гипнагогия

      Энму сидит, подперев щёку кулаком, и смотрит на следователя напротив него с выражением, которое с натяжкой можно было бы назвать озадаченным.       — Мне сказали, что с Вами она взаимодействовала гораздо чаще, чем с кем-либо ещё в университете, — глуховатый прокуренный голос прошёлся по барабанным перепонкам, так алчущим священной тишины, наждачной бумагой.       Энму моргнул, плавно окатил скользкие глазные яблоки влажным движением век. Слизистая отозвалась блаженным хлюпаньем, человеческому уху, впрочем неслышимым.       Следователь — худой мужчина лет сорока с лёгкой щетиной и тяжёлыми веками — задавал вопросы, которые Энму казались странными на грани идиотских.       Следователь спрашивал про Мукаго. Ну, Мукаго. Какую именно? Да Энму сам не знает толком. Это просто девчонка с другого факультета, которая, кажется, подходила к нему раз или два с какими-то бессмысленными то ли вопросами, то ли заявлениями, которые он, впрочем, не счёл нужным запоминать.       Ни единой причины, одним словом, на такого рода действия со стороны следователя не было и быть не могло.       — Простите? — Энму подумал было, что стоит изобразить улыбку, вежливую или дружелюбную, не важно, а потом, впрочем, решил, что это чушь, и не стал останавливать себя от издевательского изгиба бровей. Следователь, однако, не заметил ни манёвра того, ни предшествующей ему заминки. Тем не менее, он вздохнул.       — Очевидцы говорят, что Ваши отношения с Мукаго Нанамэ были далеки от дружелюбных. В каком-то смысле, — тон его был таковым, будто бы произнесённые слова предполагались как нечто, исчерпывающе объясняющее это нелепое собрание. Энму слабо двинул плечами не столько в попытке размять задубевшие от долгой неподвижности мышцы, сколько от нервного какого-то спазма, прошедшегося по загривку. Глупость этого допроса будила лёгкое раздражение, еле-еле шевелящееся в мглистом студне привычного оцепенения. Что уж говорить о слабой ухмылке, которой сопровождалось следовательское это «в каком-то смысле», такой, словно речь, шла, допустим, о интимной связи никому не нужной Мукаго и его, Энму.       — Наверное. При чём тут это? — не слишком задумываясь, медленно выдохнул он, ощущая каждый слог прозрачным облачком углекислого газа, выходящим из лёгких. Следователь впервые за их недолгую беседу ощутимо нахмурился — до этого на его лице отражалась только усталость да мимолётная эта ухмылка, неприязненная, едва ли не брезгливая…       — Ваша подруга пропала четыре дня назад. В общежитии не появлялась, друзья её не видели, номеров родственников никто не знает. Вы что, не в курсе, что её нет?       Энму чуть опустил веки, не отрывая, впрочем, взгляда от чужого лица. У него от зарождающегося в лёгких бешенства холодел, почему-то, кончик носа.       — А должен был? — тихо и нежно спросил он, зная, как бесит людей обычно ответ вопросом на вопрос, даже если подразумеваемый ответ очевиден.       — Ну, раз уж вы общались, — резковато ответил следователь, — к тому же, мне сказали, что у вас были общие пары.       Были, да. Будь проклят тот идиот, который додумался совместить пары по стереометрии у биологов и психологов. Жаль, не позвали ядерных химиков и рекламных аналитиков, то-то веселье было бы. Больше — лучше же, ну.       — Не общались, — вздохнул Энму, надеясь краем сознания, что вздох этот не будет расценен как печаль по поводу упущенных возможностей.       — Что же, весь университет привирает? — в голосе следователя уже явно читалось раздражение, — молодой человек, в Ваших интересах не препятствовать расследованию.       Энму лениво возвёл глаза к потолку. Это выглядело как фарс, пусть и едва ли им являлось.       — Я с ней не общался. Она просто пыталась ко мне приставать. Так иногда делают. По разным причинам. Я не был заинтересован, — с расстановками проговорил он, надеясь, что высказывание его звучит доходчиво.       Если бы ему не сказали, что Мукаго куда-то делась, он бы и не заметил. Он вообще не вспомнил бы, кто она такая.       Следователь посмотрел на него утомлённо и подозрительно, но, кажется, успокоенно. Наверное, затянись диалог ещё, то, не будь он при исполнении, запустил бы Энму в голову чем-нибудь тяжёлым.       Энму кивнул согласно и понимающе. Он сам был бы не против провести со своей головой какой-нибудь деструктивный сеанс.       — Кстати, — уже собиравшийся встать, следователь вдруг повернулся к Энму и, косясь почему-то влево, в сторону двери, плотно закрытой, грубовато и неуклюже как-то спросил:       — Пропавшая употребляла и распространяла мефедрон. Вы об этом знали?       Энму вспомнил, что как-то на первом курсе, на каком-то шумном и неофициальном студенческом мероприятии, эта до того долго и пристально на него пялившаяся девочка в небрежной и яркой одежде, с волосами, неравномерно и наверняка собственноручно окрашенными в пепельный цвет, неадекватно посмеиваясь, подошла к нему и, застенчиво краснея, предложила дозу.       Кажется, это в принципе было лучшее, что она могла предложить.       — Нет, — не моргнув и глазом, безразлично соврал Энму.       Стоит проклятому служителю порядка исчезнуть из поля зрения, Энму ускользает и сам из чьего бы то ни было: гулкие, пустые в урочный час, коридоры, призрачно окутанные загадочным полумраком экономли электричества, заученной схемой ведут его в сторону необъятного и практически необитаемого: корпуса фундаментальной медицины.       Тихий, избегающий произвести лишний шорох, вздох, Энму втекает в лабораторию, де-юре не работающую, де-факто же прекрасно эксплуатируемую одним очень и очень амбициозным студентом, по сути, не имеющим особых прав на в ней нахождение. Особенно во время занятий на собственном факультете.       Но когда это Музана Кибуцуджи правила интересовали? Да и лаборанты — по крайней мере, молодые — страшно продажные и, что важнее, страшно уставшие от жизни и пререканий, а человеку, в характере которого присутствует такая черта как настойчивость (граничащая с агрессивной навязчивостью в особых случаях — подпись мелким шрифтом), это ну очень на руку.       Энму бесшумно затворяет дверь за собой, кожей уже, впрочем, чувствуя (или думая, что чувствует?..), что его услышали и узнали. Музан стоит спиной к нему: конечно же, он занят.       Выдерживаема пауза, заменяющая то, что нормальные люди называют приветствием — Энму никогда не заговаривает — или, точнее, старается не заговаривать — первым: если попасть на скверное расположение духа, может быть больно.       Энму не пугает боль, Энму сносит крышу от боли — нельзя злоупотреблять, а то ведь может и совсем снести, безвозвратно.       — О чём тебя спрашивали? — Музан переставляет пустые пробирки и что-то отмечает на листке бумаги, мелко исписанном. Он в последнее время куда более хмурый, чем обычно, движения его резкие, почти поспешные, но — в противовес — он довольно благосклонен. Это, безусловно, должно говорить о чём-то — ну о чём-нибудь — но Энму, конечно же, не анализирует — потому что с некоторых пор это стало очень трудно осуществить. Будто бы миелиновая оболочка пошла трещинами по всей аксоновой сети.       Однако у него не вызывает сомнений содержание вопроса: пусть он и поступил без прелюдии-объяснения, Энму хорошо понимает — на уровне инстинктов, что ли, бессознательного — чувствует, чего именно от него хотят, уточнений не требуется.       В конце концов, сегодня весь университет на ушах с самого утра стоит. Может, в этом причина, в банальной последовательности, которую даже самый примитивный мозг не в состоянии не уловить, в ней, а не в мистической связи душ, которой, в общем-то, и не существует на свете вовсе? Существует ли вообще сама душа?       — Не общался ли я с… этой… — Энму поморщился, почувствовав укол головной боли, уже привычной, но всё равно неприятной, начинающей своё движение каждый раз, когда зачем-то нужно было погрузиться в мутное болото кратковременной памяти, и начинающую совсем бесчинствовать, стоило коснуться омута долговременной, — с Мукаго.       Всё-таки получилось.       — Что ты ответил? — Музан потянулся за закупоренной склянкой, смерил взглядом этикетку со стёршейся надписью и сощурился на неё неприязненно. Отставил. Потом, почти не глядя, вернул руку на неё. Зачем-то встряхнул. Сощурился — снова — на белёсый осадок. Повернул другой стороной, уставился на смазавшуюся комбинацию цифр, начерченных маркером прямо на стекле. Вдохнул сквозь зубы и отставил насовсем. Чёрт с ней, — пробормотал.       — Правду, — тихо на грани безголосья ответил Энму, наблюдая за его движениями с упоением отрешённым и бессмысленным.       — Хорошо, — Музан звучал удовлетворённым. Мысль, странная, но показавшаяся жизнеспособной, вдруг пронеслась в пассивно неработающей голове Энму и остановилась, одеваясь в конкретику, оформляя контекст. Волна эмоций, слабых, но греющих, поднялась в груди, игриво заплёскивая аж до висков.       — Это твоих рук дело? — спросил Энму, совсем не меняя голоса: громче — не надо, тише — зачем? Разве что чуть-чуть томнее скользнули сочетания звуков с его языка, каким-то мурлыканьем, но это, впрочем, всё пустяки, да…       Музан помолчал с пару секунд. Молчание это не было охарактеризовано интуицией Энму, лёгким привидением себя самого застывшего за чужой спиной, никак: ни угрозы, что обычно чёрным дымом клубилась, и сжирала кислород в воздушном растворе под ноль, оставляя замереть в (предвкушении) ожидании расправы, ни холода острого раздражения, что обычно покрывала пальцы изморозью и холодила губы.       — Нет, — наконец, чуть обернувшись, ответил Музан, причём край рта его оттянулся — в довольной улыбке. Сердце Энму забилось, а взгляд невольно переполз на упомянутые музановы руки. Бледные, с сизыми венами, текущими под неверной плёнкой прозрачной кожи. Пара химических ожогов у запястья — почти незаметных, белых, и тонкая, редкая россыпь мелких родинок. Они, руки эти, такими тёплыми порой бывают…       Конечно, это не они. Не буквально. Он сам к ней даже не прикоснулся бы. Никогда в жизни.       Энму щурится, и на его иссохших губах змеится улыбка. Музан, замечая её, снова кривит свои в такой же, мимолётной — довольной и — самую малость — зловещей.       Сердце Энму стучит оду к радости то ли азбукой Морзе, то ли бинарным кодом. Бражник мёртвая голова пыльными крылышками щекочет внутренности — да он не один, их целый рой, они облепили лёгкие, сердце, печень, желудок — и порхают, сталкиваясь, осыпая всё сухими чешуйками-пыльцой, задевая друг друга, вызывая — да, её, снова её — до отвращения восхитительную и до тошноты желанную. Эйфорию, уводящую землю из-под ног и опрокидывающую реальность, до следующего раза безвозвратно.       Ему хорошо. От этой зловещей улыбки, от любого из слов, мрачных и тихих. Энму, право слово, на всё согласен. И примет — всё, что угодно.

***

      Тамаё прошла по коридору поспешно и тихо, на ходу кивнув и сдержанно улыбнувшись кому-то из знакомых, её окликнувших. Задерживаться она не хотела и не собиралась: как водится у всякого, кто умудрился доучиться до четвёртого курса на, ни больше, ни меньше, факультете фундаментальной медицины, ей было чем заняться в стенах университета.       Утро бодрило и привычно слабо раздражало пустотой в желудке, глазами, так и норовившими закрыться без помощи соматической нервной системы, а ещё светлой промозглостью, показавшей себя в светлом и сером небе, режущем глаза своей неуместной стылостью.       Мозг полуавтоматически перебирал названия и симптомы ряда инфекционных болезней, которые Тамаё усердно штудировала накануне вечером, и параллельно с этим просматривал основательно засевшее в памяти расписание на этот день. Весьма плотный график намечался. Девушка, подавив зевок и ускорив шаг, потёрла руки друг о друга: с утра ей всегда было холодно из-за хронической гипотонии. Впрочем, пришлось задержаться: часть коридора на её пути оказалась жертвой своеобразного затора.       Первокурсники, плотной группой в пару десятков человек, гудящей взволнованными разговорами, оккупировали пространство перед кабинетом химии: кто занял подоконник, кто сидел прямо на полу, с головой зарывшись в тетрадь. Очевидно, у них какая-то важная аттестация с утра пораньше: Тамаё не смогла сдержать лёгкой улыбки — знакомо, знакомо, когда-то и её группа устраивала такое столпотворение перед каждой, без разбора, контрольной. На далёком теперь первом курсе — сейчас-то у всех совсем другие приоритеты. Она даже замедлила шаг, решив вдруг, что время ещё есть, а на очередную пару она всегда успеет — зря, что ли, пришла заранее? Всегда приходит, зачем, в самом деле, нестись очертя голову, словно две или три минуты что-то решают? Жизнь идёт, жизнь одна.       Но улыбка скоро сошла с её губ. Нечто тревожное шевельнулось где-то в районе сердца, когда слуха коснулось чужое перешёптывание. Ещё не до конца оформившееся, еле уловимое — что-то…       — Да, точно тебе говорю.       — А может это не она. По-твоему, мало трупов находят?       Тамаё резко остановилась и принялась рыться в папке с тетрадями, сделав вид, будто бы ищет что-то. Тревожное предчувствие росло, оформляясь во что-то всё и более и более конкретное с каждым словом нечаянно услышанного разговора.       Две девушки, оставшиеся где-то за её спиной, стояли у стены — одна из них меланхолично вертела в руке книгу, Тамаё отрешённо отметила это по мерному и ритмически бессмысленному шелесту страниц — и переговаривались, негромко, но не слишком осторожно.       — Таких совпадений не бывает. И чувак из ментовки тут шляется тот же. Я его запомнила, он ничего такой, ха… Если любишь усталых дядек. Да и вообще, на временные рамки посмотри, — в голосе первой говорившей слышалось мрачное недовольство.       — А я говорю, что торчков дохнет уйма. Ты же не слышала подробностей, — возражала вторая свежим и гладким голосом.       — На кой тогда он в универ притащился снова? — с тусклым прокуренным вздохом спросила первая, — Кстати, меня напрягает твоё отношение к трупам. Это не слишком обнадёживающе характеризует твой моральный облик…       — Ой, заткнись, — со смешком перебила подругу вторая, — мы в ме́де, Мачи, мне от слов про мёртвые тела плакать, что ли?       — Я бы посмотрела, как ты плачешь, — в голосе так называемой Мачи, прежде безразличном и глухом, скользнули зловеще игривые нотки.       — Ещё посмотришь, у нас тест сегодня…       Дальше Тамаё не слушала. Она замерла, напряжённо глядя сквозь пространство. Паззл начинал складываться.       Это та девочка с факультета психологии, которая пропала несколько дней назад. То ли три, то ли четыре. Тамаё услышала эту нетривиальную новость уже в тот день, когда девочку объявили в розыск — слухи, может, и имеют тенденцию расходится очень быстро, но за новостями такого рода им не угнаться. Разговоры гудят на каждом углу, хочешь того или нет, но что-нибудь точно услышишь, да и в общежитиях студенты растасованы так, что остаться в неведении можно только обучаясь на какой-нибудь фармацевтике, где бюджетных мест ровно ноль, следовательно, и студентов мало, а те, кто есть, не живут в общежитиях.       Однозначно, Тамаё согласна с первой говорящей: слова про «торчков», про следователя, который — было такое — приходил в их университет, всё складывается. Но… Труп?       Тамаё сощурилась. Она, да, несомненно, помнила эту девочку. Эта девочка — Мукаго, да, её, кажется, так звали — с недавнего времени начала довольно часто попадаться ей на глаза. До того, как исчезла, разумеется. Причём видела её Тамаё при одних и тех же обстоятельствах. Закономерность, которую можно было вычленить из этих не-то-что-бы-встреч, была следующей: Мукаго зачем-то понадобилось следить за…       Тамаё сжала губы, ей не хотелось даже мысленно произносить это проклятое имя, злость и отчаяние пробирали её до костей. Тамаё замечала эту девочку не один раз там, где её точно быть не могло — когда-то так делал Энму.       Музан, как и многие другие, занимался сбытом наркотиков студентам, Тамаё это знала, потому что вообще видела достаточно, находясь с ним рядом довольно часто.       Он занимался этим время от времени, конечно, не делая основным своим источником дохода, то и дело пропадая из сферы сбыта вовсе, снижая риск быть вдруг пойманным до ничтожных шансов. То, что Мукаго была не прочь употребить порой, Тамаё могла предполагать довольно уверенно. Но также она практически не сомневалась в том, что Мукаго на момент до своей пропажи была далека от того, чтобы умереть от передоза самостоятельно. К тому же, если бы именно неумелое обращение с наркотиками привело к её гибели, то и пропажа бы едва ли случилась: какой-нибудь клуб, само общежитие, а то и даже здание университета — искать не пришлось бы.       Аргументы были туманными, но Тамаё всё равно искала их только для проформы. На самом деле, главным для неё был тот, что обнаружила она гораздо раньше, но оформить в полноценную мысль смогла только сейчас. Поведение Музана, изменившееся, для стороннего наблюдателя, быть может, и незаметно, но ей, отлично знавшей его настоящего, очевидно. Пара телефонных разговоров, содержание которых ей (не)повезло мельком услышать и частично осмыслить…       Да, он точно убирал кого-то. Он заметал следы.       Тамаё прислонилась к стене, оглушённая. Может ли человеческая жестокость превзойти границу человеческого понимания?.. Признаться, ей вообще не приходил в голову такой исход. И за Энму, который вытворял то же самое, что недавно Мукаго, Тамаё не особенно беспокоилась. Раньше. До того, как Музан начал тестировать на недальновидном парне свой препарат, предполагавший угнетение нервной системы, влекущее за собой ухудшение долговременной памяти, а также усложнение перехода информации в неё из кратковременной и практически полное разрушение последней.       Какое же она ничтожество. Дотянула до последнего. Ничего никому не сказала. Пособничала, потому что боялась только за своё сомнительное благополучие… Тамаё затрясла головой, нет, нет, она просто… Просто…       Папка с тетрадями упала на пол, где и осталась лежать. Тамаё, перешагнув через неё, развернулась и решительно двинулась в обратном направлении. В сторону факультета биологии.       Если у неё что-то получится, это может повернуть ситуацию… Кардинально.       Предстоит попытка поговорить с человеком, вот уже не первый месяц, если не год, находящимся в фазе быстрого сна.

***

      Энму с полным осознанием абсолютного безразличия к предмету внимательно смотрел мимо немолодого уже лектора, медленно, но весьма увлеченно рассказывающего о пластичности нервной системы. Рука Энму сама собой чертила на полях формально заведённой тетради, наполовину, впрочем, исписанной (с конца) уравнениями, вроде бы имеющими отношение к математическому анализу, оставшимися с прошлого года и не несущим никакого уже смысла, условно упорядоченные линии, лишь изредка отвлекаясь на краткие заметки по теме предмета. Старая привычка, сохранившаяся с прошлого года — то есть, с того времени, когда ему была чуть менее безразлична учёба. Не так уж, получается, и пластична нервная его система, ха.       Линии ему, в общем, интереснее были: неровные, трепещущие, настолько же нежные, насколько истерические, они полунамеренно складывались в нечто очень знакомое: мягкий анфас, волнистая линия волос, резкие росчерки — для нижних и верхних век, один, плавный и чувственный — линия рта. Точки, остро сорвавшиеся в вертикальные линии — зрачки. Как у демона. Энму рассеянно улыбнулся самому себе. Он не был художником. Он просто знал, что хочет увидеть. Жаль, линии то и дело хаотически рассыпались в ничто, разбегались трещинами, смешивались синхронно мыслям Энму, безнадёжно потерявшим фундамент. Был ли вообще этот фундамент? Кто знает. Да надо ли знать?       Что-то было во всём этом. Что-то приятное Энму ощущал в том, чтобы осознавать: он разбит на составляющие. Распылён на атомы. Разобран до предельных структурных единиц. Хаотически перетасованных без шанса на то, чтобы потом быть упорядоченными снова.       Он уставился в окно, на пыльное небо, расколотое нефтяными нитями проводов, кожей чувствуя биение секунд в пространственно-временном континууме. Музана на парах не было. Ни вчера, ни сегодня. Но он точно был в университете — должно быть, снова с Тамаё, в лаборатории. Энму вздыхает — слишком часто приходить к нему он не может: Музан злится.       «Мне не нужны проблемы». Эта фраза, сказанная Музаном несколько месяцев назад, ещё в самом начале, как определяющий все дальнейшие действия алгоритм въелась в сознание Энму. Прочие — многие — исчезли, растворились в ядовитой черной слизи, которая — Энму чувствует — с гулом плещется в стенках его черепа. Но эта осталась. Энму не доставляет проблем, не светится, когда рядом кто-то ещё. Другие ли студенты, преподаватели… Энму — как маленький грязный секрет.       Эти мысли снова вызывают улыбку.       Время ползёт как змея — по волнообразной траектории. Не быстро, но и не медленно.       — Ты над чем угораешь? — когда студенты начинают расходиться, недовольно, но с любопытством спрашивает вдруг Энму сидящий рядом одногруппник — наверное, одногруппник. Очередное безликое существо, которое Энму не запомнит. С чего бы? Они пытаются с ним общаться иногда — почему-то некоторые считают, что если человек значительную часть времени молчит и выглядит самодостаточным, значит, может оказаться интересным собеседником. Энму внутренне смеётся над этим.       Он поворачивается к заговорившему с ним человеку, несколько секунд смотрит на него, изображая во взгляде глубокую осмысленную печаль, а потом выдыхает серьёзное и загадочное:       — Обернись.       Парень — это парень — моргает, изображает слабый скепсис на лице, а потом всё-таки поворачивает голову, выискивая взглядом то, что могло бы представлять гипотетический интерес. Энму быстро встаёт со своего места и бесшумным шагом покидает гудящую голосами студентов аудиторию.       Сообщающиеся сосуды — коридор и аудитория после конца пары. Уровень шума всегда одинаков. Энму, окинув взглядом человеческую мозаику, двинулся в сторону, где толпа постепенно таяла, дробилась на отдельных человечков и рассасывалась. Возможно, это было зря.       — Нужно поговорить.       Человек перед ним возникает из ничего, шагнув, кажется, откуда-то со спины и встав на расстоянии, близком к тому, чтобы нарушать личное пространство.       Первое недоумение сменяется раздражённым подозрением, когда Энму, сморгнув туман задумчивости, узнаёт, кто же решил ворваться в его вакуум склепного спокойствия.       Тамаё. Это Тамаё. Энму щурится, сжимает губы, чувствуя, что мозг становится подозрительно живым, взбодрённый подсознательной злостью.       — Нужно поговорить, — повторяет, тем временем, она своим обычным печально-решительным голосом, хронически и безнадёжно бесящим Энму до зубовного скрежета. Аж челюсти ноют. Тамаё вглядывается в его лицо быстрыми серо-синими глазами, пытаясь, должно быть, что-то отыскать.       — Кому? — поднимая брови, безмятежно в противовес своим чувствам, спрашивает Энму её. Тамаё, улавливая подвох, не ведётся, и продолжает по-своему.       — Если чужая жизнь не кажется тебе тем, что стоит ценить, подумай о своей, — выдыхает она быстро и утвердительно, — думаешь, что он нуждается в тебе?       Нижние веки Энму дёрнулись в угрожающем прищуре. Тамаё сделала почти незаметный шаг вперёд, подходя ещё ближе. Весь её вид говорил о том, что она очень нервничает, но старается об этом не думать — Энму не желал анализировать ни её поведение, ни её саму, но мозг, почуяв работу, стремительно начал обрабатывать информацию, цепляясь за мелочи и лихорадочно выстраивая логические связи.       — Я уже говорила, что ты для него лабораторная мышь, — вполголоса, но очень чётко говорит-печатает Тамаё, а Энму вдруг вспоминает, что она говорила иначе. Она говорила «подопытный кролик». Этот факт всплывает в мозгу, вырвавшись из-подо льда, сковавшего долговременную память, удивительно безболезненно и быстро.       — Он убил. Понимаешь? — Тамаё пытается заглянуть в его глаза, но тщетно, Энму смотрит в глубины подсознания, лихорадочно пытаясь справится с тем, как в один миг эмоции разрушили его ледяное спокойствие, — И ты на очереди. Думаешь, ему нужны проблемы? Ты слишком много про него знаешь. Ты перестал быть полезен для него, не думаешь? Он тебя ни во что не ставит, зачем ему рисковать? Он расчётлив и практичен. А потому избавится от тебя.       Энму медленно поднимает взгляд, чувствуя с неприязнью, как чужие глаза, направленные в его, пытаются влезть в душу. Он уже трижды пожалел, что успел уйти в нелюдное место. Возможно, гипотетические свидетели их странного разговора могли бы заставить Тамаё умерить пыл.       — А ты? — спрашивает он всё так же безмятежно. Тамаё, обрывая речь, смотрит на него, не понимая этого короткого переспрашивания, не слишком вписывавшегося в череду её одиноких реплик.       — Что я? — она явно старалась смягчить свои интонации, должно быть, обнадёженная тем, что собеседник, наконец, подал голос.       — Ты ему зачем? — раздражающе медленно в противовес быстрому ритму чужой речи повторил Энму. Он немного пожалел о том, что не сообразил притвориться, будто бы не понимает, о ком же говорит Тамаё. Заставить её произнести ненавистное ей имя было бы забавно.       — Хорошо, может быть, — Тамаё, помедлив с мгновение, резко кивнула, — и что же, если я умру раньше, что-нибудь изменится? Для тебя. Ты ведь тоже умрёшь. Всё равно. Просто позже.       Она как будто бы сбилась на словах про смерть. Сглотнула нервно, коротко выдохнула. Энму почувствовал мороз, продравшийся по её коже. Глаза его расширились — он стиснул зубы, поражённый и раздражённый таким уровнем эмпатии со своей стороны. Откуда-то с диафрагмы клочками рвался вверх давящий и отрывистый смех. Энму небрежно смахнул его кратким выдохом в небытие, даже не думая нарушать собственное молчание.       — Мне нужно твоё содействие, — внезапно замедливший темп голос Тамаё снова вырвал его из зеркального лабиринта рефлексии и эмоций.       Следующие её слова прозвучали совсем тихо и совсем медленно. Глубоко, как в daycore-версии. Она перестала смотреть в глаза Энму.       — Помоги мне сдать его. Ты ведь тоже свидетель.       Вытолкнув эту фразу в остывший воздух, Тамаё замолчала. Отчаяния в её взгляде не было, было напряжение, но она очевидно пыталась понять, что же ей делать. Говорить с каменной стеной совсем непросто.       Ответа не последовало. Энму смотрел, не мигая, и сердце, перебравшееся в голову, билось, посылая гул по всем сосудам, словно осьминог, перебирающий щупальцами. Взгляд его остекленел. Он ушам своим не верил.       — По-твоему, это нормально? — Тамаё, вдруг оживившись и ожесточившись, стрельнула глазами в сторону скрещенных на груди рук Энму. Рукав на правой открывал взгляду не особенно-то и скрываемые тёмные пятна, расплывающиеся в жёлтый цвет. Они охватывали всё запястье неровным кольцом мёртвых галактик, явно образовывая след — отпечаток чьих-то пальцев, сдавивших однажды — но не единожды — сильно и безжалостно.       Энму не посмотрел. Взгляд его, застывший на лице Тамаё, был тёмен и недобр.       — Или это? — Тамаё кивнула, глядя на его шею. На ней темнели шрамы от ожогов — пара точек, хорошо заметных на мертвенной коже.       Энму остался так же мрачен и безразличен. Лишь брови лениво и насмешливо изогнул.       — Счастливо, — сказал он, разворачиваясь. Он очевидно не собирался задерживаться.       — Понимаю, это меньшая из твоих проблем, — быстро и сбивчиво заговорила Тамаё, — что вообще от тебя осталось? Сам понимаешь, зачем ты здесь? А что дальше с тобой будет? Я знаю, что делает тот препарат. Знаю, в чем был смысл его экспериментов. Скажи, много ты помнишь о себе после них?       Энму не отреагировал. Весь его вид говорил о том, что он не собирается отвечать на вопросы. Половины он и вовсе не понял — он не помнил. Злость на Тамаё расцвела психоделическим монструозным цветком. Додуматься предлагать ему поучаствовать в кампании по вмешательству в дела Музана?..       Спятила?       Истерический смех снова напомнил о себе, толкая рёбра изнутри. Но он снова промолчал.       — Энму! — Тамаё ухватила его запястье. Он с неприязнью почувствовал, что хватка её крепкая, а прохладные кольца на в противовес тёплых пальцах пережимают слабо пульсирующую сеточку вен под его кожей. Его пробила конвульсивная дрожь отвращения.       — Отпусти, — прошипел он, и кровь закипела в его висках. Тамаё, продолжая проникновенно глядеть на него из-под нахмуренных бровей, даже не думала подчиниться.       — Ты должен помочь. И не мне, а себе, — говорила она, — ты ходишь по тонкому льду. Пойми, пожалуйста. Сейчас он просто использует тебя, но если… когда ты ему надоешь… Он убьёт тебя.       — Отпусти, — повторил Энму, щурясь так, что светлые глаза его сверкнули вдруг глубоким чёрным из-под густой тени ресниц. Тамаё снова не подчинилась, продолжая говорить: он уже не слушал. Взмах рукой, той, что осталась свободна от хватки цепких чужих пальцев — однако Тамаё, выдохнув, успевает шагнуть назад. Ладонь Энму проходит сквозь воздух.       Жаль. Но, по крайней мере, эта истеричка отпустила его.       Не взглянув на Тамаё, он пошёл прочь. В душе его кипело новое бурное чувство: стремление. Ведомый не рациональностью, но каким-то наитием, он на ходу достал мобильник и в мгновение ока напечатал короткий текст.       [Тамаё считает что дача показаний будет хорошей идеей]       Сообщение отправилось по номеру, которого не было у него в контактах, но который намертво въелся в память, несмотря на фактическую её, памяти, смерть. Ответа, разумеется, не последовало — как обычно.       Зная, что послание точно доставлено и наверняка уже прочитано, Энму в который раз обнулил историю переписки, стерев одинокое, но не первое SMS.       Удовлетворённость своим решением расцвела в его груди яркими лепестками, тёплым и мягким огнем облизнувшими сердце. Раздражение, направленное на Тамаё, улетучилось, а она сама — перестала существовать.       Безнадёжно. Бесполезно. Тамаё уставилась в никуда, погружённая в собственные мысли, так и оставшись стоять посреди опустевшего коридора. Пары уже начались, но не это было проблемой.       Конечно, надо было понимать. Она должна была понимать — что Энму не сможет не воспринять в штыки ни одного из её слов.       — Это надо же так уметь промывать мозги, — пробормотала она, прижимая ладонь ко лбу. Музан знал, что делал, это точно. Отвратительно восхитительный уровень навыка использовать людей для своей выгоды.       Обречённый холод скользил по её позвоночнику вверх-вниз, словно юркая ящерица. Если Музан узнает том, что Тамаё пыталась сделать, он придёт в ярость. И пускай мысли об этом лишь распаляли её собственную на него злость, Тамаё чувствовала тревогу, опасно напоминавшую страх. Конечно, Музан слишком амбициозен для того, чтобы отказаться от сотрудничества с лучшей студенткой медицинского. Но ещё он невероятно дотошен, если не повезёт, осторожен, и пойдёт на многое, если не на всё, ради конфиденциальности.       А ещё он убил человека. В этом Тамаё не сомневалась.       Впервые ли он совершил это, вот, в чём она сомневалась.       Да и что, в конце концов, она сделала бы, согласись Энму помочь ей? У неё разве есть улики? Лаборатория… И что там найдут? Большое количество разного рода химических соединений и заметок о ходе работы, из которых можно понять, разве что, состав итоговых веществ и то, что они как-то должны влиять на высшую нервную деятельность… Там не хранилось ничего, что позволило бы понять, как именно. Ничего криминального. Разве что, возможное нарушение правил безопасности, необходимых каждой лаборатории, а это даже на отчисление не тянет. И Музан наверняка найдёт способ убедить всех вокруг, что всё это мероприятие вообще никакого к нему отношения не имеет, если только не поймать его с поличным, разумеется, что тоже совсем не просто. Он подозрителен как чёрт и, прежде чем начать работу, десять раз проверит, чтобы кругом была тишь да гладь.       Тамаё неверным шагом двинулась в сторону своего факультета. Нужно будет извиниться перед лектором за опоздание, мельком подумала она. Отстранённо и пусто — лицо её было серо.       День прошёл как в тумане. Вздрагивая от каждого шороха и нервно озираясь, Тамаё провела учебный день, невпопад отвечая на парах и уходя подальше от студентов в перерывах. Но даже так шёпот о мёртвой девочке успевал догнать её, а бледная озлобленная гримаса Музана мерещилась на лице каждого случайного встречного. Тамаё, не зная точно, чего ожидать, уходила в работающие лаборатории аналитической химии, где обычно занимались младшекурсники. Она вызвалась помогать лаборантам, и была принята с радушием — её там знали, но пару раз едва не испортила безмятежный настрой сотрудников, почти что выпустив из дрожащих рук посуду для реагентов и чуть её не разбив. В голове её, обычно ясной, было совершенно пусто.

***

      Усталость давала о себе знать. Тамаё, тяжело смахнув веками размазывающую все мысли тревожную сонливость, закономерно навалившуюся после дня, с лихвой наполненного негативными переживаниями, выпрямилась. До того она сидела, оперевшись локтями об узкий стол в по-вечернему освещённой аудитории и невидящим взглядом пялилась на пустой лист. Слова лектора, повествующего об инфекциях дыхательных путей, доносились до неё как сквозь толщу воды.       Спинные позвонки хрустнули, послав ощутимый импульс по всему телу. Тамаё не обратила внимания. Конечности чувствовались страшно тяжёлыми. Студенты, негромко переговариваясь между собой, покидали аудиторию. Кто-то задержался возле лектора, задавая, очевидно, вопросы: либо по поводу грядущей аттестации, либо просто уточняющие по теме… Обычно Тамаё всегда делала второе. Но сейчас её хватило, разве что, на то, чтобы держать глаза открытыми. Наверняка она будет жалеть потом, что мимо ушей пропустила весь материал.       Ощущение сонливости, впрочем, пропало, оставив холод и тревогу, стоило ей выйти из аудитории и понять, что в коридоре она одна. Голоса спешащих разойтись по домам — после седьмой-то пары — одногруппников неумолимо стихали вдалеке. Голос лектора и тех, кто задержался с ним поговорить, оставались на месте, и ничего не указывало на то, что они собираются присоединиться к Тамаё в течение ближайших пяти, а то и десяти минут. Это не обнадёживало. Ей очень не хотелось идти одной по коридору, начавшему казаться бесконечным. И очень не хотелось ехать одной в лифте, который может остановиться на любом из этажей, которых до желанного выхода целых десять, и впустить кого угодно. Она нервно сглотнула и сделала шаг назад, собираясь развернуться и войти в аудиторию. Можно прибиться к беседе с преподавателем и избежать долгого пути до выхода в одиночку.       — Тамаё, — плавный голос зазвучал за её плечом.       Тамаё рывком обернулась, сердце обрушилось вниз, к желудку, останавливая ток крови во всём теле.       И тут же замерла на месте, коря себя за нервное возбуждение, контролировать которое совсем не получалось после утренних событий. Облегчение, которое она испытала, было, пожалуй, сильнее всех прочих эмоций, выпавших на её долю сегодня.       — Здравствуй, Шинобу, — спешно натягивая улыбку, планировавшуюся как доброжелательную, а на деле вышедшую кривой и неспокойной, глуховато произнесла Тамаё, чуть опуская взгляд. Шинобу, аккуратная до искусственности и дружелюбная до тревожного холодка в солнечном сплетении, стояла перед ней. Мгновение, второе — не шевелясь, она глядела на Тамаё пытливо и остро.       — Твоё, — заговорив, наконец, снова, она протянула папку, которая до этого момента была незаметна для Тамаё. Ту самую, что она обронила этим утром у кабинета химии. Голос Шинобу звучал гладким и звонким журчанием то ли воды, то ли металла. Рядом с Шинобу всегда было не по-себе, но сейчас Тамаё почувствовала почти что радость: вид коллеги её здорово успокоил.       — Тебя не найти сегодня было. Ты пропала. Что-то случилось?       Пронзительный взгляд её глаз, синих почти до лилового, парадоксально расслабил Тамаё.       — Всё… уже в порядке, — выдохнула она шумно и обессиленно, — так, непредвиденные обстоятельства. Уже всё хорошо. Больше не пропаду.       Шинобу, изучавшая её ещё пару мгновений, моргнула, и улыбка на гладких губах её стала чуть мягче.       — Хорошо, запомню, — ответила она, — тогда, может быть, позанимаемся, если у тебя нет планов на вечер? Я думала, мы обсудим наш проект среди дня, в перерыве, но ты исчезла.       Тамаё охнула мысленно. Она совсем забыла, что вчера действительно договорилась с Шинобу потратить время на планирование их общего доклада на грядущую конференцию.       — Да, пойдём, — сказала она, — У меня… Нет планов.       Она собиралась сбежать — не к себе домой, а куда-нибудь, где её точно не найдут, но взвинченные нервы требовали успокоения и туманили рассудок. Действительно, сейчас уже поздно. Музан, где бы он ни находился до этого, наверняка ушёл, не дождавшись — если вдруг и искал её, разумеется. Может быть, Энму ничего не сделал. Может быть… Разговор с ним был ошибкой в любом случае.       Тамаё, рассеянно и болезненно улыбнувшись Шинобу, устремилась за ней следом.       — Как успехи с курсовой? — спросила Шинобу, когда они вместе спускались в лифте на пятый этаж. Тамаё в который раз попыталась улыбнуться, но оставила это, устало вздохнув и оперевшись спиной о металлическую стену. Лифт еле полз. Шинобу наблюдала за её мимическими потугами с выражением лица, которое со стороны нельзя было трактовать иначе как выжидание, но Тамаё, пожалуй, понимала, что это что-то большее — любопытство, по меньшей мере: всё-таки за два года совместных проектов они с Шинобу если не сблизились, то научились понимать друг друга точно. Хотя бы слегка. Тамаё в это хотела верить.       — Я закончила, — ответила она, зацепившись взглядом за потёртый уже лист бумаги в ламинировании. На нём мелко и длинно значился свод правил безопасности. В графе «подпись ответственного лица», тем не менее, было пусто.       — Завтра дадут правки, — добавила она.       Лифт громыхнул, зачем-то остановившись на седьмом этаже. Тамаё напряглась, сглотнула снова — двери неспешно разъехались, но в полутёмном коридоре никого не было.       — Что это, — хрипло спросила девушка, не отводя взгляда от провала сумрака в образовавшемся проёме. Шинобу перевела на неё взгляд, не шевельнувшись, не двинув ни головой, ни плечами.       — Этот лифт часто так делает, Тамаё, — медленно проговорила она, и в голосе её опять звучала непринуждённая улыбка, но что-то в изгибе бровей выдавало настороженность, направленную на собеседницу. Вопросительное «ты в порядке» осталось неозвученным.       — Точно, — нервная улыбка в который раз исказила губы Тамаё, — точно.       Лифт, приглушённо грохоча, двинулся вниз.       На пятом этаже было совершенно пусто.       — Не люблю французский, — вздохнула Шинобу, ожидая, пока Тамаё борется с кофейным автоматом, не желающим принимать наличные с первого раза, — Канаэ обожает его.       Тамаё вздохнула.       — Каждому своё, — добавила она, чувствуя на себе чужой взгляд. Ей казалось, будто бы он обязывает её говорить. Возможно, не в последнюю очередь из-за того, что Шинобу не так уж часто начинала говорить на темы, хоть сколько-нибудь отвлечённые от рабочего процесса, и, в какой бы прострации ни была Тамаё, игнорировать попытку наладить контакт со стороны этой девушки она не могла и не хотела. Канаэ — старшая сестра Шинобу — несколько лет назад с отличием закончила факультет психологии, а теперь преподавала в танцевальной студии. И, если раньше у них с Шинобу в отношениях была идиллия, в последнее время что-то изменилось. Шинобу как-то раз сама сказала, когда их разговор случайно зашёл в довольно приватное русло. Кажется, она была немного смущена этим тогда — по крайней мере, Тамаё считала, что заметила именно это.       — Как у вас с ней? — неожиданно для самой себя спросила она, справившись, наконец, с актом купли-продажи. Автомат хрустнул пластиковым стаканчиком и загудел. Шинобу чуть-чуть изменилась в лице: маска спокойного дружелюбия обнажила на мгновение что-то глубокое, личное. Всего на мгновение.       — Ничего, — Шинобу мнётся, не отвечает сразу, будто ей сложно сообразить, что нужно сказать, но сказать обязана, и она возвращает услугу Тамаё, дополнив, всё-таки, собственную реплику:       — Ничего нового.       Они молчат какое-то время: Тамаё буравит взглядом автомат, а Шинобу покусывает губу изнутри.       — У неё появился кто-то, кажется.       Она говорит это спустя приличную паузу, глухо и безэмоционально. Тамаё берёт пластиковый стаканчик — кофе обжигает кончики пальцев сквозь тонкие ребристые стенки.       — Не знаю, кто именно. Какой-то парень с юрфака, кажется. Мне не нравится то, что она рассказывала о нём. Сомнительный человек… По описанию. Она надеется ему «помочь», по крайней мере, на это похоже. И на неё… Похоже.       От такого обилия искренности со стороны Шинобу у Тамаё холодеют плечи. От удивления, а ещё — от мысли о том, что нужно что-то ответить. Что-то достаточно нежное и осторожное.       — Пойдём, — Шинобу, не давая ей ни мгновения, словно обрывая провода, разворачивается, устремляясь в сторону одиноко стоящего возле темнеющих окон стола: сейчас он пустовал, но в учебное время обычно за ним спешно готовили домашнее задание студенты за несколько минут до дедлайна.       Кофе, быстро остывая, продолжает слабо жечь пальцы, пока Тамаё садится напротив девушки, быстрыми и механически точными движениями достающей и включающей ноутбук.       Больше они не говорят про Канаэ. Лицо Шинобу снова закрывается обычной своей гримасой доброжелательности и спокойствия, когда они принимаются обсуждать научную статью совместного авторства и вносить правки в текст. Им ещё предстояло переводить его на французский, а его они изучали не так давно: Тамаё — два года, а Шинобу — год.       Они заканчивают поздно, забывшись: Шинобу первая спохватывается в десятом часу и с улыбкой говорит, что пора идти, пока их не погнала охрана — вряд ли в здании кто-то ещё остался. Тамаё соглашается, хотя охраной и не пахнет: честно сказать, на камеры тут смотрят исключительно через раз. Двери пока не закрыли, и на том спасибо — не придётся ночевать на диване возле деканата или вылезать в окно. Не то что бы такое было раньше… Хотя у кого-нибудь другого — вполне возможно.       — Спасибо за работу, Шинобу, — говорит Тамаё, и неожиданно для себя протягивает руку для рукопожатия.       Шинобу глядит удивлённо, они никогда не прощались так прежде, делает микродвижение губами, сжимая их на секунду с оттенком смятения на грани почти испуга, и, промедлив пару секунд, протягивает руку в ответ.       — Тебе тоже, — тихо отвечает она. Спешно высвобождает руку из чужих пальцев и делает шаг назад.       — Пока.       — Увидимся завтра.       Шинобу, едва дослушав её реплику, споро исчезает, как призрак. Кажется, её лицо было тронуто краской.       Значит, не всё в жизни потеряно. Тамаё медленно складывает листы бумаги с записями в папку. На губах её то и дело проскальзывает улыбка — с плеч будто гора исчезла, всего пару часов назад чудовищным грузом придавливавшая её к земле и словно асфальтовым катком раскатывающая. Факт того, что придётся в одиночку миновать пять этажей и два коридора больше не вызывала холодный страх. Мысли в голове уложились и успокоились, оформившись, наконец, в нечто целостное и упорядоченное: просто бежать — не выход. Нужно действовать, она наломала дров, значит, ей и исправлять. Обойдется без помощи Энму.       Лаборатория Музана находится этажом выше. Ждать или думать тут нечего.       Стараясь не оглядываться, она быстрым шагом направилась в сторону своего пункта назначения. В здании действительно никого не было — так долго они с Шинобу просидели над проектом. Тамаё бы поверить не смогла, что это настолько ей поможет и приведёт в порядок мысли. Она была немыслимо признательна своей коллеге. В голове возникла идея принести ей как-нибудь кофе на днях. Хороший свежезаваренный латте, густой и лёгкий, а не тот ужас из автомата. Это вызвало лёгкую улыбку.       Она выбрала самый неочевидный путь к лаборатории, ища на и без того безлюдных этажах те коридоры, в которых точно никого не будет. И уже спустя несколько минут застыла напротив нужной двери, готовая в любой момент к отступлению.       Свет не горел.       Тамаё всё так же тихо прошла внутрь. Нашарила выключатель в темноте, щёлкнула — лампы под потолком загудели, мигнули ничего не осветившими оранжевыми искрами, приноравливаясь к напряжению — Тамаё, внутренне всё же содрогнувшись, подумала с нервическим мысленным смешком о том, что вот сейчас загорится свет, и все, кого она точно не хотела бы встретить, окажутся здесь, вокруг заставленного оборудованием стола, как на собрании Пожирателей Смерти. Лампы, моргнув и выхватив из тьмы зловещие силуэты недвижимых предметов, зажглись холодным белым светом, отразились в незанавешенном окне, за которым горел ночными огнями город.       Никого не было. Конечно же.       Тамаё спешно направилась к столу, оглядывая его, щурясь и напрягая память. Похоже, со вчера здесь ничего не трогали. Хорошо — Музан редко приходит один, без неё. В последнее время, после того, как исследование замедлилось из-за разлада, случившегося из-за долгой и агрессивной дискуссии о том, что тестировать их общее изобретение на людях, тем более, в стенах университета — безумие. Ну, насколько можно говорить о разладе, если речь идёт о двух индивидах, искренне друг друга ненавидящих. Тем более, изобретение предназначалось именно для использования его на людях, так что разжигание дискуссий такого рода, конечно, со стороны Тамаё было сомнительным средством ограничить беспредел, который Музан устраивал везде, где появлялся.       Тесты препаратов на людях — а точнее, пока что всего лишь на одном человеке, том самом, с которым у Тамаё этим утром случился такой неудачный диалог — пусть и прекратившиеся из-за, как выяснилось, неудачной формулы, которую ещё дорабатывать и дорабатывать, были лишь верхушкой айсберга — следствием, точнее. То, что Музан вытворял в свободное от показательной учёбы время, по мнению Тамаё, вообще плохо поддавалось объяснениям. Точнее, их не было вовсе: объяснений тому, как его носит земля.       Кроме участия в обороте запрещённых веществ, достаточно, причём, разных — что это будет, зависело то ли ни от чего, то ли от времени года, то ли от стадии музановой шизы, Тамаё наблюдала за этим недостаточно долго, и о выводах речи пока не шло — Музан промышлял кражей научных проектов. Рассказать кому — не поверят: не так часто, но он был вполне способен на то, чтобы слить данные какого-нибудь исследования куда-нибудь далеко за пределы департамента, за это исследование отвечавшего. И суметь прекрасно монетизировать это дело. Тамаё не знала подробностей. Не знала, что и как, но знала, что это происходит.       Ещё Доума, приятель Музана, такой же, на взгляд Тамаё, отбитый, но более пассивный, обожал то ли байку, то ли не совсем байку о том, как Музан поворошил базу данных музея искусств имени N, когда на них оформляли некоторое количество новых экспонатов, чрезвычайно ценных, и стёр из списка какую-то старую керамику, а потом послал кого-то из своей шайки (Доума называл имя, но Тамаё не запоминала) эту самую керамику спереть, чтобы потом под шумок перепродать частному лицу. Как он оказался при делах в рабочем аппарате музея и правда ли всё это, Тамаё не знала, и знать не хотела — у неё были подозрения, что весёлая компания с Музаном во главе и Доумой где-то рядом торгует органами. Потому что в университете за прошлые четыре года пропало несколько человек — Тамаё ничего не знала точно, это было до того, как Музан вынудил её работать с ним над изобретением препарата, который бы провоцировал управляемую амнезию. До того, как она о нём вообще узнала. Он — это было в конце прошлого года — подставил её, заставив научных руководителей усомниться в её компетентности, и в результате набился ей в кураторы — очередной идиотский проект их замечательного университета с целью повышения социальной ответственности. Теперь он обещает испортить ей репутацию, что повлечёт за собой потерю ею научной стипендии. Для Тамаё это было бы катастрофой — ей нужно помогать родителям.       Поначалу она даже не знала, в чём цель его исследования. Он не говорил ничего точного, и она решила, что, быть может, не всё потеряно.       Правда, она недооценила его рвение к достижению желаемого. И препарат, видимо, ему нужен был для того, чтобы проворачивать свои преступные деяния совсем без свидетелей. Что, если нужный человек не помнит, допустим, какой-то день из своей жизни? Какой-то день, в который у него под носом, например, кого-нибудь расчленили. Или его же самого заставили подписать какое-нибудь соглашение путём шантажа. Удобно, правда?       Вообще его планы шли гораздо дальше, восходя на грань фантастики, и Тамаё совершенно искренне поражалась такой широте взглядов. Не будь Музан настолько отбитым и бесчестным, она пожалуй, восхищалась бы им. К счастью, пока что биоинженерия не была развита достаточно, чтобы позволить провернуть создание искусственного вируса, который дал бы возможность этому далёкому от адекватности парню управлять человеческим сознанием. Но, с другой стороны, радоваться было нечему: никто не был застрахован от разрушающей мозг искусственной амнезии, которую Музан с помощью Тамаё виртуозно разводил в пробирках, используя её и собственные знания о том, как функционирует нервная система человека.       Тамаё вытащила из-под стола ящик. Там были образцы их общего исследования и заметки с ходом работы. Они хранились прямо в лаборатории: это было безопасно, никому никогда не пришло бы в голову рыться в этом помещении и уж тем более что-то брать. Если она заберёт их, это однозначно затормозит Музану все его криминальные изыскания.       Она будет избегать его, и за это время найдёт способ сдать его. Какое-нибудь очевидное доказательство, а оно есть, точно есть, нужно просто понять, как извлечь его — и всё закончится. Энму, правда, скорее всего, выйдет в окно…       Тамаё вытащила штатив с закупоренными колбами и, взглянув на него, нахмурилась. Всего три. Было на одну больше, она точно помнит. Скверное чувство зашевелилось в груди. Нехорошее, дрянное предчувствие: она где-то ошиблась.       — Вот это встреча.       Тамаё замерла. Мышцы схватило напряжённым холодом. Безразличный и мрачный голос, раздавшийся за её спиной, мог принадлежать только одному человеку.       Сердце, сперва завязшее в студенистом и липком чувстве, сорвалось на бешеный бег. Тамаё медленно обернулась. Рука её, не занятая похищенным препаратом, медленно и тихо сама потянулась в сторону механического карандаша, одиноко забытого на столе, и сжалась на его тонком металлическом корпусе.       Музан стоял, небрежно прислонившись спиной к дверному косяку, и, чуть откинув голову назад, с пренебрежительным снисхождением наблюдал за девушкой. Что-то, тем не менее, выдавало напряжение — то ли немного сощуренные глаза, то ли левая рука, слегка заведённая за спину. Что в ней? Лезвие? Он прирежет её?.. Тамаё сглотнула.       — Ты что-то здесь забыла? — мягко поинтересовался Музан, но Тамаё отлично почувствовала в бархатистых его интонациях угрожающие ледяные сколы. Она запоздало поняла, что тянуться стоило не за карандашом, а за мобильником. Но он лежал в левом кармане пиджака — с той стороны, которая как раз была в поле чужого зрения. Заметит.       — Ты вроде обычно раньше уходишь, — ответила девушка, стараясь, чтобы голос её не срывался, а звучал привычно неприязненно.       — Да и ты, — Музан наклонил голову вбок, — Хм, что это у тебя в руках? Узнаю: наше общее изобретение. Зачем это оно тебе понадобилось?       — Почему здесь только три образца? — холодно поинтересовалась она, — Кто-то, наверное, был здесь. Ты что, не следишь за этим местом? Обоих нас подставляешь.       Музан приподнял бровь, и выражение его нельзя было охарактеризовать иначе, чем усмешку жалости. Голос его, однако, в противовес этому выражению, звучал холодно.       — Восхитительное актёрское мастерство, Тамаё-сан. Не беспокойся, четвёртый образец взял я. Мне же нужно проводить испытания.       — Ты снова взялся за них? — Тамаё на мгновение позабыла о своём оцепенении, гнев захлестнул её горло, — И кто на этот раз?       — Не беспокойся, я ещё их не провёл, — безразлично скривил рот Музан, — всё впереди.       — Ясно, — Тамаё отставила закупоренные склянки на лабораторный стол, — тогда сам с ними разбирайся. Мне пора идти.       Решение требовалось — и она его сделала. Не удалось, хорошо, но один рывок — и она успеет уйти. Образцы придётся оставить, но заметки у неё. Нужно только, чтобы он сделал хотя бы шаг в сторону от двери. И тогда она точно успеет.       — Не так быстро, — незамедлительно откликнулся Музан, — ты мне не ответила, что же забыла здесь в такой час.       По его деланно ленивому холодному тону, по его якобы безразличному взгляду было ясно: он знает, что она врёт. И, что хуже, он знает, что она понимает это.       Он был собран и напряжён, как плотоядный зверь перед фатальным для жертвы броском, one-shot-one-kill, а его глаза, хищно впившиеся в фигуру девушки, лютые, холодные, бесчувственные, как у змеи, не отрывались ни на минуту, сжирая каждое её движение, каждую мысль о движении. Он брал контроль. Расправлял щупальца своей беспринципности, жестокости и угрозы.       — Дай пройти, — Тамаё сжала в руке механический карандаш, словно оружие. Музан не шевельнулся. Секунды застыли, застыло же и дыхание обоих. Для Тамаё — взрыв адреналина.       Она рванулась к двери, Музан сделал шаг в сторону, резкий и стремительный, преграждая путь.       Послышались звуки короткой борьбы. Силы не были равны: он опрокинул Тамаё на стол, без особого труда заламывая за спину руку её с карандашом. Тамаё дёрнулась всем телом, намереваясь вывернуться, ударить его — головой, локтём, ногой, отчаяние и ярость захлёстывали её, так и не переходя, не успевая — во второе дыхание: мимо. Грохнула и покатилась какая-то склянка. В руке его сверкнул шприц.       Мгновение, жёсткая ладонь на её загривке — и тонкая игла входит в вену на шее. Тамаё подавилась задушенно криком, так и не прозвучавшим.       Глаза её, секунду назад блестевшие живым негодованием и решимостью, обессмыслились. Зрачок застыл, выражение будто вымылось. Мышцы расслабились, обмякли.       Музан, замерев на несколько секунд в ожидании, отпустил заломленную худую руку, оставляя девушку лежать на столе, и отступил, всё ещё готовый действовать, на случай, если что-то пошло не так, и Тамаё всё-таки ещё встанет.       Но Тамаё больше не встала. Пальцы её, выронившие карандаш, слабо напряглись ещё раз. А после — опали. Она медленно сползла со стола и с деревянным стуком упала на пол. Листы с заметками о ходе исследования с шелестом осыпались следом.       Музан подошёл. Проверил её пульс. Недовольно скривил рот. Тамаё была жива. Её глаза двигались, будто что-то пытаясь найти, но выражения в них не было.       Так и знал.       Он отложил шприц и безо всякой спешки достал телефон. Нужно убрать её отсюда.