает эти губы на свой член. Едва ли не чувствует, как те плотно обхватывают головку и скользят до упора, чтобы мягкие стенки глотки столкнулись с чувствительной плотью.       Он честно пытается представить то, как она заходит в свадебный зал на церемонию к бывшему, но стабильно каждые пять кадров видит, как дёргает её за запястье, прижимает к себе и царапает пальцами по ключицам вниз, к вырезу платья, чтобы зацепить и потянуть дальше. Обнажить упругую грудь и смять в руках мягко и вместе с тем твёрдо, провести языком вокруг соска, задеть пирсингом в языке ареол и вырвать тихий всхлип. Почувствовать, как под пальцами выгибается позвоночный столб в поисках более тесных прикосновений.       Он честно пытается представить, как она поздравляет бывшего и его невесту со свадьбой, но стабильно каждые три кадра видит, как сжимает шею в пальцах и впивается поцелуем в чужие губы, пока входит в неё резко и на всю длину сразу. Глушит поцелуем её стон и размазывает похоть дальше по скулам и вниз к плечам.       Он честно пытается и только поэтому открывает глаза, выдыхая и чувствуя некоторую тесноту в джинсах. Чонгук призывает всё своё буддисткое спокойствие и произносит на удивление ровно:       — Что ж, клиент всегда прав. Моё дело предложить.       И только через добрых десять минут после ее ухода замечает на столе запечатанную бутылку виски, стоящую на салфетке. Новый номер телефона он наберет этим же вечером…