гипнагогия

Позапрошлый год

      Мукаго, обведя взглядом залитое светом университетское кафе, с улыбкой, которая со стороны могла бы показаться то ли растерянной, то ли потерянной, но, тем не менее, не несла в себе ни того, ни другого, повернулась обратно к Руи.       — Так что там? — задала она далёкий от конкретики вопрос тоном приветствия с полной, впрочем, уверенностью, что собеседник её поймёт — она не прогадала.       — Он деловой. Это тебе не неизвестно кто из подворотни, толкающий паль, которую спёр у подохшего от неё же торчка, — Руи, безразличность лица которого обычно носила некий отпечаток шизоидности, очень-очень слабо улыбнулся, то ли довольно, то ли самодовольно. Мукаго моргнула, не потому что размышляла о том, бывает ли так вообще в жизни, как выходило у него на словах, но сосредотачиваясь на движениях его лица, отмечая, что Руи, как всегда, не смотрит в глаза собеседнику, не двигает бровями и вообще остаётся верен своей мимической скупости. Но то, как говорил он о своём новом знакомом, объявившемся ни с того ни с сего из ниоткуда, всё-таки расходилось с уже привычным Мукаго образом замкнутого и холодного Руи.       — И цены не заламывает, — продолжал, между тем, тот, — естественно, понимает, что за контингент тут. Не с детьми же олигархов дело имеет… Студенты… А то как тот тип, с которым ты раньше… Не помню, как его…       Мукаго радостно улыбнулась собственным мыслям: Руи даже в попытках припомнить что-то не хмурил брови. Она абсолютно права насчёт его психологического портрета!       — Короче, он требовал многовато, — Руи бросил попытку назвать бывшего дилера подруги, — чем ты ему отдавала вообще… Натурой? Я же знаю, что ты едва общагу оплачиваешь.       Мукаго с извиняющимся выражением на лице развела руками — браслеты пластиково звякнули. Этот её бывшей дилер — какой-то парень с третьего курса, который даже имени своего не назвал, только напыщенно, но со значительной иронией попросил называть его «капитан» (как будто Мукаго не смогла бы добраться до списков студентов его группы или, на худой конец, подойти к старосте, если очень уж загорелась бы) — пропал с радаров уже почти месяц назад. Наводить справки она не стала — во-первых, чтобы не светиться, поскольку в высшем учебном заведении наркотой без закладок никогда не получится торговать так, чтобы об этом ну прямо совсем никто не знал, во-вторых, этого «капитана», которого на деле наверняка звали как-нибудь ну очень банально, она закономерно, пусть и без фанатизма, опасалась, как, впрочем, и любого другого из чьих-либо поставщиков, рискнувших работать напрямую, так что пропал и пропал, чего бубнить-то.       — Ясно, пообещала ему бесплатную сессию, как только станешь квалифицированным психологом, — хмыкнул, между тем, Руи, — класс, надеюсь, он погибнет до того, как ты получишь диплом.       Что, возможно, уже случилось, — мысленно поддержала этот пассаж Мукаго и потянулась к стакану с холодным чаем, — или передоз, или тюрьма. Не знаю, что хуже.       — Короче, я ему доверяю, хотя это больше интуитивное. К тому же, знаешь… — Руи отвёл глаза ещё дальше от точки гипотетического пересечения их взглядов, — он, типа, на пафосе. Но не в обычном понимании… Я таких никогда не видел. Даже на медицинском. Не то что бы я прежде как-то смотрел… Ну, ты поняла. Дискутирует с преподами, сдаёт все экзамены на максимальный балл, а в перерывах между вскрытиями читает Гегеля и «Критику чистого разума». Прикинь?       — Это все читают. Ну, или делают вид. У нас же философия по учебному плану, ха. У тебя что, краш? — Мукаго с подозрением и весёлостью зыркнула на товарища из-под ресниц. Руи, наконец, встретился с ней взглядом.       — Ха, это я только Гегеля запомнил просто. Остальных вообще не знаю, да и ты тоже, отвечаю. — судя по всему, Руи был настроен решительно защищать объект своего неопределённой направленности интереса и его статус невероятного, нетипичного, загадочного и так далее молодого человека, — И не говори ерунды, он вообще на моего отца похож, какой краш?       Мукаго без стеснения расхохоталась. Руи можно было без труда типировать по всем канонам клинической психологии. И смех, и грех.       — Найди себе парня и не еби мой мозг, — сварливо проворчал Руи, — не принимала давно?       Да, давно. Уже неделю до того, как её дилер слился. И если всё и дальше пойдёт так же, как сейчас, ей не придётся. Возможно, больше вообще никогда. Её пограничка — как будто впервые в жизни — дала ремиссию, сил, наконец, хватало на большее, чем просто глотание таблеток из выписанного врачом рецепта и маниакальное самоедение по поводу того, что ей не хватило двух баллов до идеальной сотки, которая всё равно ни на что не влияла, она поступила на лучший факультет в мире и, кажется, нашла себе лучшего в мире друга.       Мукаго опять широко улыбнулась и отпила чай. Лицо её тут же скривилось в гримасе отвращения.       — Почему он сладкий? — она гневно уставилась на Руи, упорно сохранявшего на лице безразличие. Мукаго перевела взгляд на его руки, лежащие на столе: внимание её привлекли пустые пакетики из-под сахара. Четыре штуки.       — Потому что я насыпал в него сахар. Я пью только с сахаром.       — Но это был мой чай! — Мукаго возмутилась и опешила.       — Ну и что? — он, наконец, опять улыбнулся.       Руи, несмотря на свою замкнутость, был хорошим другом. Они познакомились в самом начале учебного года, и Мукаго не без оснований полагала, что это было целиком и полностью её заслугой. И уж точно не случайностью.       Дело было ещё в августе, за неделю до старта занятий: Мукаго, только разделавшаяся с той морокой, что предполагало заселение в общежитие, явилась в библиотеку — личную, между прочим, библиотеку их факультета, насколько личным может быть что-нибудь у целого факультета — за учебной литературой. Часы выдачи книг были фиксированными и оказались разнесены всего на три дня: что станут делать люди, которые не успеют ничего взять, Мукаго предпочитала не думать, и уж точно ей не хотелось оказаться в их числе. Именно поэтому она пришла в первый день из заявленных трёх.       Библиотека оказалась в полуподвальном помещении, и первокурсники в скудном количестве человек десяти в томительном и сонном ожидании расположились на каменных ступеньках перед стеклянными дверями. Мукаго, поняв, что это единственное, что требуется от неё на данный момент, охотно поддалась стадному инстинкту. Садиться, правда, не стала.       Прошло, наверное, три четверти часа. Студенты всё так же почти не переговаривались между собой, новых прибыло человек шесть, двое из которых ушли, не дождавшись своей очереди. Девочка позади Мукаго, занявшая категоричную позицию сидя с внушительной толщины книгой в руках и с полноразмерными белыми наушниками на голове, не подавала особенных признаков жизни. Что за книга, было не разглядеть: читающая нависала над страницами, практически уткнувшись в них носом. Парень за этой девочкой меланхолично таращился в потрёпанный мобильник. Остальных Мукаго не разглядывала: на уходящей вверх лестнице царил полумрак, да и пялиться, пожалуй, было бы не очень вежливо.       От дверей Мукаго отделяло всего два человека. Парень в круглых очках, не скрывающий недовольства на лице, монотонно постукивал пальцами по стеклу дверей. Он сверлил взглядом спины тех, кому посчастливилось уже оказаться за ними, с упорством, достойным, пожалуй, сессии у психотерапевта. А вот ещё один мальчик (иначе и не назвать, он выглядел слишком уж юно) стоявший непосредственно перед Мукаго, просто смотрел в стену напротив, и на лице его было такое серое и убитое безразличие, что Мукаго не могла не задержать на нём взгляд. Будто почувствовав это, мальчик повернул голову к ней.       — Психологический? — спросила Мукаго, попытавшись выдавить улыбку. Её застали врасплох, и она не успела сообразить, как лучше начать диалог. Парень посмотрел на неё долгим и ничего не выражающим взглядом, а затем кивнул, медленно и совершенно безмолвно. Мукаго улыбнулась ещё более неловко, а он, продолжая смотреть, спросил негромко, неспешно и с расстановкой:       — А ты?       — И я.       Они замолчали, и ничего глупее этого разговора Мукаго не смогла вспомнить, хотя глупостей в её жизни, конечно же, было более чем достаточно, и, если постараться, наверняка нашлось бы что-нибудь похуже, но на данный момент диалог двух людей в длинной вялой очереди первокурсников, находящихся в библиотеке психфака и спрашивающих друг друга о факультете, на котором они учатся, был безусловным лидером.       — Ну и как, нравится психологический?       Парень опять посмотрел на неё долго и вдумчиво, и ответил не изменившимся тоном:       — Пока не знаю.       — Я имею ввиду психологию, — Мукаго почувствовала, что у неё от идиотизма предыдущего вопроса, её же собственного, кажется, готовы были волосы на голове зашевелиться. Парень же посмотрел куда-то сквозь неё, и снова выдержал паузу.       — А. Нет.       Мукаго не знала, какого именно ответа ожидала на подразумевающий оценочное суждение вопрос от человека с настолько флегматичной интонацией, но полученный в итоге её расстроил. Размышляя над тем, что бы ещё сказать, она упустила тот момент, когда новый знакомый исчез с лестницы за дверьми с не слишком дружелюбной надписью, гласившей:       «Вход СТРОГО по ОДНОМУ!»       На этой ноте беседа закончилась. А первого сентября Мукаго увидела случайного знакомого среди своих одногруппников, и дальнейшее развитие событий с того момента было в каком-то смысле предопределено.       Во-первых, его звали Руи, во-вторых, у него не было компании. Мукаго подошла к нему спустя два дня в перерыве между парами — это был отработанный — умозрительно, конечно же — план.       — Привет, — улыбнулась она, садясь вполоборота на стул перед партой, на которую опирался Руи локтями в скучающем печальном жесте, — я Мукаго. Мы вместе учимся. В одной группе.       Руи медленно поднял взгляд на неё — то есть, он начал это делать ещё до того, как она заговорила, но настолько неспешно, что зрительный контакт, неохотный и ненадёжный, установился лишь сейчас. Мукаго запоздало осознала идиотскую очевидность своих слов.       — Мы за книгами вместе приходили. То есть, в очереди стояли, — тут же дополнила она, надеясь хоть как-то перекрыть созданную ею неловкость.       Руи, внимательно смотревший на её лицо серыми усталыми глазами, разомкнул, наконец, довольно бледные губы.       — Да, — тихо сказал он, и голос его был спокойным и ровным, — я помню.       — Ого, — только и смогла ответить Мукаго, вполне искренне удивлённая тем, что безразличный мальчик запомнил её, — я просто увидела, что ты, ну… Я, как бы… Хм, а ты тут один? В смысле, никого не знал? В смысле, до поступления…       Руи опять одарил её долгим взглядом. На самом деле, этот взгляд и не прерывался, но Мукаго ситуацию видела иначе: когда она говорила, она не могла смотреть на лицо того, кто предположительно слушал, её глаза лихорадочно метались с предмета на предмет, а потому собеседник на время то и дело скрывался из виду.       — Два бывших одноклассника теперь лингвисты здесь, — Руи пожал плечами, а потом сощурился и резко перевёл тему, — ты просто поболтать хотела?       — Да, — Мукаго ответила быстрее и резче, чем могла бы хотеть: чужая прямолинейность её напрягла и, пожалуй, слегка задела, но она была к такому готова, — не заинтересован?       Руи её удивил.       — Тогда сперва объясни, зачем ты на психфаке, — потребовал он внезапно живо.       Мукаго сначала замерла, недоумевая. Вопрос был не из тех, что можно предугадать и не из тех, от ответа на который можно уклониться. Рассказывать о себе такие серьёзные вещи она совершенно не хотела, да и, в сущности, не умела, но бросать попытку подружиться с кем-то здесь не испытывала никакого желания. С нуля начинать сложно, а с Руи они хотя бы вместе стояли в очереди за книгами. Это, вообще-то, очень серьёзно.       — Я, эм, — она кашлянула и воровато оглянулась, на что Руи отреагировал прозаичным, но выразительным выгибанием правой брови. Мукаго, естественно, тут же покраснела, в голове запустился тяжёлый мыслительный процесс, в ходе которого её самооценка снова была уничтожена ею же самой. Руи терпеливо молчал, кажется, даже с долей любопытства. Мукаго, придерживая рассыпающуюся самооценку мыслью о том, что со всяким бывает (знать бы ещё, что именно), открыла рот снова.       — Я хотела быть психиатром. Исследовать. Просто мозг очень неизведан… В плане болезней, ну, как от них избавляться и предотвращать заранее, может, даже. Ну, знаешь, например, шизофрения вроде как вообще не лечится, хотя это вроде как вообще миф, хотя бы отчасти, да и не только она… — Мукаго замялась в ответ на действительно любопытствующий взгляд хранящего молчание Руи, и, мысленно попросив гипотетического Бога о гипотетической помощи, продолжила, стараясь не прерываться даже на дыхание:       — Но там практика. Как у врачей. В морге и в больницах, и лягушек препарировать надо, а то и мышей, не знаю, я не стала спрашивать, мне лягушек не хочется резать, то есть, я отлично понимаю, что без этого нельзя, психиатры тоже врачи, но я правда не хочу, и в морг тоже, в смысле, рано или поздно все оказываются в морге, я не имею ввиду смерть, но а если опознать кого-нибудь, ну, или сторожем работаешь, всякое бывает же.       Она замолчала, переводя дыхание под тем же сосредоточенным взглядом остававшегося верным безмолвию Руи, успевшего подпереть щеку кулаком, и, вздохнув, подытожила:       — Я думаю, что человеческий мозг — единственное, что реально стоит изучать. То есть, не единственное, а самое важное. То есть, одно из самых важных.       Одновременно и вдохновлённая, и расстроенная своим спичем, Мукаго замолчала. Руи смотрел на неё в течение нескольких секунд, очевидно, что-то у себя в голове взвешивая. А может, он просто решал, какой бы вечером выпить водки, подумала Мукаго, тут же, впрочем, злясь на саму себя — какая ещё водка, все, что ли, водку в свободное от учёбы время пьют? Не говори ерунды.       — И при чём тут психология?       Успевшая улететь в свои мысли, Мукаго встрепенулась, удивлённая внезапным вопросом, заданным тихо и спокойно.       — Ну… Она мне тоже нравится, — честно ответила она. В психологию она влюблялась всё сильнее и сильнее с каждым днём, несмотря на то, что применить выученные закономерности на себе никак, пока что, не получалось. На других, впрочем, тоже, но в этом случае ошибки было легче игнорировать.       — Могла бы заняться биологией, допустим, — фыркнул Руи без особой эмоции, — если тебе так интересен мозг. Чем-то типа высшей нервной деятельности. Не?       — Не, — улыбнулась Мукаго, понимая, что, кажется, новый знакомый не счёл её двинутой, — к психологии больше душа лежит. Анатомические атласы меня ещё со школы достали.       — Ну, ладно, — Руи вздохнул с чем-то вроде облегчения и откинулся на спинку стула, — а то в основном все идут из соображений «помогать людям». Я ничего не имею против, но не в свой адрес. Мне уже пытались помочь, спасибо.       — А что с тобой? — настороженно поинтересовалась Мукаго, перебирая пальцами по уже изрядно помятому стаканчику из-под кофе, который подцепила с чужой парты и уже несколько минут кряду пыталась сложить в идеальный оригами-лотос. Она удивилась такой сосредоточенности на самом себе, но осуждать её ей было бы затруднительно. Что ещё, если не сосредоточенность на самом себе, в этой жизни имеет смысл. К тому же, Руи, наконец-то, говорит.       — Диагноз, — пространно ответил Руи, уставившись вдруг в потолок, — но он не слишком интересный. Так что…       — Ладно, не рассказывай, если не хочешь, — Мукаго поторопилась поднять ладони в останавливающем жесте. Диагнозы не были её любимой темой.       — Не буду, — незамедлительно согласился Руи, запихивая ладони глубоко в карманы. Потолок, вероятно, рассказывал ему какие-то интересные истории или того вроде — чем ещё объяснить столь пристальное внимание?       — Но, вообще-то, психологи не, э-э-э, занимаются диагнозами, — не удержалась Мукаго. Руи скосил на неё взгляд и довольно тепло улыбнулся краем рта.       — Я знаю. В том и смысл.       Мукаго залипла на этой полуулыбке ненадолго. Руи определённо ей нравился, и она почувствовала прилив гордости за себя — взяла и заговорила же с человеком, да ещё так удачно. Не сдалась на полпути, как прежде бывало не раз.       — А… Ты зачем? — деликатно спросила она. Руи поднял брови:       — Зачем я что? Существую? Хороший вопрос.       — Нет, на психфаке зачем, — Мукаго подозревала, что это могло быть шуткой и, если не слова про диагноз, остановилась бы именно на таком вердикте, но теперь у неё не было уверенности. Руи, тем временем, наклонил голову набок, поморгал задумчиво.       — Да ни за чем, — он пожал плечами, не вытаскивая рук из карманов.       На этом, собственно, всё.       — Как думаешь, что я должен сделать?       Эти слова были первым, что услышала Мукаго, стоило ей нажать клавишу «принять вызов» на агрессивно засветившемся экране телефона. Руи, очевидно, посчитал приветствие излишеством. Кажется, он делал так, когда волновался — вместо того, чтобы найти отражение в голосе, его эмоции переходили в какие-то более общие поведенческие реакции. Мукаго не была уверена, просто отметила это мельком.       — Смотря о чём ты, — она отложила ручку, которой до этого момента старательно строчила условия задачи, и, слегка отодвинув стул назад, крайне осторожно закинула ноги на письменный стол, — если о своей нынешней влюблённости, то ну, знаешь, обычно на свидания зовут, но в твоём случае…       Она многозначительно замолчала, как бы намекая на провальность затеи. Руи сосредоточенно помолчал в трубку несколько секунд, ожидая, очевидно, дальнейших объяснений, но, как только Мукаго открыла рот, чтобы этими самыми объяснениями поделиться, он вновь заговорил.       — Это не влюблённость. Ну кого я спрашиваю, в самом деле. У тебя отношений-то, наверное, ни разу в жизни не было.       Мукаго покосилась куда-то вбок. Были. В школе. Причём дважды. Первые закончились, как только она поняла, что такого рода связь с человеком предполагает частое общение и, что было большей проблемой, доверие. Вторые не то что бы успели как следует начаться. Общение с тем человеком было… чем-то вроде ошибки.       — У тебя тоже не было, — вздохнула она в ответ и переложила телефон в другую руку, — так что не ёрничай, Руи.       Тот фыркнул в трубку.       — Я всё ещё хочу что-нибудь сделать, — добавил он. Мукаго хохотнула:       — Дай сальтуху назад.       — Уморительная шутка. — парень не впечатлился, — Я вот что придумал. Ты познакомишься с ним и будешь мне передавать информацию. Так я узнаю о нём побольше и смогу найти правильный подход.       — Без проблем, дядь, — зевнула Мукаго, — за пару-тройку сотен я сделаю всё, что угодно. Обращайся!       — Хуётен, — с готовностью доброжелательно отозвался Руи, — иди проспись. У меня нету столько на тебя.       Идея проспаться звучала заманчиво — время близилось к одиннадцати и, как бы сильно Мукаго ни нравилась аналитическая геометрия, делать задания поздно вечером было довольно сложно. Впрочем, скорый сон ей не грозил — что касается учёбы, она была слишком ответственна и не могла отчалить в царство Морфея, не выполнив всё, что требовалось. Общение с Руи, конечно, отнимало у неё время, но она находила это нормальным: здесь, в университете, он, пока что, был единственным близким её товарищем. Она свято верила в то, что дальше у неё будет больше друзей, но дело всё никак не доходило до того, чтобы их, наконец, найти. Она верила, что сможет, но на данный момент затея знакомиться с каким-то старшекурсником, да ещё и с легендарного медицинского, да ещё и связанного с запрещёнными веществами, не казалась ей хорошей. Всё-таки общение, как ни крути, было её слабым местом.       — А вообще, зачем тебе я в этой, хм, операции? — Мукаго потушила настольную лампу, и в комнате сомкнулся мрак, разбавляемый только светом городских огней, загоревшихся с наступлением темноты, — ты ведь уже знаком с ним, просто не так близко, как хотел бы. Сам и собери данные. Обработай, прогони по типам личности, ха-ха… А можешь, всё-таки, сразу позвать куда-нибудь.       — Для этого придётся начать с ним общаться. Вдруг он решит, что я так пытаюсь скидку себе выбить? Так не делают, это глупо, — со значительным сомнением в голосе откликнулся Руи и, кажется, зашуршал какими-то упаковками. Мукаго быстренько помолилась о том, чтобы это были ну хотя бы чипсы, а не таблетки. Руи, насколько она знала, снимал квартиру с какой-то бывшей школьной знакомой, потому что на дух не переносил скопление людей, которым могло похвастаться общежитие, а поэтому вполне себе мог иметь дело с таблетками ровно тогда, когда ему взбрело бы в голову — соседка его постоянно была вне дома, иногда пропадая по несколько суток кряду.       На этом ночном звонке дело не закончилось. Через день Руи подошёл к ней в перерыве между парами — так же категорично и без приветствия. Последнее, конечно же, не было проблемой, потому что в своё время они обменялись недовольным бурканьем «привет» со стороны Руи, и неловко прерванным внезапным зевком «здоров будешь» со стороны Мукаго. Это было ещё утром, но, несмотря на довольно тесное общение, на парах они сидели врозь. Руи предпочитал последние ряды, желательно, поближе к стене и подальше от одногруппников, а Мукаго садилась вперёд, чтобы не упускать ничего из речи преподавателя.       — У меня проблемы, — буднично-тухлым тоном сообщил Руи, подсаживаясь рядом. Мукаго встрепенулись, отрываясь от книги Нэнси Мак-Уильямс. Патологические личности ей страшно нравились, она типировала всех, кого видела дольше трёх минут, с начала года, чем успела очень сильно надоесть Руи, считавшему её подход недостаточно тонким и избирательным, на фоне чего — вовсе бесполезным. Он однажды даже мрачно предложил Мукаго почитать гороскоп и почистить чакры от влияния губительных колебаний микроволновок или на что там ещё, как он выразился, раскладывают пасьянс уфологи. Про уфологов Мукаго совершенно честно знала мало: идея жизни на других планетах вовсе казалась ей скорее тревожной, нежели желательной. На предложение же Руи она покраснела и ничего не ответила, потому что гороскопы действительно читала с завидной регулярностью, осознавая, конечно, что это полная дичь, способная у человека хоть сколь-нибудь вменяемого вызвать, разве что, смех, но будучи совершенно не в состоянии оторваться. Это дико затягивало — привычка, которой она зачем-то предавалась каждый раз, когда всё было хуже, чем хотелось бы (а таковой была значительная часть времени). На следующий день она вспомнила, что можно было бы послать Руи к физикам, раз уж он рискнул заговорить о микроволновках, но ответ, сколь бы остроумным ни казался, был безнадёжно запоздавшим.       — У меня на пути стоит девушка.       Если бы Руи сбавил градус флегматичности, которой разило от его интонаций, трагичное выражение лица его, наконец, в кои-то веки соответствовало бы подразумеваемой ситуацией эмоции. Но Руи, конечно же, ничего никуда не сбавил, и Мукаго со вздохом поинтересовалась, что ещё за девушка.       — Кажется, Музан ей нравится, — неохотно пояснил Руи, — нужно, чтобы они перестали общаться. Ты можешь с ней замутить на всякий случай?       — Ты совсем? — поражённо ахнула Мукаго, — А что мне ещё сделать? Думай, что говоришь!       — Ну, вдруг она тебе понравится, — пожал плечами парень, совершенно не впечатлённый чужим возмущением.       — Мне девушки не нравятся, — Мукаго рассердилась безразличию друга, — то с Музаном твоим замутить, то с его девушкой. Таблетки принять забыл, придурок?       — Коза. Перестань меня хулить, — миролюбиво посоветовал Руи, и Мукаго, не выдержав, фыркнула неожиданной высокопарности его слов. Её условно негативные эмоции мигом улетучились. Руи довольно улыбнулся куда-то в глубину подсознания, а она фыркнула снова:       — Еблан.       Он в ответ без энтузиазма показал ей непристойный жест и задумался.       — Надеюсь, что это не так.       — Что ты еблан?       — Что она его девушка. Это будет жаль. Думаю, пока точно нет.       — Найди себе хобби, — посоветовала Мукаго, — ну, лобзиком пилить дерево или марки собирать. Ты только их под язык не клади.       — На кой бес мне марки твои? — искренне удивился Руи.       — Коллекционирование успокаивает, — уверенно ответила Мукаго, совершенно в своих словах, однако, не уверенная.       — Спасибо, я лучше убьюсь схожу, — вежливо поблагодарил Руи и стащил у неё из-под носа её же тетрадь по психологии, беспардонно влезая в содержимое с условным любопытством. Своя у него, вероятно, была, но едва ли он что-то туда записывал, кроме ироничного «Дорогой дневник! Мне не подобрать слов <…>». Так он отмечал каждый проваленный тест.       Обещание сходить убиться от Руи забавным не звучало ни на секунду, и Мукаго нахмурилась этому, однако ничего не сказала. Для самого Руи слова про смерть, скорее всего, не были чем-то необычным, поэтому приставать с нравоучениями по этому поводу было бы просто глупо.       — Кстати, я почитал Гегеля. Ничего особенного.       — Много прочитал? — насмешливо поинтересовалась Мукаго, наблюдая за тем, как он внимательно перелистывает её тетрадь, пялясь на страницы так, будто бы принимал зачёт и пристрастно проверял содержание конспектов в надежде снизить оценку хотя бы на балл.       — Два тома. Про эстетику, — неспешно ответил он, не отрываясь от своего сомнительного занятия.       — Так быстро? — недоверчиво спросила Мукаго, мигом растеряв весь свой иронический скепсис. Она, на самом деле, ожидала услышать что-то типа «две страницы». Дело в том, что этого несчастного Гегеля они прицельно обсуждали вчерашним днём, Мукаго смеялась над Руи, потому что он что-то рассказывал ей про Музана и его книжные интересы.       — Я не ложился, — так же спокойно пояснил Руи.       — Больной, — Мукаго сжала пальцами переносицу, её перекосило от одной лишь мысли о бессонной ночи.       — Не представляешь, насколько, — пробормотал Руи в никуда.       А потом что-то случилось. Спустя ничтожные несколько дней всё изменилось так, что было не узнать.       Как будто бы ничего и не было нормально.       — В чём дело, Руи? — обеспокоенно спросила Мукаго, щуря сонные глаза на часы. Они показывали шесть с копейками, и это было не так чтобы совсем уж запредельно раннее время, но, вообще-то, сейчас было воскресенье, и бодрствовать в такой час не было никакой нужды.       — Мне не спится, — тихо ответил Руи. Помолчал и, поняв, что собеседница ждёт более развёрнутого ответа, всё так же безэмоционально пояснил:       — Антидепрессанты. — Руи говорил с расстановкой, даже медленнее обычного, казалось, ему непросто подбирать слова, — Я позавчера начал новый курс. Рецепт там… С ума сойдёшь. Километровый. И теперь… Организм ждёт, что я их приму. В конкретное… время.       — И почему так рано? — стараясь сделать звук своего заспанного охрипшего голоса как можно более мягким и понимающим, спросила девочка. Она села, пытаясь игнорировать шум в ушах, вызванный резкой для расслабившегося тела сменой позы.       — Не знаю. Просто. Так получилось. Как думаешь… А станет лучше, если я приму больше, чем сказали? — голос Руи продолжал звучать совершенно безразлично. Мукаго поспешно откликнулась:       — Нет. Только хуже будет. Так нельзя.       Она, вроде как, знала, о чём говорит. Её курс таблеток был невероятно хаотичен прежде — по её же собственной вине. Сейчас-то всё устаканилось, но когда это плачевный опыт мешал раскидывать советы? Руи фыркнул слабо, тоскливо и до жути спокойно.       — Ты что, психиатр?       — Любые средства нужно принимать дозированно, — поторопилась сказать Мукаго. Остатки сна как рукой сняло. Руи помолчал.       — Знаешь, потому что торчишь?       Мукаго больше не торчала, но всё равно ощутила холод, как будто была виновата в чём-то. Почему Руи постоянно пытался напомнить ей о былом пристрастии к веществам, она не понимала, но обижаться не спешила. Она предполагала, что для него это просто было самой обычной темой — таблетки, боль и зависимость.       — Я устал, — тихо проговорил Руи. Мукаго сглотнула вязкую слюну.       — Всё хорошо будет, — она замерла, закрыв глаза и почти не дыша, подбирая слова спешно и осторожно, — нужно просто продержаться некоторое время. Таблетки помогают. Делают жизнь… Нормальной. Точно делают. Просто не мгновенно. Главное — не сдаться.       Это был первый раз, когда она пыталась по-настоящему поддержать человека. Раньше она, чаще всего, сдавалась, не начав даже, совершенно не зная, что говорить. Даже по мелочи, в бытовых ситуациях. Раньше у неё не то что бы находились люди, нуждающиеся в поддержке. Так же отчаянно, как Руи (Мукаго, увы, забывала о себе).       — Ладно, — спустя томительные десять (она считает, но, наверное, сбивает ритм, торопясь) секунд молчания, отвечает Руи. И его голос похож, скорее, на одно лишь эхо человеческой речи.       Руи перестаёт ходить на пары, и это, конечно, неудивительно. Руи отвечает на звонки, и это уже хоть что-то. Мукаго очень хочет увидеть его, но понимает, что это не самая хорошая идея, и визитёры ему будут только в тягость. Однако спустя неделю Руи, всё-таки, перестаёт брать трубку и читать сообщения. И это тоже не то что бы такое уж непредсказуемое развитие событий, но Мукаго всё равно чувствует, что её нещадно сжирает беспокойство.       На третий день игнорирования со стороны Руи она приходит к дому, где он делил квартиру со своей той самой бывшей одноклассницей, которую она ни разу не видела. Мукаго успела уже тысячу раз пожалеть о том, что не додумалась взять у неё номер телефона на всякий случай — вроде этого, потому что Руи не отвечал, а домофона она не знала. Знала этаж и номер квартиры, но эта информация имела смысл только внутри дома.       Усевшись на скамейку возле подъезда и скорчив самую сосредоточенную мину из всех возможных, Мукаго сделала вид, что ищет что-то в сумке, на деле, естественно, наблюдая за входной дверью. К счастью, ей удалось довольно быстро добиться желаемого: какой-то мужчина со своей, должно быть, дочерью, возвращался домой: будучи нагруженным какими-то пакетами и занятым разговором с ребенком, он не стал отвлекаться на то, чтобы уточнить, закрылась ли за ним тяжёлая дверь.       Мукаго, воровато оглядывая пустующий двор, выждала с минуту, считая крохотные редкие снежинки, медленно падающие с неба, исчезающие у самой земли, и придерживая дверь подрагивающей от напряжения рукой: неудобно схватила, а менять положение не стала — слишком нервничала.       Шестой этаж встретил её дрожащим неярким светом и сквозняком. Дверь нужной квартиры, естественно, была закрыта, но Мукаго всё равно подёргала ручку.       Дверь поддалась.       Мукаго почувствовала холод, снова всколыхнувшийся в груди. Это было неправильно. Двери всегда закрывают. Что за состояние может заставить человека не запереть входную дверь?.. Она вытащила телефон, проверяя, не ответил ли Руи хоть на одно из сообщений. Надежда была слабая, но желание заходить в чужую квартиру — ещё слабее.       Она дрожащей рукой потянула дверь на себя, и та распахнулась беззвучно и медленно. В квартире было темно.       — Руи, — тихо позвала Мукаго, останавливаясь на пороге. Нерешительность исчезла из её сердца, осталась лишь тревога, тяжёлая, давящая, вот-вот готовая перейти в страх.       Ничего. Ни шороха в ответ, ни звука. И… Запах.       Удушливый. Гнилой.       Мукаго знала, что значит такой запах в безмолвной, пустой квартире. Дрожь проела её тело от поверхности кожи до самых внутренностей.       Смерть от передозировки антидепрессантами — удовольствие сомнительное. Руи выкинул свой телефон в окно — это Мукаго вспомнила спустя сутки после того, как вернулась к студенческому общежитию из участка: она давала показания. Руи это сделал, чтобы не звонить, когда начнёт умирать — это она додумала спустя ещё несколько часов. Слёзы, почему-то, не шли.       Она прошерстила десятки сайтов с описаниями симптомов интоксикации всеми возможными антидепрессантами и нейролептиками. Просмотрела сотни историй на каких-то совершенно случайных форумах от каких-то совершенно случайных людей, которые утверждали, что так или иначе имели дело с передозировкой медикаментами. Она не знала, зачем. Она не знала, что было дальше с Руи. Не видела его родителей и не была на его похоронах. Она не знала, где он теперь. И она очень боялась думать — решимости хватало лишь на то, чтобы застрять на грани чужой смерти и снова и снова прокручивать в голове чьи-то слова с просторов всемирной сети о галлюцинациях, перспективах захлебнуться собственной рвотой и отчаянном желании жить, которое возникает, когда точка невозврата уже пройдена.       Целый день бессменного глядения в монитор ноутбука, а потом — почти сутки беспробудного сна. Её организм сдал позиции.       Что, если всё было не так? Мукаго думала об этом, уставившись в потолок. Может, Руи не собирался умирать, может, это не самоубийство вовсе — так ведь обычно бывает, самая очевидная версия событий оказывается ошибочной. Может, это не намеренная передозировка. Что, если в рецепте была ошибка? Что, если сам Руи, оставшись совсем один в таком тяжёлом переходном состоянии, что-то перепутал? Что, если он безответственно отнёсся к себе и принимал не только то, что предписывал рецепт, что, если он не перестал употреблять алкоголь и эйфоретики? Или… Что, если его отравили?       Мукаго медленно моргнула. Если подумать, есть человек, который участвовал в этой истории, но никогда не выходил из тени. Если подумать, он никогда не вызывал у неё доверия даже по рассказам Руи. Если он занимается таким грязным делом, как сбыт веществ студентам, какова вероятность того, что у него нет врагов?       Стремится к нулю, ответила Мукаго самой себе. Он мог решить, что Руи — один из них. Что он недостаточно надёжен. И убрать его. Наверняка же мог.       Она не замечала, насколько поверхностно и эфемерно её рассуждение. Она не могла этого заметить — она пыталась не сойти с ума от чувства вины.       И в первое время это помогло.       Когда она пришла на пары спустя ещё день, то, естественно, невыносимо пожалела об этом. Кто-то из одногруппников подошёл со словами сочувствия, кто-то из праздного любопытства пытался выведать детали. Мукаго натянуто улыбалась, избегала зрительного контакта и ничего не отвечала. Говорить про Руи она не могла даже формальности ради. И в университет явилась совсем не для этого.       Её цель маячила где-то среди заспиртованных частей человеческих кадавров, острых скальпелей, расшифровок электрокардиограмм и толпы мрачных уставших студентов в белых халатах. Кибуцуджи Музан учился на факультете фундаментальной медицины и, очевидно, не испытывал никаких угрызений совести по поводу недавней смерти первокурсника. Он, конечно, не был причастен к ней вовсе, едва ли о ней вообще знал — но Мукаго считала иначе, и переубедить её было некому.       Узнать расписание ничего не стоило, а потому спустя всего полдня бесплодных поисков она оказалась на первом этаже в главном корпусе чужого факультета. Здесь было светло — из-за больших окон и высокого потолка, и просторно — эту часть этажа не занимали учебные кабинеты и лектории, здесь студенты проводили свободное от пар время, как сейчас: кто-то сидел прямо на полу возле окна, кто-то предпочёл широкую лестницу, ведущую выше, а те, кому перспектива сидеть на полу или воровать стулья из кабинетов не казалась заманчивой совсем, устраивались возле высоких круглых столиков, вроде тех, что обычно бывают в кафе.       Вжавшись в стену где-то в углу за колонной и, как ни странно, искусственным деревом в кадке, Мукаго беспокойно наблюдала за людьми, собравшимися здесь. Музана она видела всего единожды, ни разу не пересекаясь с ним лично. Просто Руи как-то кивнул в сторону случайно проходящего мимо студента, многозначительно обозначив его «тем самым», и мельком Мукаго его разглядела, запомнив общие черты. Он и выглядел, быть может, запоминающимся, но она тогда не пыталась рассмотреть, однако сейчас, почему-то была уверена: узнает, если увидит.       Подъём постепенно начал сменяться нервическим беспокойством: каждый раз, завидев юношескую фигуру в медицинском халате, пытаясь понять, нужный ли это человек, Мукаго вздрагивала, сердце её срывалось на бег, пальцы холодели, а колени дрожали: желание не упустить из виду человека мешалось с боязливым ступором — она никогда не подходила к незнакомцам с претензиями. Ни единого разу за всю свою жизнь. Сама того не заметив, Мукаго принялась монотонно перебирать пластиковые листочки на ветках искусственного апельсина, выпрямляя их, не обращая внимания на то, что на пальцах бурыми полосами оставалась пыль. Листочки никак не хотели выпрямляться: потёртые края всё норовили свернуться в неопрятную печальную трубочку. Некстати в памяти принялись всплывать моменты из не такого уж далёкого прошлого.       Это что, модель рефракции световой волны?       Руи спрашивает таким тоном, будто бы это не он пришёл к Мукаго, а она к нему заявилась диктовать свои порядки. Но Мукаго знает, что это ничего не значит — просто у Руи в голосе всегда звучат нотки подозрения и недовольства. Может, он привык быть подозрительным и недовольным и теперь никак не может перестать.       Это градиент, — улыбнулась она тогда в ответ. Речь шла о маркерах на её столе: Руи уставился на разложенные по цвету предметы со слабым понимающим отвращением. Он не очень разбирался в её поведении и, видимо, первое, что ему пришло в голову — навязчивые действия. Какая глупость, подумала тогда Мукаго, это не так работает. Что и говорить, учился Руи хуже некуда.       Но, наверное, Руи просто пошутил тогда. Руи не знал, что его замечание не так уж далеко от правды.       Мукаго была в восьмом классе, когда ей впервые попытались диагностировать хоть что-то. Вынужденный переход в новую школу повлёк за собой сильный стресс, перспектива социализироваться снова, в коллективе уже устоявшемся, где все друг друга знают, где у каждого своя роль, страх оказаться изгоем и печаль из-за того, что прежний класс остался в прошлом — это привело Мукаго, и без того не слишком умевшую заводить знакомства и подавать себя, в самое скверное состояние. Тогда она и узнала, что такое депрессивный эпизод — не просто узнала, а прочувствовала на себе.       Он пришёл к концу первой недели в новой школе. Наверное, он подкрался уже тогда, когда речь зашла о переходе вообще — в хоть сколь-нибудь серьёзном ключе. В школе ничего страшного не произошло. Никто ничего не говорил плохого — ни ей, ни о ней, никто не смотрел на неё косо. Но навязчивые мысли, мысли о том, что она здесь чужая, о том, что она здесь ни к месту, о том, как хорошо было раньше — они не отпускали, подтачивали её состояние и, в конце концов, сделали своё дело.       Ничего не имело смысла. Ничего не хотелось, ничего, казалось, и не могло хотеться — она пыталась вспомнить, каково это — наслаждаться жизнью, и не могла. Она сутками не вставала с постели, забывая про душ и еду. Она пробуждалась на рассвете, со слезами на глазах выныривая из омута сновидений, страшных и мерзких, и не могла заснуть снова, вместе с тем, однако, сходя с ума от усталости и головной боли, раскатывающих тело словно асфальтовым катком. Она ненавидела себя каждый раз, когда мать или отец пытались с ней заговорить. Мукаго не могла заставить себя произнести ни слова и просто мотала головой, закрывая глаза и немо умоляя оставить её в покое — она презирала себя и не знала, как помочь родителям, из-за беспокойства не находящим себе места.       Ей повезло, пожалуй, с ними — они отвели её к врачу вместо того, чтобы пытаться разобраться самим и сводить дочь с ума расспросами. В школе договорились о переводе её на временное домашнее обучение, а психиатр выписал антидепрессанты. Окна её комнаты были заперты, в зоне досягаемости не было ни одного острого предмета, и мать взяла отпуск, чтобы Мукаго не оставалась дома одна. Спустя две недели она смогла нормально спать. Спустя месяц — впервые вспомнила о школьной программе. В январе она вернулась в школу, продолжая посещать врача, и, казалось, что всё не так уж плохо, а жизнь принялась налаживаться снова.       Наверное, в каком-то смысле жизнь действительно наладилась, к тому же, потом она всё равно вернулась в прежнюю свою школу, но болезнь, даже ушедшая в ремиссию, продолжала висеть над её головой Дамокловым мечом. И сейчас родителей рядом не было. Сейчас рядом не было никого.       Рассеявшееся было внимание Мукаго привлёк человек, стоящий у одного из столиков. Вполоборота к ней, на расстоянии довольно внушительном — ближе к центру зала. Одна его рука подпирала щёку, другая, кажется, перелистывала страницы в книге. Непринуждённая прямая осанка, одиночество и книга — всё это напоминало рассказы Руи. Мукаго напряглась, мысленно радуясь идеальному зрению. Тёмные волосы лежали небрежными волнами, резкие чёрные брови и ресницы хранили мрачноватое и надменное выражение на лице хозяина. Бросаться очертя голову она не могла, но каждая секунда промедления угрожала чужим уходом. Колени её продолжали трястись.       Сдерживая вполне объяснимую дрожь, Мукаго оттолкнулась от стены, за всё время стояния к ней спиной ставшей почти родной, и на негнущийся ногах подошла к человеку. Он пялился в книгу с таким выражением, будто дочитывал последние строки тайного манускрипта, в котором подробно бы описывался план внедрения своих агентов в палату лордов и смещения действующего правительства. Мукаго скосила глаза на обложку: нет, всего лишь химия мозга. Может, обложку заменил просто? А сам читает записки кого-нибудь из Иллюминатов…       — Эй, — произнесла она и поразилась тому, насколько сипло прозвучал её голос. Человек медленно поднял взгляд от страниц. Не сказал ни слова — на лице его было подчёркнуто вежливое ожидание, но говорить он, похоже, ничего не собирался.       — Ты этот, — она почувствовала, как в окаменевший от напряжения загривок вцепляются россыпью мелких паучков мурашки, во рту пересохло: вот дура, она забыла его имя от того, насколько нервничает!.. Спокойно, нужно собраться.       — Музан, — выдохнула она с истеричным скачком интонации, понимая, что сейчас фамилию выговорить не сумеет точно, — да?       Он медленно моргнул, причём в глазах его мелькнуло то ли снисхождение, то ли пренебрежение — всего лишь, впрочем, на мгновение.       — Похоже, что так, — с полной серьёзностью ответил он, хотя ответ такой, казалось бы, предполагал если не шутку, то ну хотя бы иронию.       — Ага, — Мукаго чувствовала стук крови в висках. Смотреть снизу вверх было жутковато — она сжала кулаки, будто бы давление ногтей на тонкую кожу ладоней могло бы ей помочь собраться с духом. Музан оставался совершенно невозмутимым. Что не очень нормально для человека, к которому ни с того ни с сего подошла незнакомая деваха сомнительного вида и занимает его время совершенно бессмысленными репликами. Для любого нормального человека.       — Я знаю, что это ты продавал Руи что-то, — быстро на грани сбивчивости заговорила Мукаго, щурясь от собственных слов: видит бог, она рисковала, — знаю, потому что он мне сказал. Он умер, если ты не в курсе, умер от того, что принял слишком много или слишком невовремя или слишком… Это ты виноват, почему ты вообще… Знаешь, я… Тебе бы лучше…       Она сбилась, дыша тяжело, словно после стометровки. Она чувствовала — ещё слово, и её сорвёт на истерику. Руи умер, умер, знаете ли, насовсем, а она не может сказать — да что сказать?..       Музан, оценивающе наклонив голову, задумчиво изучал стоявшую перед ним девушку. На его лице не отражалось даже недоумения. Мукаго же словно парализовало язык и гортань. Руи умер. Знаете ли, насовсем.       Наконец, Музан вздохнул. Голос его как будто бы стал ещё мягче и глаже, а интонация — ещё обходительней и участливей.       — У тебя всё хорошо? — осторожно спросил он, — Извини, я тебя не помню. И о ком ты говоришь, не понимаю.       Мукаго почувствовала, как горло распирает изнутри удушливым жаром, а на глаза наворачиваются слёзы. Ему что, совсем не жаль? Он… Да зачем вообще продавать первокурсникам? Зачем вообще ввязываться во всё это и ввязывать других?..       — Успокойся, ладно? — мягко проговорил он и закрыл книгу. Мукаго отступила на пару шагов. Кровь норовила оглушить её. Изо рта вырвался задушенный хриплый вздох, заставивший, кажется, кого-то из стоявших у соседних столиков студентов обернуться на неё.       Мукаго, отступив ещё, бросилась прочь. Что она вообще наговорила?       Вспугнув какую-то девочку, мирно идущую по коридору, Мукаго, часто моргая от застилающих взгляд слёз, накатывающих едкими волнами, едва глядя кругом себя, вломилась в туалет, дрожащими руками затворив дверь. Ей было то ли холодно, то ли жарко, и она понимала, что дыхание перешло в дёрганые спазмы, а если кто-то окажется в нескольких метрах от неё, её непременно услышат. Её скулёж, надсадный и жалкий.       Уперевшись лбом в керамическую плитку на стене, она стиснула ладонями голову и, не сдержавшись, всхлипнула.       В самом деле, что такое? Почему она так взъелась? Кем ей, в действительности, приходился Руи? Так, одногруппник. Познакомились — дай-то бог если не меньше трёх месяцев назад. Просто потому что он был милый и тихий, а она стеснялась говорить с кем-нибудь ещё. К чему так переживать? Чужие смерти — неотъемлемая часть твоей жизни. Да, прежде Мукаго с ними не сталкивалась, но… Всем рано или поздно приходится — вот и ей пришлось.       Она, выпрямившись, судорожно потёрла лицо подрагивающими ладонями с остывшими пальцами, совсем забыв о том, что на её глазах и вокруг — тонна косметики. То-то зрелище будет…       Нет, она положительно не могла следовать этому рационализированному голосу в своей голове. Руи, близкого ли, нет, ей было до ужаса жаль. Руи, у которого не было друзей и была полная эмоциональная изоляция от родителей. Руи, который — он как-то сам нехотя рассказал — в школе, будучи ребёнком, прятался после уроков в пустых классах, потому что хотел побыть один, безо всякого чувства вины перед каждым, с кем он не мог, пусть и хотел, наладить отношения. Руи, который теперь, будучи взрослым, прятался от самого себя за хорошей дозой. Мукаго плакала в детстве по каждому раздавленному жуку — что же теперь ей чувствовать, когда она знает, что Руи и кто-нибудь вроде него может утонуть в собственной боли, что никто ему не поможет?       Ладно, будь что будет. Мукаго решительно вытерла глаза рукавом. На светлом свитере остался щедрый цветной развод. Раз уж она начала, нужно дело до конца довести. В конце концов, чего она так боится? Никто не знает, что она тоже имела отношение к этой дряни в их университете. Её бывший «благодетель» исчез, наверное, сам сторчался или в полицию с дозой попал… А что она с Руи дружила, здесь знают. И ей наверняка поверят. Должны поверить.       Однако всё пошло совсем не по плану — Музан нашёл её сам.       Он не искал безлюдных мест. Не караулил её у выхода. Не ждал темноты. Не жался к стенам. Нет, он охотился в самом сердце толпы, он делал то, что считал нужным и совершенно не скрывался. Это случилось на следующий же день, оперативно до дрожи — той, которая пробежала по телу Мукаго, когда за её плечом раздалось негромкое и чёткое «не торопись».       Она тогда стояла возле университетского гардероба, уже собираясь уходить, стояла, держа в руках своё пальто, ярко-розовое, вырвиглазное, с пушистым светлым мехом на капюшоне — просто до ужаса детское, будто бы на первоклассницу. Она не сразу узнала голос и сперва не поняла, кто это может быть, ей ли вообще говорят — одногруппники перестали приставать с расспросами, а кроме них было и некому. Потому увидеть именно этого человека она ждала в последнюю очередь — и, обернувшись, в первый момент оцепенела, застыв с округлившимися глазами и приоткрытым ртом, просто без слов таращась на Музана. Тот еле заметно скривил губы в брезгливой усмешке.       Тон его и выражение лица разительно отличались от того, что Мукаго наблюдала в первую их беседу — теперь и то, и другое, было непроницаемо холодным и презрительным. От маски вежливого дружелюбия не осталось и следа.       — Мукаго Нанамэ, да? — это был вопрос, но звучал он на редкость утверждающе. Мукаго, всё ещё опешившая, моргнула, настораживаясь.       — Первый курс института психологии. До совершеннолетия состояла на учёте за хранение мефедрона, активно его употребляла, да ещё на фоне депрессии. При этом отлично закончила школу, а в университете снова взялась за старое. Или не бросала вовсе? Закупалась прямо здесь, мешаешь ингибиторы обратного захвата серотонина с пылью, да? Ну и досье у тебя, знаешь.       Он говорил тихо, быстро и очень внятно, так, что слышала его в общем гуле голосов студентов, расходившихся по домам, то и дело проходящих мимо странной их пары, только она, застывшая под холодным взглядом прищуренных злых глаз.       — Не суйся ко мне. Себе же хуже сделаешь. Я знаю о тебе больше, чем ты обо мне. Никто тебя слушать не станет, а моя репутация идеальна, не подкопаться. Предупреждаю один раз.       Она сглотнула, пытаясь, кажется, совладать с речевым аппаратом — несмотря на то, что в голове было совершено пусто. Речевой аппарат, словно почувствовав, что говорить будет нечего, слушаться отказался. Музан, заметивший её потуги, снова презрительно дёрнул уголком рта.       — Не благодари.       Отвесив издевательскую эту реплику, он, развернувшись, неспешно двинулся прочь, исчезая в толпе — так же внезапно, как появился. Как акула, медленно ускользающая в синюю дымчатую толщу океанических глубин.       А она осталась стоять, словно статуя, и взгляд её, опустевший, замер вне пространства и времени.       Это было правдой. Мама тогда, помнится, чуть с ума не сошла. Папа ещё за неделю до того слёг в больницу с острым воспалением лёгких. Взгляд мамы она до сих пор помнит. Последнее, чего та ждала тогда, так это новости о том, что её пятнадцатилетняя дочь — наркоманка. Мама не знала, что только так Мукаго может хотя бы ненадолго отвлечься от вакханалии из крови, грязи, червей и блевотины, сумасшедшей и оглушающей каруселью пляшущей у неё в голове, убеждающей её в том, какая она гнилая и заразная. Мукаго думала об этом постоянно — когда глушила с горла какой-то очень плохой виски, раздобытый её единственным на тот момент приятелем, когда глотала таблетки, горькие и жёсткие, противно царапающие горло, когда слушала пространные монологи этого самого приятеля, затягивающегося электронной сигаретой с очень сильным запахом чего-то тошнотворного и тропического.       Мы встречаться с тобой не можем. Во-первых, я для тебя старый. Два года разницы — это тебе не шутки. Это целая жизнь. У меня жизненный опыт настолько отличается, что мы просто не сможем друг с другом договориться в житейских ситуациях, объяснял он ей преувеличенно грустно и пафосно. Мукаго тогда неловко и активно кивала, впитывая каждое его слово и совершенно не замечая, насколько приторно пахнет дым его сигарет и насколько отсутствует смысл в его словах. Для неё тогда это было пиком глубокомысленности. Она сама ничего лучше не придумала бы. Наверное, сейчас она так же слушала бы его с открытым ртом. Он искал себя, предлагал ей заниматься тем же самым и то и дело был под чем-то. Он потом ещё извинялся постоянно, когда её поймали, хотя не имел отношения к тому, что она тогда оказалась в каком-то клубе в неподходящее для того время. Его там вообще тогда не было. Ну и ладно. Мукаго потом всё равно вернулась в прежнюю свою школу, и этот парень остался в прошлом. Благодаря психиатрическому анамнезу Мукаго и снисходительности следственного комитета её родного городка дело удалось практически замять: у неё с собой почти ничего не было, большая часть оказалась тогда уже в крови. Родители отделались внушительным штрафом, а она — добрым именем и, кажется, частью своей души.       То, что она чувствовала тогда, стараясь не смотреть им в глаза, стало, пожалуй, самым страшным воспоминанием. И оставалось им до сих пор. Она отдала бы многое, чтобы не возвращаться к этому снова — но всего пара чужих фраз, и она переносится сквозь года в те несколько дней, снова становясь самым виноватым и самым плохим человеком в мире.       Пошёл снег, мокрыми и крупными хлопьями. Он налипал на волосы, на пальто, принимался подтаивать, едва касался лица и рук. Мукаго в густых городских сумерках, разбавленных внезапной кристаллической белизной и огнями фонарей, добралась до общежития. Соседки снова не оказалось — наверное, она была у многочисленных своих подруг. Вечер пятницы, пьянка в закрытой комнате и ночные прогулки компанией. Как всегда. Как у всех бывает. У неё — нет. Мукаго не включила свет и промахнулась мимо вешалки, оставляя пальто лежать на полу в луже талой воды.       Руки и ноги были словно свинцом налиты, а в глазах с каждой минутой становилось всё темнее. Мукаго медленно добралась до кровати и тяжело опустилась на неё. Словно сам воздух вокруг увеличил свой вес и теперь давил на неё нещадным неподъёмным грузом.       Она отлично понимала, что это за чувство. Она точно знала, что будет дальше.

***

      Если бы Энму спросили, что, по его мнению, важно для социализации на первом курсе, он тактично сделал бы вид, будто не услышал вопроса, мысленно, при этом, послав полюбопытствовавшего в известном направлении. Последнее, что его интересовало — это социализация. На однокурсников он смотрел, насколько позволял его без малого метр семьдесят, свысока, находя все их разговоры до тошноты скучными, а любые попытки кого-нибудь заговорить лично с ним считал вовсе клоунадой. Это, впрочем, ничуть не отбивало у случайных людей, в поле зрения которых он то и дело попадал, желание попытаться завести с ним диалог. Стоит ли говорить о том, что все они оставались ни с чем — но, к счастью и для Энму, и для всех тех, кто им не являлся, значительная часть студентов была, всё-таки, заинтересована больше собой, чем им.       Энму сводили с ума будни в окружении людей из университета. Если его не донимали одногруппники и командная работа, его донимало другое, он умирал от желания удавиться — из-за перманентного вялого раздражения, сопровождавшего его, пока он пытался либо отрешиться от разговоров на фоне, либо отрешиться от самого себя и внутреннего монолога, убивающего его самооценку и остатки веры в то, что его существование имеет смысл, а всё вокруг — не дрянные картонно-реечные декорации, которые в любую секунду могут обрушиться, обнаруживая за собой холод и мрак открытого космоса, где ты — ничто в масштабах вселенной, и будешь ничем вечно плавать в необъятной бесконечной темноте.       Даже мрачные университетские коридоры были интересней, чем люди вокруг. Столько библиотек, столько законсервированных, покрытых пылью, изъеденных молью знаний, как-то раз оставленных на потом, чтобы оказаться забытыми навсегда — ими никто никогда не воспользуется, зря печатные станки сбивали свои зубы очумело о новые жёсткие кипы бумаг, теперь размочаленные переплёты годятся разве что на розжиг. Он открывал книгу, и буквы то просто осыпались со страниц острыми осколками, то вдруг гладко спаивались в слитное множество, чёткое, упорядоченное и совершенно бессмысленное: ни тебе единиц лексических, ни семантических. Энму сжимал ладонями голову и мечтал забыться раз и навсегда ровным непрерывным сном без сновидений, нырнуть в укачивающие объятия дельта-волн. Он знал, что умён и, кажется, перспективен, ровно как и все остальные, но чем дальше, тем хуже становилось: мысли ворочались будто в трясине завязши, а учёба давалась немыслимыми усилиями — мотивации не существовало как таковой. Кажется, это началось ещё в школе. Он точно не помнил.       Он валялся на полу пыльной съёмной квартиры, в которую сбежал от родителей сразу же, едва появилась возможность работать хоть где-то, и нещадно дымил — сжигал сигарету за сигаретой пачку и клетку за клеткой лёгкие.       То проваливаясь в яму, полную чёрной слизи, тёмной, как морские глубины, душащей и раздавливающей его, наполнявшей лёгкие паникой лавкрафтовской хтонической мглы, то ослепляясь безумно красочными картинами на потолке: как светящийся электричеством импульс бежит по нервным волокнам, сияя и искря, как взрываются сверхновые, с гулом, которого в космосе, по-хорошему, быть не должно, выбивающим барабанные перепонки, и ослепляя неземной вспышкой.       Но наутро это всё снова исчезало и не имело значения — на осмысленность пытались претендовать серые здания, бесцветные человеческие лица, пустые человеческие разговоры и смехотворные их переживания, однообразные и хрупкие до невозможности. Энму опускал глаза, стараясь не жмуриться до головокружения и огненных зарниц на обратной стороне век, потому что это могло привлечь внимание, и потому что яркие всполохи напоминали о сверхновых. Энму просто смотрел вникуда и всё представлял, как бежит по нервному волокну сигнал. Он не мог слушать чужие слова. Он ненавидел их и не знал, что делать, если в каждом — своём, чужом — слышится, чувствуется, читается — затёртая вязкая приторность, сплошное, осточертевшее утрирование. И по-прежнему никакого смысла. А импульс всё сыпал искрами, тормозил на перехвате Ранвье и вдруг угасал слабой сигаретной искоркой.       Вещей, что могли внутреннюю пустоту заглушить, немного, по пальцам пересчитать было несложно, и сон, пожалуй, оказался бы любимым у Энму среди прочих, не будь с ним такой мороки.       Он просыпался среди ночи, чувствуя промокший от пота загривок. Его душил иррациональный страх: Энму рывком садился, озирался панически, пытаясь понять, что разбудило его, что выдернуло так резко из сна и теперь сводит с ума — но в маленькой комнате, слабо сквозь шторы освещённой уличными фонарями, ничего не было. А он, ложась на спину, с раздражением прижимал ладони к обезумевшему сердцу, норовящему трещину по грудине пустить, и пытался ни о чём не думать, не вспоминать, что ему снилось. Он, наверное, в любом случае не вспомнил бы — но рыться в своих мыслях ему было невыносимо.       Поэтому первое место в рейтинге любимых способов побега от тошнотворной реальности сон не занимал. Мог бы алкоголь — но с трещащей от боли головой просыпаться в луже собственной блевотины и слюней, чтобы скрипя зубами и скрепя сердце мириться с осознанием возвращения в ненавистный подлунный мир Энму тоже в какой-то момент надоело. И всё равно он не прекращал, а контролировать этаноловый бред было легче, чем приход от какой-нибудь дряни в таблетках, что ему перепадала порой грешным делом. Хорошо, что он выбросил из памяти лица и голоса людей, с которыми имел дело раньше. Хорошо, что в бреду ему некому было звонить. По крайней мере, поначалу.       Потому что спустя год, пустой и бессмысленный, среди людей на потоке биологического факультета появился «он». Нет, у Энму не было проблемы с тем, чтобы запомнить имя — просто то, сколь осмысленным оно казалось, заставляло его беспокоиться: а можно ли ставить это имя в ряд со всеми теми потасканными и обесцвеченными словами, которые каждое мгновение произносят миллиарды людей по всему земному шару?       Он не мог объяснить, почему. Как будто просто всегда знал этого человека, как будто ждал именно его — то ли образ из давнего-давнего сна, забытый, но не исчезнувший, просто похороненный — чтобы восстать из мёртвых снова — где-то в глубине долговременной памяти, то ли всё то, что он хотел видеть в людях вокруг, но собранное воедино в одном сосуде из плоти и крови. Энму прекрасно видел, что вежливая обходительность Музана — это маска. Он не вспомнил бы деталей, просто это было — Энму, несмотря ни на что, хорошо думал, хорошо разбирался в людях и знал, как отличить ложь и притворство, отлично видел, что улыбка, даже собранная идеально по всем канонам самых искренних улыбок, даже с теми самыми морщинками вокруг глаз, ни за что не скроет холодный и презрительный взгляд. Впрочем, это не все видели. Что и говорить, Энму был хорош.       Он ходил вокруг да около, ни на что не надеясь, потому что не знал, что ему нужно. Просто смотрел, изгрызая — нижнюю губу от нервозности и самого себя от мучительных размышлений, всё никак не приводящих его к хоть сколь-нибудь логичным выводам. Поэтому он не сразу понял, что Музан до безумия, до болезненности, чуть ли не до сенсорной сверхчувствительности внимательный: реагирует на каждый шорох, и задача следовать за ним незаметно была практически невыполнимой. Это было бы проблемой, знай Энму, чего хочет, имей он хоть какой-нибудь план: а потому, когда Музан вмешался сам, дав понять неумелому, по его завышенным меркам, сталкеру, что сам прекрасно знает о его существовании и совершенно не одобряет вмешательства в свою жизнь, этот самый неумелый сталкер вовсе не расстроился.       Наверное, Музан напрягся просто потому, что лишние свидетели его сомнительной деятельности (Энму узнал о ней значительно позже) были совершенно ему не нужны. Он не сходу понял главное: Энму не просто далёк от норм человеческих отношений и обыденного миропонимания, он готов зайти ещё дальше, если Музан позволит ему быть рядом с собой. И Музан позволил — Бездна посмотрела на Энму в ответ.       Какое это наслаждение — человек, который не терзается тяжёлыми экзистенциальными думами, не мечется в гнетущей неопределённости морального выбора. Человек, который знает, что делать и ни о чём не жалеет. Человек, который вдохновляет и ведёт. От которого — ведёт.       Энму, наверное, был счастлив в каком-то смысле — счастлив в очередной раз забывать о том, что эйфория конечна, что после каждого живительного трепетного её касания следует яма — пропасть отчаяния, тьмы и холода. С людьми становилось проще, когда они были сетью нейронных связей, простыми пучками нервных волокон, облачёнными в плоть, со всеми их одинаковыми ломкими сердцами то ли из однослойного стекла, то ли из мышц. У Музана сердца, возможно, не было вовсе.       Фотографию Доумы, пожалуй, можно было бы напечатать в словаре крылатых выражений напротив фразы «благими намерениями вымощена дорога в ад», и это бы непременно должна была стать фотография с родителями.       В одиннадцать лет, когда у остальных детей начинался переходный возраст, у Доумы начались проблемы. Его преследовали навязчивые страхи и подозрения, апатия сменялась нервным возбуждением внезапно и без причины, доверие к окружающим отсутствовало как явление, а эволюция личностных качеств оставляла желать лучшего: высокомерию его было сложно подходящую характеристику дать — терпеть его никто не мог. Реакции становились всё неадекватней, а общение со сверстниками и учителями шло всё хуже. Его родители, впрочем, подсуетились на удивление быстро, мигом определив своего сына к психотерапевту — им самим точно не хватало пары приёмов. Сессии, впрочем, особого результата не дали — Доума ни в какую не хотел раскрываться, и уговоры на него не действовали. Скоро пришлось перейти на таблетки — так считали родители, так считал врач. А вот Доума, перечитавший к этому моменту уйму книг и статей и отрицавший авторитеты, считал иначе. Поэтому таблетки отправлялись сперва за щёку — пока родители пытались контролировать приём, а после — горьким комом в мусорный бак, завёрнутые в три слоя тетрадных листов. Потом необходимость даже в таких предосторожностях отпала — родители всё равно были больше увлечены разборками друг с другом.       И всё же наступила ремиссия, дереализация отошла, деперсонализация притупилась, однако ни его социопатия, ни его безразличие к окружающему миру никуда не делись. Искажённая мораль стала его единственным путеводителем по жизни, и вскоре он перестал зажимать уши, когда родители снова громко ссорились на другом конце квартиры. Его перестало пугать одиночество в большой комнате. Его перестало пугать одиночество в большом мире. В конце концов, родителей волновал только безупречный максимум в колонке его баллов за школьный триместр и отсутствие проблем с учителями. Он научился обеспечивать и то, и другое — родители не трогали его, он не трогал их, и все, кажется, были довольны.       В средней школе он впервые попробовал пригубить косяк и не то что бы впечатлился. Потом безнаказанно отведал алкоголь из семейного бара и счёл его удовлетворительным. За вольным вкушением прелестей жизни не следовало никакого наказания, по крайней мере, для него — это он узнал, соблазнив молодую домработницу, которая приходила в их квартиру трижды в неделю. Девушка была красивой и очень сдержанной, а он был не прочь попробовать заставить её забыть о приличиях в родительской спальне — просто потому что это было хотя бы немного ново и занимательно. Его ждал успех, она была не против, и это повторилось ещё не один раз — потом он зашёл далековато, попытавшись её задушить. Она сильно испугалась, а он — только если совсем немного, да и то — скорее, больше удивился: тому, что, оказывается, смотреть на панику в чужих глазах очень приятно.       Эта девушка уволилась через несколько дней, ничего никому не рассказав, а Доума вновь приятно удивился — оказывается, некоторые люди предпочтут умолчать о насилии в свой адрес, лишь бы не рассказывать о том, с кем именно спят. Он даже слегка скучал по ней в первое время — а точнее, по её соблазнительному юному телу и безусловной готовности подчиняться. Правда, потом он понял, что симпатичен многим девушкам — и необходимость запоминать их лица и голоса исчезла сама собой: их долго уговаривать не приходилось.       А совершеннолетие он пышно отпраздновал смертью родителей в автомобильной аварии, завернувшей тела обоих в сумасшедшую металлическую мясорубку и обуглившей до уродливых неузнаваемых манекенов, напоминавших лишь отдалённо о том, что прежде эта горелая плоть была людьми, которые, наверное, когда-то давно даже могли любить друг друга. Доума, созвав всех своих знакомых, закатил бешеную вечеринку в роскошной громадной квартире, единственным хозяином которой теперь являлся он, раз и навсегда сделав последний шаг прочь из прошлой жизни — шаг через два перекрученных в недрах раскрошенного автомобиля тела и через тонкий лист с рецептом от психиатра, выписанного ещё в далёкие одиннадцать лет.       Он поступил на юридический факультет — не потому что хотел, а потому что родители готовили его к этому с детства, он не привык думать иначе, да и ничего лучше не нашёл — впрочем, и не искал. Всё равно единственное, что требовали от него — это безупречный максимум в колонке его баллов за экзамены. Как и раньше. Как он умел. И в университете всё было так же, как в школе — разве что, показывать своё превосходство над другими было легче и, пожалуй, приятней. И Доума продолжил жить как раньше, заливая в себя дорогой алкоголь по вечерам, растрачивая родительское состояние и не думая о завтрашнем дне — просто потому что не хотелось.       Потом он встретил Музана — тот был амбициозен, как Наполеон или, может, как семиклассник с манией величия, но его вежливая мягкая улыбка действительно могла обмануть многих, и, всё равно, была насквозь притворна — а если выбрать правильный раздражитель, мигом обнажала его холодное бескомпромиссное презрение к окружающему миру. У него не было друзей и близких — у него были люди, которых он использовал, и люди, которые могли оказаться полезными как-нибудь впоследствии.       Они познакомились, как водится, случайно и довольно быстро стали друг другу тем, что люди обычно с сомнительным подтекстом называют закадычными приятелями. Доума, когда становилось совсем тошно, вспоминал былые времена и закатывал вечеринки с клубами кальянного дыма и алкогольных паров, куда охотно являлись самые разные люди из университета и их знакомые, и где сам Доума предпочитал исчезнуть из виду у всех и отвлечься от всего, подцепив пару красивых девушек. Едва ли Музан мог оказаться любителем подобного рода собраний, но так, скорее всего, о Доуме и узнал.       У Музана были какие-то не слишком, на первый взгляд, реалистичные схемы, слабо понятно каким образом всё ещё работавшие, что позволяли ему зарабатывать на том, что ему нравилось — на насилии, принуждении и чужих проблемах. Он ненавязчиво предложил как-то Доуме включиться — деланно лениво, как будто бы даже почти незаинтересовано, на самом деле внимательно и испытующе глядя из прищура ресниц, словно будучи готовым избавиться от него в ту же секунду, как услышит отказ. Доуме не составило труда сложить два и два и понять, что Музан вышел на него не случайно, очевидно, впечатлившись внушительными, хоть и временно, финансовыми активами, недвижимостью в центре города и, может, чем-то ещё вроде юридического образования или личностных характеристик — кто его разберёт. А значит, намеревается использовать — как всех использовал. Музан, увидя его довольную улыбку и отрешённый взгляд, тоже понял, что его намерения очевидны. Оба остались удовлетворены образовавшимся положением дел — и остались «закадычными приятелями», на самом деле, впрочем, не испытывая друг к другу решительно никаких тёплых чувств — просто схожесть их взглядов на жизнь делала их лучшими друг для друга товарищами. Музан, правда, незамедлительно делегировал ему выполнение грязной работы, которую не хотел делать сам. В частности, полностью спихнул на него торговлю довольно неплохой травой и какой-то дрянью вроде экстази, решив, что квартира Доумы в режиме зажигательной вечеринки — лучшая для этого платформа. Он мыслил в какой-то мере здраво и, пусть Доума не то что бы был доволен, это в самом деле оказалось выгодно.       Было ещё кое-что, приведшее Доуму в восторг. Хладнокровие Музана, когда дело касалось мёртвых тел.       Музан, едва понял, что они с Доумой вошли в категорию так называемых товарищей, мигом обзавёлся привычкой проводить время в его квартире. Доуме не то что бы вообще была разница, но он всё же спросил однажды, в чём причина такого поведения — Музан люто ненавидел вопросы, но, кажется, даже он не был лишён совести на все сто процентов, а потому неохотно объяснил, что не очень хочет обживать свою, и что она его нервирует. Доума из этого сделал вывод, что Музан пытается сосредоточить все возможные улики подальше от места, где обитает сам. Ну и ладно. Всё равно тот избавил его своим криминальным умом от необходимости работать кем-нибудь вроде адвоката как-нибудь впоследствии.       Если же говорить про мёртвые тела — просто однажды Доума всё-таки зашёл слишком далеко. Это была девушка, одна из многих, что приходили остаться на одну ночь и затем навсегда исчезнуть из его жизни, чувствуя, должно быть, что идея оставаться слишком долго может оказаться опасной. Доума не раз слышал, будто бы от него «в дрожь бросает» — но и что ему с того?       Слабое сопротивление, когда во время секса он становился слишком грубым — на контрасте с начальной избыточной даже нежностью, не было чем-то необычным, а потому он не заметил, как под ладонью слишком сильно повернулась чужая голова, уходя на неестественный угол в сторону.       Он свернул ей шею и не заметил.       Уже спихнув с себя бездыханное тело — осторожней, чем мог бы, осторожней, чем могло быть нужно — Доума безразлично и внимательно вгляделся в чужое красивое лицо. Тёмные волосы липли ко влажному лбу, гладкому и светлому, а в глазах, кажется, синих, замерло что-то вроде удивления. Доума прислушался к себе: жаль не было. И ушёл как ни в чём не бывало, оставив её на сбитой постели.       Он слонялся кругами по квартире ещё, наверное, час после этого, думая, что же теперь делать — почему-то без паники или хотя бы волнения, скорее, просто с занудной и монотонной сосредоточенностью. Музан, которому, видимо, надоели в какой-то момент его методичные передвижения из комнаты в комнату, отвлекшись от своих записей, пестревших бензольными циклами и чем-то ещё, в чём Доума совершенно не разбирался, повернувшись в кресле — он занял излюбленное место Доумы, а тот даже не заметил — окликнул его.       — Я не слышал, как она ушла.       Доума повернулся тоже, слегка растерянно поймав мрачноватый взгляд. Не было похоже, будто бы Музан хотел услышать какой-то объясняющий ответ. Кажется, он догадывался.       — Она уже вряд ли сможет, — довольно беспечно повёл плечами Доума.       — А, — Музан не изменился в лице, — первый раз?       Доума моргнул озадаченно.       — Что?       Музан закатил глаза, без особенной, впрочем, экспрессии:       — Видишь труп.       — Тебя, что ли?       — Ты идиот? — Музан скривил губы презрительно. Доума удержался от того, чтобы улыбнуться — Музана поддразнивать ему нравилось. Досадно, но тот об этом знал, а потому в основном не реагировал на мелкие подколы, иначе бы сейчас разозлился серьёзней. Доуме, впрочем, достаточно было знать, что те его бесят.       — Лучше по частям.       — Что?       — Убрать её. Лучше по частям.       Доума моргнул раз, затем другой.       — Оу.       Когда в квартире не осталось ни капли её крови, ни волоса с её головы, а разобранное по частям, словно мебель или бытовая техника, тело отправилось в на картах не значившуюся мусоросжигающую печь за городом, они, наконец, снова вернулись вдвоём — уже почти светало.       Доума, привалившись спиной к стене, наконец, понял, насколько сильно у него дрожат руки. Только вот он не чувствовал ни страха, ни сожаления, ни хотя бы азарта. Это было что-то другое.       Это, пожалуй, было возбуждение.       Музан смерил его проницательным и недовольным взглядом.       — Если от нехуй делать решишь повторить, помогать не буду, — предупредил он. Доума провёл языком по пересохшим губам и кивнул.       Музан, похоже, не поверил.       Доума думал, что старая жизнь навсегда осталась в прошлом — думал так, пока не встретил в толпе знакомое лицо. Его реакция ограничилась слегка выгнутой бровью, а вот обладатель знакомого лица явно был удивлён. Это был Энму — Доума помнил его со школы. Асоциальный мальчик, младше его на три года, предпочитавший анатомические атласы и учебники по нейробиологии общению со сверстниками, был ему довольно симпатичен — в частной школе людей было совсем немного, а потому знать не только свой класс было нормально. Вырос он в такого же асоциального юношу с рассеянным выражением лица и угрожающе нежной полуулыбкой, которые вмиг могли смениться маниакальным взглядом исподлобья, чудесно оттеняемым черными синяками под глазами и хищным оскалом. Триггер у Энму был только один, и Доума удачно оказался у этого триггера прямо под боком.       Музан. Объект навязчивого интереса, если не сказать, одержимости Энму — стоило лишь произнести это имя, как он натурально сходил с ума, теряя связь с реальностью и оставляя в мозгу только одно желание: знать, кто и почему смеет произносить это божественное сочетание звуков своим грешным ртом. Доума подавился смехом, когда впервые увидел это.       Да, Энму действительно был удивлён, разглядев старого знакомого в компании предмета обожания — с Доумой он случайно встретился взглядами, когда в который раз с деланным безразличием слонялся кишащей студентами территорией университета по следам Музана.       Расположившиеся в отдалённой части сквера, те негромко переговаривались — Музан, устало — он постоянно был измотанный и злой, но удачно притворялся обходительным и бодрым — откинувшийся на бетонную ограду, очень медленно цедил что-то из маленькой плоской фляги, и Энму знал, что это, скорее всего, любимый им виски, а Доума курил, и того, что в сигарете не только табак, Энму уже не мог угадать.       — Слушай, а это за тобой, наверное, — Доума мог понять, когда человек просто пытается убить время, а когда — целенаправленно кого-то выслеживает, и Энму, маячивший в отдалении, явно принадлежал второй категории. Музан, оторвавшись от фляги, раздражённо уставился на лицо говорящего.       — О чём речь? — недовольно и глуховато спросил он. Доума был в курсе, что Музан нечеловечески сильно хочет забыться сном в данный момент, но заморочки по поводу безупречной репутации не позволяют ему проигнорировать факт существования последней пары и просто уйти. Четыре года на медицинском, где каждое занятие стоит как грамм иридия, не проходит бесследно, привычка — вторая натура. Тут говорить было не о чем, и Доума просто кивнул в сторону Энму, как раз предпринявшего попытку слиться с толпой. Идея была так себе: толпы не было. Музан прищурился.       — А, это.       Он снова сделал микроглоток. Его алкоголь бодрил, разгоняя мозг, и Доума совершенно не завидовал такому. Последнее, чего он сам хотел от жизни — быть дофаминово бодрым. Предай его так самый доступный депрессант, было бы трагично.       — И что это? — Доума с любопытством взглянул на Музана, впрочем, не считая нужным рассказывать о том, что с призрачным юношей он когда-то был почти знаком. Сейчас это даже не то что бы имело значение. Музан поморщился.       — Зараза.       На том и сошлись — Музан не был охоч до изливания души, а Доума не имел привычки докучать ему расспросами. Всё равно Энму, почуявший, должно быть, лёгкую информационную наживу, не заставил себя ждать и немедленно осчастливил последнего своей до крайности сомнительной компанией уже на следующий день, вынырнув из вечернего сумрака, если не из декоративных кустов шиповника, как чёрт из табакерки, когда Доума в гордом одиночестве курил возле главного входа в здание юридического факультета.       — Давно не виделись, малыш, — Доума улыбнулся, глядя на то, как безразличного было Энму, даже не думавшего поприветствовать его первым, передёрнуло от такого обращения — нижние веки напряглись, подчёркивая залёгшие в уголках глаз тени. Должно быть, он решил отплатить той же монетой, потому что, не сгоняя с лица неприязни, внезапно поделился безо всяких прелюдий:       — Слышал, твои родители погибли.       — Земля им прахом, — немедленно согласился Доума, мечтая о кальяне, но затягиваясь всего лишь сигаретой, с интересом разглядывая светлые пятнышки веснушек под глазами Энму, его чётко очерченные бледные губы, тёмные красноватые круги вокруг век и, почему-то, грубые пятна синяков на шее. Доума начинал уже, впрочем, догадываться, почему, но думать об этом было невероятно скучно.       — Пухом, — зачем-то поправил его Энму, кажется, чувствуя себя неуютно под чужим взглядом, изучающим его безо всякого стеснения.       — Похуем, — таким же легкомысленным и сладким тоном, как обычно, ответил Доума. Энму моргнул.       — Давно знакомы?       Доума выгнул брови, не поняв сходу смысла вопроса. Энму моргнул нервно несколько раз — невольно.       — С… Музаном. Давно?       — Я на допросе? — Доума склонил голову набок и улыбнулся, щурясь. То, как Энму запнулся, прежде чем произнести имя, не могло остаться незамеченным — тот, осознав это тоже, прикусил губу, кажется, раздражённо, и Доума нашёл вдруг это движение приятным.       — Нет, хотя всему своё время, — Энму плоховато изобразил зловещую улыбку, а Доума усмехнулся этой жалкой попытке угрожать. Энму было совершенно нечем крыть, потому что Доуму он совсем не знал и ничего в его слабостях не смыслил, а сам Доума, если бы пришлось, признаться, справился с субтильным парнем ниже его почти на голову не напрягаясь, каким бы отбитым тот ни был — а тот, вероятно, был. Да и дразнить Энму было так же приятно, как смотреть на его закушенную нижнюю губу.       — Прямо на пороге юрфака? Побойся бога, мальчик мой, — Доума выдохнул эти слова вместе с дымом, а после затянулся снова, из-под зубчатой тени ресниц сверкнув медовыми в рыжеватом свете фонарей глазами, — а то Музан узнает, что ты говоришь гадости его хорошим близким приятелям. Да ещё и следишь за ним самим. Вторжение в частную жизнь! С ума сойти.       Энму слегка покраснел, что на фоне безразличного выражения и трупной бледности на его лице смотрелось противоестественно.       — А он и так знает, — выдохнул он, и нахмуренные брови не смогли переключить на себя внимание с томного вздоха, на который сорвался его голос в конце фразы. Доума снова усмехнулся, глядя, как Энму неосознанно облизывает губы. Это было странно и забавно, так что Доума внезапно подобрел.       — Года три, наверное, — расщедрился он, — ещё до того, как он ушёл с медицинского.       Энму заморгал, в выражении его лица спичечной головкой вспыхнула самая настоящая алчность, ещё немного — и обоняние подпалит едким запахом гари.       — Что? Он там учился? — его тухловатый плавный голос, перекликаясь со взглядом, зажёгся озабоченно каким-то маслянистым томным тремоло.       — Ничего, — Доума беспечно отвёл взгляд, уже успев потерять интерес, затушил докуренную почти до фильтра сигарету о колонну при входе в корпус, оставив на пятнистом камне чёрное дробное крошево, и метким щелчком отправил её в урну неподалёку, — мне пора.       Энму ничего не ответил — просто проводил его плотоядным взглядом. Впоследствии он подходил ещё несколько раз, а потом сумел добыть его номер. Доуме казалось это уморительным, и он не отказал — как не отказал и в следующий, когда получил сообщение от Энму с просьбой поговорить. Доума тогда пил в одиночестве в своей квартире — поздний вечер был решительно такой же, как все остальные поздние вечера, и он, не думая слишком долго, скинул до чёртиков навязчивому парню свою геолокацию: пусть достаёт в реальном времени, попытка не пытка для него — по крайней мере, в этом градусе. Он был изрядно выпивши, а потому оказался довольно щедрым. Энму не узнал от него слишком много в тот раз, но стал приходить снова — иногда, убеждаясь, что Доума один. Всё равно вопросы его были глупыми. Например, он однажды зачем-то просто в лоб спросил, как Доума относится к Музану, и Доума, будучи далёким от вменяемости из-за немыслимого объёма алкоголя в крови, почему-то удивился не на шутку.       — Музан… Он… Он неплох, ну, — Доума тогда пьяно подзавис, основательно задумавшись, — такой размах. Далеко пойдёт… Уже пошёл. Зануда, правда, жуткий.       Энму тогда просто закусил губу и опустил взгляд, и это снова было до ужаса банально, так что Доума, выкинув из головы собственные слова, продолжил заливать в себя цитрусовую водку. В баре её всё равно было слишком много.       А он не всегда был один. Причину дискретности его одиночества (Музан не считался) звали Канаэ Кочо, и, когда они впервые встретились, он был на втором курсе, а она заканчивала магистратуру педагогической практикой у студентов на их факультете. Когда она читала им лекции, её речь была вдохновлённой и искренней, на губах то и дело мелькала улыбка, а левая рука порой — похоже, невольно — заправляла длинные чёрные волосы за ухо. Доума, глядя на шелковистый их блеск под электрическим светом ламп, мельком подумал о том, что на ощупь они, должно быть, очень гладкие.       Почему-то Канаэ оказалась не слишком требовательной. По крайней мере, поначалу — по крайней мере, он так подумал, когда она сама вдруг позвала его где-то пройтись. Он подумал, что всё будет просто, они переспят раз, может, два, может, больше, а потом она убежит, а для него ничего не изменится.       Канаэ же, как выяснилось, имела существенно отличный взгляд на их отношения. Особенно Доума удивился, когда вместо того, чтобы попытаться его соблазнить в первую их встречу вне стен университета, инициатором которой и являлась, как обычно делали остальные, она принялась спрашивать, любит ли он собак или, может, кошек, какой цвет ему кажется самым приятным и какое время года по душе. В баре. Спрашивать про любимый цвет. Пока они пытались друг друга споить.       Сама Канаэ, как выяснилось, любила собак, особенно ретриверов, насыщенный лиловый и была без ума от золотой солнечной осени.       За первой встречей последовала вторая, и Канаэ продолжила свои разговоры, незамысловатые и тёплые, и в руки всё так же не давалась — а Доума и не пытался взять: не привык, обычно все шли сами. Канаэ, оказалось, с детства обожала танцы и даже на высоких каблуках двигалась легко и плавно, совершенно не стесняясь того, что она на улице — по крайней мере, когда она была на улице. В квартире Доумы было так же.       Она мягко вторгалась в его личное пространство, спрашивала и делала выводы. А когда узнала, похоже, для себя достаточно, завела разговор по душам.       А потом — о ужас — предложила встречаться. И Доума — о ужас — не отказал.       Правда, для него мало что изменилось. Разве что не приходилось теперь иметь дело с одинаковыми, как ему казалось, девушками, которых он выкидывал из памяти спустя пару встреч. По крайней мере, он думал, что всё осталось как было.       А вот что точно не изменилось — так это Музан, раздражительный и уставший, да Энму, заторможенный и бестактный, что то и дело приходили — к величайшему счастью, по отдельности — действовать Доуме на нервы. Доума, почему-то, и здесь продолжал не отказывать — действие на нервы было условной характеристикой: так-то он ничего особенного не чувствовал.       Энму был мастером испортить вечер и совершенно не стеснялся пользоваться тем, что Доума был гостеприимен по инерции. Энму вообще очень любил возможность напиться и не платить за это ни в какой форме — Доума позволял.       — Я иногда думаю… — начал Энму глухо, протяжно выталкивая никотиновый дым из округлённого рта. Когда он смотрел на белёсый едкий туман, расплывающийся над глазами и перекрывающий электрический свет под тёмным потолком, он невольно начинал думать о том, как заряженные атомы кадмия катализируют горение его лёгких с каждой затяжкой. Почему-то красочная картинка цветного пламени совсем не останавливала. Ионы лития обходительно подкидывали малинового.       — Я в ахуе, — тут же доброжелательно отозвался Доума. Энму насмешку профессионально проигнорировал. Мягкий и длинный ковровый ворс обнимал его плечи, шею, бёдра и икры, расслаблял и смягчал алкогольную карусель в голове, превращая её в нежную колыбельную. Всего-то навсего. Энму лежал, раскинув конечности, так, будто смотрел на небо над каким-нибудь городом на первую букву алфавита, а не пытался удавить себя угарным газом.       — Думаю о психопатах.       Он замолчал. Доума, который, казалось бы, не испытывал никакого интереса к его рассказу, спустя минуту, которую Энму собирался с мыслями, пытаясь заставить свой растекающийся мозг сформулировать следующее предложение, внезапно подал голос.       — И чё?       — Чё… — Энму говорил медленно, будто проваливаясь в самого себя. Его глаза, светлые и помутневшие, неподвижно глядели то ли на люстру, то ли в никуда. Забытая сигарета тлела в застывших пальцах.       — Я думаю… Они типа… Без второго шанса. Они же уже иначе не могут. Если делают что-то не то. Потому что всегда делают, — каждая семантическая единица, очевидно, давалась ему неслыханным трудом, — они изменённые чем-то… Очень рано, чаще всего. И потом стигматизированные, — как ни странно, Энму не притормозил на слове, которое было длиннее прочих: он не запинался, он, похоже, просто не мог вести адекватный мыслительный процесс, — это страшно… Для кого-то. Наверное. То есть, им общество не даёт второго шанса. А сами они его взять не могут. То, что кто-то с чем-то справился и не стал психопатом вопреки, вообще ни о чём не говорит.       Он замолчал, чуть нахмурившись, словно пытаясь проанализировать свою речь и понять, всё ли сказано верно. Но, похоже, просто не мог вспомнить, что именно говорил. Доума, занятый наполнением своего вечно наполовину пустого стакана, поднял бровь.       — И чё? — повторил он, кажется, всё равно слегка заинтересованный. Энму медленно моргнул.       — Почему кто-то имеет наглость считать, что все обязаны быть сильными?       — Кто имеет? Фашисты? — Доума мог бы сделать вид, что испуганно озирается, изображая манию преследования, не будь ему так всё равно. Поэтому он просто поднял бровь.       — А ты чё такой недоброжелательный? — Энму, похоже, успевший забыть о своей остросоциальной тираде, лениво приподнялся на локтях, попытавшись найти взглядом чужое лицо, но немедленно разочаровался в этой идее и улёгся обратно. Доума моргнул пару раз, пытаясь придумать достойный по степени бессмысленности ответ.       — Видишь ли, в вопросе выслушивания чужих проблем люди делятся на две категории, — Доума вздохнул, сам удивляясь внезапному заявлению, — те, что принадлежат первой, с чего-то считают своим долгом облегчить страдания говорящего, от чего и страдают. Другие же не питают иллюзий и просто наслаждаются историями. Отгадай, к какой категории отношусь я и сделай правильные выводы.       Нельзя сказать, что Доума наслаждался историями. Он вообще завис озадаченно, стараясь не засмеяться над собственными словами, пытаясь вспомнить хоть что-то от Энму, претендующее на звание истории — Энму не был любителем конструктивного повествования и в основном нёс чушь, которая для него, кажется, имела невероятное значение.       Энму какое-то время помолчал, то ли опять вылетев из реальности, то ли анализируя услышанное.       — Нихуя себе, — ответил, наконец, он. Совершенно безразлично. Доума уже, впрочем, не слушал — под боком его завибрировал телефон. На дисплее, слегка мигая, светилась не очень чёткая картинка — Канаэ, улыбаясь, смотрела в камеру — это она сфотографировала саму себя. За спиной её вполоборота стоял Доума, тогда не знающий об этом. Канаэ сама поставила этот снимок.       Доума вздохнул и обратился к безвольному телу на полу со значительной долей иронии, не слишком рассчитывая на ответ, но не очень желая, чтобы Канаэ услышала внезапные реплики того с пола:       — Извини, по бизнесу звонят.       Как ни странно, Энму отреагировал почти мгновенно.       — Из магазина приколов? — спросил он медленно и почти не иронично. Доума удивлённо и слегка весело фыркнул:       — Мне хотя бы кто-то звонит. А теперь заткнись, будь добр.       Энму, насколько позволяла лежачая позиция, пожал плечами, совершенно не обидевшись, и снова затянулся, роняя белый пепел себе на не менее белое лицо, а Доума, слегка отвернувшись, принял вызов.       — Привет, — Канаэ заговаривала первой. Мягко и осторожно, доброжелательно, словно боясь вместо ответа услышать в тот же миг череду коротких гудков. Психолог, что взять. Доума откликнулся негромким «да». Канаэ помолчала, наверное, секунду.       — Я приду?       Её голос, нежный и тихий, гипнотизировал. Доума забывал о том, что ему тоже нужно говорить.       — Ты здесь? — спросила она, не получив ответа, спустя ещё десяток секунд. Он очнулся от оцепенения, ожил, моргая.       — Здесь.       Канаэ просто вздохнула еле слышно.       Доума, прижав телефон микрофоном к плечу, слегка склонился через подлокотник кресла, внимательно посмотрев сверху на Энму.       — Съебёшь? — спросил он с интересом. Энму не ответил. Кроме слабого движения левой руки, периодически подносящей к губам сигарету, тело его признаков жизни не подавало, а глаза, мутные и безвольные, были словно тусклый селёдочный блеск. Доума хмыкнул. Пусть валяется, шуму от него немного.       Доума возвращается к телефону, снова отворачиваясь. Отказывать, тем более, из-за жертвы ранней стадии распада сознания, что валялась на полу в его квартире, почему-то совсем не хотелось.       — Приходи.       Канаэ шепнула тихое «да» и повесила трубку с задержкой в пару секунд.       А Энму, как ни странно, любезно соизволил вынырнуть из прострации. И ушёл. За четверть часа до того, как прибыла она.       Канаэ, как свежий морской бриз, лёгким шагом оказывается рядом, ловит Доуму в объятия с порога, зарывается пальцами в его волосы и мягко целует в уголок рта.       — Рада, что ты согласился, — шепчет, а потом тут же заглядывает в глаза, — снова пьёшь?       Доума пожимает плечами. Да, как обычно. А Канаэ на это его снова обнимает. Она не настаивает. По крайней мере, не настаивает так, как это делают обычно.       Доума идёт в комнату вместе с ней, по инерции снова возвращается в излюбленное кресло — к алкоголю. Канаэ морщится слегка, потому что в комнате дымно, спасибо Энму и его бесконечным сигаретам, плавно открывает окно, ненадолго засматривается на ночные огни города. Доума прикрывает глаза, вслушиваясь сквозь слабый ветер и далёкий гул машин в движения Канаэ: в лёгкое дыхание и тихие шаги. Ночной воздух холодит виски и обостряет ощущения.       — Всё у нас получится, — Канаэ подходит к нему со спины, обвивает руками шею, ладонями скользит по плечам, щекой притирается к щеке. Доума чувствует гладкость её кожи, прохладную и свежую, слышит шорох одежды и шелест длинных волос, чует её цветочные духи. Всё это душит его, раздражает тупо и тускло. Канаэ красивая, нежная и чуткая. И от этого невыносимое скучное спокойствие пронизывает каждую клетку его мозга. Как всегда.       Но она всё равно почему-то ему приятна. Хорошо, что Энму ушёл.       У Музана, к большой неудаче для людей вокруг и порой даже к сожалению для него самого, прекрасно работала голова.       Едва ли он предпочёл бы отказаться от этой опции при случае, но порой чрезмерная проницательность и трезвый взгляд на вещи становились довольно противным дополнением к и без того сомнительной реальности, никак не хотевшей подчиняться ему безраздельно. В частности, это касалось того случая, когда речь шла о самоанализе: знать, что ты в чём-то ошибаешься, временами неплохо — нет предела совершенству, но знать, что твоё восприятие мира продиктовано отклонением в личностном становлении, не так уж весело. Музан был зол постоянно — мог бы на себя, но эмоционально это было сложно: как злиться на того, кто кажется настолько лучше всех прочих? Никак — ну а если знаешь, что это иллюзия, основанная на твоём больном восприятии? И так по кругу.       Врать людям было легко, использовать их — ещё и приятно, и, чем старше становился он, тем отлаженней становилось его поведение: все вокруг верили в то, что он прекрасный человек, а вот он сам ни на минуту не забывал о том, что это не так, и переходил черту за чертой нормы морали и нравственности, так чтимые в человеческом обществе. И кто-то, проницательный достаточно для того, чтобы разглядеть испорченную его натуру, будучи сам не менее извращённым, нашёл до безумия привлекательными его изощрённую манипулятивность, выверенную ложь и потребительское отношение к миру.       Может, просто всё это было этому кому-то так же близко.       Музан бросил медицину, переключившись на биоинженерию, пусть и жалея слегка о былой возможности подворовывать препараты — ну просто новая специальность оказалась ближе к содержанию его заоблачных амбиций. В долгоиграющей перспективе. Он любил использовать людей, но это не всегда было возможно в той мере, которая была ему предпочтительна: грубо говоря, по щелчку пальцев. Ну или укусу иглы.       Тамаё была хороша в своём деле и в деталях знала, как должен работать человеческий организм в норме, а Музан разбирался в химии мозга и знал, как он в норме работать не должен. Жгучее желание контролировать людей вокруг позволяло Музану быть свободным от предрассудков — поэтому он быстро принял решение, едва его голову посетила мысль: зачем перебирать знакомые человечеству яды, депрессанты и нейролептики, пытаясь найти подход к каждому неудобному человеку, если можно сделать что-то универсальное? Что-то, воздействующее на центр человеческого организма — на нервную систему. Приводящее к деградации нервных тканей, сбоях в консолидации памяти и нарушающее работу мозга. Со стороны будет выглядеть, как нейродегенеративное заболевание. Вполне себе естественная вещь.       Он сумел отыскать подходящую лабораторию в стенах университета — из тех, что номинально не работали — и убедить Тамаё сотрудничать. Единственная проблема была в умозрительности эксперимента: для проб не слишком подходили животные, а с человеческими подопытными было непросто. Поэтому пришлось начать с проверки рабочей гипотезы о составе препарата, надеясь, что решение придёт само собой.       И оно пришло. Он пришёл.       Энму — тот самый парень, что таскался за ним хвостиком — оказался довольно стандартным, на первый взгляд, разгильдяем, поступивший каким-то чудом за счёт неплохого умения соображать и, вероятно, удачи. Он не то что бы вообще учился, жил на съёмной квартире и, так как на стипендию с его успеваемостью рассчитывать было бы самонадеянно, работал в архиве компании, у которой был договор с университетом на практику студентов, куда его пустили вообще непонятным образом — вероятно, на момент, когда это произошло, у него не было настолько поганой репутации. Энму, если честно, был чем-то вроде школьного призрака, он выглядел отвратительно, словно не спал принципиально и ел только по выходным, да и то недельную мертвечину, а вёл себя и того хуже, как если бы страдал шизофренией в запущенной стадии. Музан никогда в жизни не стал бы иметь никаких дел с этим тихим омутом с целой оравой самых конченых чертей в нём, потому что таких обычно сложно использовать, но Энму оказался очень настойчивым. Его упорству и навыкам сталкинга можно было позавидовать, а над его замашками девочки-яндэре — поплакать. Ни того, ни другого Музан делать не собирался, и чужое внимание его настораживало, а чужая навязчивость — злила. Возможно, Энму не помешала бы беседа по душам с внятными предупреждениями и пара сломанных конечностей, но было в этом и то, что не могло не заинтересовать.       Ведь, если подумать, никто из его окружения не был готов добровольно, без давления и убеждений так основательно отдать ему себя, свою волю и свою жизнь. Если подумать, Музан не отказался бы от такого человека. Особенно сейчас, когда их с Тамаё препарат уже можно начинать тестировать. После стольких месяцев синтеза. Если подумать, это в известном смысле удача.       И он пустил его ближе — медленно и осторожно позволил быть рядом, шаг за шагом разрешая сократить расстояние между ними, проверяя и испытывая.       Энму готов был принимать от него что угодно — грубость, насилие, безразличие, ярость, откровенно наслаждаясь каждым мгновением рядом, каждой толикой внимания, что ему давал Музан. От слов и физического контакта ему сносило крышу вовсе. Социально изолированный, далёкий от нормальных человеческих отношений, испытывающий неприязнь к каждому смертному, Энму, найдя, наконец, того, кто казался ему полной противоположностью ничтожности всех остальных, сходил с ума, получая простые человеческие знаки внимания, будь то редкая снисходительная улыбка или лёгкое небрежное прикосновение — когда Музан был в неплохом расположении духа.       Только вот вести разговор с Энму о самом же Энму, несмотря на всю преданность и жертвенность того, было затруднительно. Желание принадлежать в совокупности с желанием обладать не могло перекрыть намертво вросшую в саму его суть клиническую недоверчивость и закрытость — Энму не мог заставить себя говорить откровенно. Даже с тем, кого, почему-то, боготворил до ереси. И на это Музан, как ни странно, совсем не злился.       — Почему именно я? — один из вопросов, что он задал Энму как-то раз со слабой надеждой получить связный ответ. Прочитав уже к тому моменту взгляд Энму на мир, людей вокруг и самого себя, Музан, тем не менее, пока что всё ещё слабо понимал отношение Энму к нему, к Музану — а оно, пожалуй, было главной темой и ключом к возможности получить полный карт-бланш. Её Музан хотел весьма ощутимо.       Энму напряжённо захлопал глазами с растерянностью. Рот его приоткрылся — глупо, но чувственно. Зрачки расширились, хотя, казалось бы, куда уж сильнее — рядом с Музаном его как от хорошей дозы крыло, плотоядный и животный взгляд стелился по коже, оседал, словно липкие следы. Язык юрко пробежал по пересохшим губам, и Музан наклонил голову вбок задумчиво, прислушиваясь к своим ощущениям и пытаясь понять, вызывает ли этот мальчик лично что-то кроме слабого любопытства у него сейчас. Желание, там, хоть какое-нибудь притязание, на худой конец… Наверное, слегка. Катализируется предвкушением скорой удачи и заводит. Но только слегка, будто тень, так, блик на камере видеонаблюдения.       — Мне кажется… будто бы я видел тебя раньше, — Энму явно тормозил, но это, скорее, было обусловлено чем-то, напоминающим осторожность, а не недостатком извилин, хотя до последнего было — в теории — не так уж и далеко: что ты ещё можешь ожидать от жизни, если лечишь пограничное расстройство личности и чёрт знает что ещё алкогольной зависимостью и слабыми эйфоретиками с изысканной приправой из презрения к себе и окружающим?       — Твоя умственная неполноценность для меня и так очевидна, — Музан поморщился неприязненно, но, однако, не пренебрежительно, словно речь шла о чём-то действительно объективном. Энму — чёртов эмпат — немедленно уловил это и — о боже — удивлённо покраснел. Музан, не удержавшись, закатил глаза. От мягкости и сточенности Энму его просто тошнило — Энму умудрялся оставаться милой овечкой даже с диким сочетанием в своей личности садистических и мазохистических замашек, опасной близостью к психозу, полным пренебрежением правами окружающих, отсутствием сочувствия к кому бы то ни было и далее по списку. Энму совсем не выглядел той дрянью, которой являлся. Музан своей маской обходительности и вежливости вызывал у людей хоть сколь-нибудь внимательных опасение. Энму же, бессмысленно загадочный и очевидно совершенно отбитый, возможно даже, в прямом смысле — головой о стену, выглядел просто школьником с разыгравшейся фантазией, пусть и едва ли являлся на такого похожим по своей сути.       — Ты сильный, — Энму словно пытается отгадать, что именно нужно ответить. Выражение его лица искреннее и невинное, а ответ предсказуем и прозаичен, Музан хмыкает с почти искренним же смехом. Энму робко и загипнотизированно улыбается в ответ. Словно подтверждая бессмысленность своих слов, плавно скользит ближе к Музану, благоговейно опускаясь на одно колено и глядя снизу вверх.       — Я не знаю никого, кто был бы лучше тебя, — прошептал он, ловя его взгляд, на что Музан молчит, всматриваясь в широко раскрытые чужие глаза, где радужка почти полностью затоплена зрачком, а потом, отняв руку от записей — он тогда пытался понять, как ускорить действие их общей с Тамаё разработки — бьёт, давая тёмной эмоции сродни слабому садистичному восторгу полыхнуть в собственном взгляде. Если честно, он не любит, когда его нахваливают. Он и так всё это знает. Лучше, чем кто-либо ещё может.       Энму замирает.       — Иногда ты так ведёшь себя, будто я в чём-то глубоко виноват перед тобой, — тихо проговорил он, глядя в пол. На щеке его теплел красноватый след от удара — смотрелось замечательно. Музан слегка задумался, ненадолго, словно оценивая сказанное. Энму выдумывал какие-то идиотские тезисы: Музану просто было всё равно, он действовал исключительно согласно своему настроению. Наверное, Энму снова переклинило и он просто выдаёт несвязный бред из подсознания — а что ещё делать, если мозг рушится к чёрту от алкоголя, веществ и, наверное, прогрессирующей шизофрении, если так со стороны смотреть? К тому же, он тот ещё провокатор и хороший актёр. Может, просто забавляется, стервец. Музан пожал плечами и бросил короткое:       — Встань.       Энму повиновался немедленно, поднялся, слегка пошатываясь и прямо глядя в глаза — уже сверху вниз, но всё так же податливо, готовый подчиняться. Музан поднял руку, опустил её на шею Энму, побуждая того склониться к нему, чтобы в следующую же секунду грубовато смять его губы своими, скрывая улыбку. Энму обмяк в неласковых руках, порывисто цепляясь за чужие плечи, словно боясь, что всё вокруг исчезнет прямо сейчас, и в обречённой эйфории закрывая глаза. Перепады настроения в обращении приносили ему невероятное наслаждение — Музан догадывался, что причина в том, что они, на самом деле, болезненны Энму так же, как были бы нормальному человеку, но самоненависть, спрятанная глубоко в подсознании, заставляет его искать насилие в свой адрес и наслаждаться им. Тут они неплохо друг другу подходили: Музану насилия было не жалко. Тем более для того, кто так охотно и опрометчиво отдавал ему себя всего.       Своё сердце и, что главное, свой мозг. Энму стал прекрасным подопытным.

***

      Куда смотрит деканат?       Именно этим вопросом мог бы задаться Энму под впечатлением от того, сколь бурной была вечеринка, что легкомысленно закатили прямо перед сессией отчаянные выходцы с филологического факультета в кооперации с институтом экономики. Они недюжинными общими силами забронировали полклуба и великодушно созвали почти весь оставшийся университет, не поскупившись на выпивку. Должно быть, филологи посходили с ума от постоянного чтения древнеисландского эпоса и штудирования парадигм праиндоевропейских глаголов, а экономисты или начали что-то подозревать, заметив, наконец, что воронка продаж уж слишком напоминает схему ада по Данте, или попросту пытались не перевешаться от скуки — чем ещё объяснить это веселье на идущем под воду теплоходе с маршрута «сессия — внезапное отчисление», ясно не было.       Мог бы — если бы не любил так сильно алкоголь. Особенно бесплатный. Особенно в неограниченном объёме. Поэтому Энму предпочёл просто воспользоваться возможностью и явился туда, где его никто не ждал и где, что важно, всем был решительно безразличен тот факт, что он вообще явился, потому что решительно каждый был занят собой, своей шумной дружеской компанией или своим человеком на вечер. Подсвеченный неоновым светом дым и тяжёлые технобиты, вибрацией отдающие где-то в глубине грудной клетки, всё равно создавали полный хаос и не давали возможности обращать внимание на кого-то, кто находился от тебя дальше чем на метр.       Самым удачным «знакомым на вечер» Энму всё равно считал бармена. Любого — какого-то из нескольких, что оказался ближе и свободней остальных. Молодой парень с рыжеватыми светлыми волосами и довольно милым, хоть и слегка сонным лицом — он стоял за стойкой и в лучших традициях киношного клише протирал непонятно с какой целью совершенно невзрачный стакан. Скорее всего, это был специальный клишейный стакан. Энму, подобравшийся сбоку, протянул руку через столешницу и мягко потрепал парня по предплечью. Тот мигом перестал быть сонным и развернулся к Энму всем корпусом. Стакан сразу же исчез из его рук куда-то под стойку. Парень смерил Энму энергичным изучающим взглядом и улыбнулся.       — Чего изволите?       — Ёбни вискаря шотов пять, — Энму облокотился о стойку, чуть подавшись вперёд: было шумно, его могло быть плохо слышно. Бармен присвистнул, дёрнул подбородком и снова окинул Энму взглядом.       — Напоминаю: пить в одиночестве — страшный библейский грех и вообще чудовищный просчёт, принцесса!       Энму, совершенно не удивлённый ни одним его движением, мысленно посмеялся над неуместностью обращения, но вслух хрипло ответил:       — Похуй, наливай.       Бармен, очевидно, просто старающийся взять максимум от своей работы и едва ли планировавший действительно отговаривать кого-либо от выпивки, шутливо вытянулся по стойке смирно:       — Сию минуту!       И отвернулся, отточенным движением потянувшись за бутылкой. Не соврал — Энму почти не пришлось ждать.       — Ты такого размера, что тебя на месте срубит от этой херни! — прокричал бармен, подталкивая к нему шоты, наклоняясь вперёд и стараясь переплюнуть гул музыки. Энму улыбнулся, подался ближе и склонился к его уху.       — Тут каждый третий такого размера, не выёбывайся! — прокричал он в ответ.       — Справедливо! — гаркнул бармен, — Тогда наслаждайся!       Отсалютовав шотом, Энму, не долго думая, опрокинул его в себя одним махом и, отсалютовав повторно уже пустым, опустил его на стойку, ловко толкнув к бармену, подмигнул ему, сгрёб остатки своего заказа и, развернувшись, ускользнул в толпу. Он не заметил, что всё это время за ним заинтересованно наблюдала пара светло-голубых глаз — какая-то девочка, сидящая у самого края барной стойки, практически прячась в искусственной листве, крутила в руках бокал с едва тронутым коктейлем.       Мукаго пришла сюда час назад и всё ещё чувствовала себя совершенно неуютно. Прошло два года с тех пор, как она выходила куда-то из своей общаги кроме университета. После того, как её единственный друг покончил с собой, о слове «ремиссия» можно было забыть. Она едва закрыла первый курс, всё лето мотаясь по пересдачам, а второй полностью провела в свободное от вялой учёбы время наедине с антидепрессантами и терапевтом, каждый раз вспоминая, что именно этим занимался Руи незадолго до того, как решил сесть на поезд в один конец.       А на третьем ей, вроде бы, стало лучше. А когда пошли экзамены, и вовсе захотелось пойти куда-нибудь. И она пришла сюда — просто потому, что не знала, куда придти ещё, а тут удачно подвернулась возможность.       Напряжённо убеждая себя в том, что она ничего не потеряет, если один раз в жизни подойдёт к кому-нибудь в клубе, Мукаго оставила и полюбившееся ей уже место в углу, и недопитый свой коктейль, чтобы, осторожно пробираясь сквозь толпу, попытаться найти того парня, который вряд ли успел далеко уйти.       Ей повезло — он расположился где-то у ближайшей стены, усевшись на подлокотнике невероятно тесного дивана, что стоял перед низким столиком, за которым, похоже, кто-то побывал уже — это можно было понять по паре пустых бокалов и чьему-то забытому мобильнику, одиноко лежавшему на краю. Сам парень был явно занят своим вискарём. Мукаго, мысленно ободряюще похлопав себя по плечу, подошла к нему. Музыка оглушала и, наверное, даже храбрила.       — Эй, ты похож на глюки от ЛСД, такой же нереально яркий! Хочешь попробовать посмотреть, я могу рассказать? — проорала она. Фраза, сто раз прокрученная в голове, на деле звучала как-то совсем не очень. Потом Мукаго осознала, что, более того, она звучала неоднозначно. На лице парня сначала отразилось непонимание, потом напряжённая мыслительная деятельность, потом озадаченность, потом негодование. Потом всё это резко пропало в абсолютный эмоциональный ноль, и он влил в себя ещё две стопки одну за другой. Очень быстро и очень филигранно, как будто бы всю жизнь только и делал, что тренировался глотать шоты на скорость.       А потом встал и ушёл, по дороге подцепив ужасающий своей яркостью светло-зелёный коктейль со стола у какой-то зазевавшейся парочки, широким движением слизнул соль с края и залпом же осушил его, не останавливаясь и подставив опустевший бокал кому-то ещё. Пил он как чёрт, судя по всему.       Блять, какой пиздец, подумала Мукаго, глядя ему вслед задумчиво и огорчённо.       — Какие-то, получается, наркотики тут обсуждаются, — иронически пробормотал Энму, отходя подальше. Чужая попытка познакомиться сбила его с толку и возмутила. С ним уже много лет не пытались говорить в более или менее публичных местах, потому что он выглядел как свежевыкопанный покойник и разговаривал словно будучи нещадно угашенным, а на такое мало кто зарился.       — Наркотики — зло! — проорал кто-то очень близко сбоку, случайно, видимо, его услышавший.       — Согласен, — фыркнул Энму, оборачиваясь без расчёта рассмотреть в мигающем свете говорящего. Он и не рассмотрел.       Мукаго вернулась к бару. Захотелось картинно напиться, повысив градус драматичности, чтобы хоть как-то приглушить степень идиотизма — она ненавидела чувствовать себя неловко. Сразу же начинало казаться, будто бы все теперь косятся на неё, отлично понимая, что она только что сделала что-то глупое. Ну почему так сложно знакомиться с людьми?       Этот мальчик был харизматичный, по крайней мере, ей так показалось — из-за его болтовни с барменом, которая не закончилась даже флиртом, как ни странно. Конечно, здесь все весёлые и разговорчивые, но он, что необычно, был без компании, а зачем ходить на вечеринки, если ты без компании и знакомиться не хочешь? Да и взгляд за него, признаться, цеплялся. Он не выделялся ничем особенно, но всё равно был… Приятным, что ли?       Мукаго расстроенно потребовала у бармена текилу, тот понимающе кивнул. Текила, если это была она, ей не понравилась. Бармен теперь тоже перестал нравиться, потому что с ним, в отличие от неё, тот мальчик разговаривал.       Так как в клубе собиралось огромное число людей решительно с каждого уголка университета, а многие и друзей со стороны приводили, появилась возможность забыть о неловкой попытке подкатить, за что Мукаго в кои-то веки взялась, заодно со значительным сожалением выкинув из памяти того парня.       А после сессии она увидела его в аудитории, когда их группу отправили на пары по стереометрии, которые волей случая им пришлось совмещать со второкурсниками биологического факультета. Она спряталась тогда в самый дальний угол аудитории, почти уткнувшись носом в тетрадь, и от волнения пропустила половину слов лектора, но парень её не заметил. Мукаго не знала, но Энму её и не запоминал. Весь оставшийся день она провела будто на иголках, несмотря на то, что с биологами больше не пересекалась — но, что и говорить, это явно была судьба.       Она узнала его имя после следующей пары через неделю — у кого-то из биологов из той же группы, решительно подошла и спросила, потом гордясь собой по этому поводу ещё полдня.       И она решила, что надо действовать. Попробовать ещё раз — только уже без неудачных сравнений. Подойти и открыто позвать на, ну, может, и не свидание, но хотя бы в бар?       Сказано — сделано: понабиравшись храбрости ещё два дня, Мукаго отправилась на поиски Энму.       Чтобы найти Энму, сперва пришлось найти биологов — они обосновались в корпусе, который помимо них кишел химиками, биохимиками и ещё какими-то людьми, названий специальностей которых Мукаго вообще не знала. К счастью, второй курс уже был распределён по кафедрам, что существенно сужало круг поиска: оставалось только найти кафедру высшей нервной деятельности. Энму был оттуда.       Поплутав немного, Мукаго отыскала, всё-таки, нужный ей кабинет и остановилась, оглядывая толпу студентов, высыпавших на перерыв. Некоторые из них выглядели знакомо, видимо, она пришла правильно, и это были люди со смежных пар. Но вот Энму там не было. Собравшись с духом, Мукаго, не желая отказываться от своей задумки, подошла к какому-то парню, который привлёк её внимание кислотно-оранжевым цветом на концах растрёпанных тёмных волос. Люди с покрашенными волосами всегда казались ей своего рода собратьями по духу.       — Э, привет, — произнесла Мукаго и тут же мысленно покраснела: её голос осип и сел. Парень повернулся к ней, явно нехотя оторвав взгляд от мобильника.       — Ты не видел, э, Энму? Энму… Казуми, — мужественно продолжила Мукаго, стараясь не зацикливаться на мысли о том, как же сложно общаться с людьми даже по каким-то мелочам, — Такой, ну, парень… Не очень высокий, типа… Э… У него волосы ещё такие, ну, выше плеч где-то…       Парень посмотрел на неё долгим напряжённым взглядом, явно пытаясь понять, о чём её сбивчивая путаная речь. А потом внезапно удивлённо и подозрительно уточнил:       — Вы что, общаетесь?       Мукаго вздрогнула.       — Ну да.       По крайней мере, она надеялась, что это получится как-нибудь организовать. Рано или поздно. Крашенный парень усмехнулся всё так же удивлённо. И даже, кажется, потушил экран телефона.       — А. Нихера себе.       Мукаго непонимающе моргнула, пока парень с интересом таращился на её лицо. Спустя неловкую паузу она напомнила о предмете беседы.       — Так ты видел Энму сегодня?       Парень опомнился, кажется, перестав удивляться.       — Да. Да я не знаю, где-то здесь, наверное. А, может, ушёл уже. Не знаю, скоро всё равно пара начнётся.       — Спасибо, — пробормотала Мукаго. Это ей почти ничего не дало, но, по крайней мере, можно было думать, что Энму сегодня в университете, однако ждать ещё пару она с ума сойдёт.       Парень в ответ покивал со знанием дела. Мукаго ушла дальше, задумчиво разглядывая номера кабинетов. Студенты снова разбредались по ним, оставляя пустыми и без того мрачные коридоры, медленно подтягиваясь на занятия. А потом она свернула за угол и тут же отшатнулась обратно, увидев то, чего, кажется, видеть не должна была.       Но не удержалась и, стараясь слиться со стеной, медленно выглянула из-за угла снова, надеясь на то, что глаза её всё-таки обманули и ни один из пары людей, что агрессивно и безо всякого стеснения обжимались у стены, не является Энму.       Нет, глаза её не обманывали.       Энму, зажатый между стеной и чужим телом, казался каким-то… Противоречивым. Открытым и, одновременно с этим, почему-то хищным. И податливым, и нападающим. Его голова была запрокинута так, что бледная шея оказалась обнажена, уязвима, а руки цепко обхватывали человека напротив за пояс. Этот человек, что целовал его, держал его за локоть, словно пытаясь контролировать немеренно жадные эти объятия. Плечи Энму были мягкие, расслабленные, будто бы тающие, но вот кисти рук, напряжённые, выдавали его с головой: Энму прижимал ладони к чужому телу так, словно сломал бы его, разорвал, вплавил в себя, если бы мог.       Мукаго, конечно, если и отметила всё это, то, может, глубоко в подсознании где-то, потому что могла лишь бестолково таращиться, оцепенев от изумления: такая картина была последней, что она ожидала здесь увидеть. И последней, что она могла хотеть вообще видеть. По крайней мере, с участием Энму и… кого-то ещё.       Этот «кто-то ещё» казался знакомым. Мукаго, не до конца отойдя от ступора, увидела, когда тот чуть повернул голову вбок, знакомые черты, мягкие и точёные.       И эмоции захлестнули её новой волной.       Музан. Это был Музан.       Громкий вдох то ли испуга, то ли удивления, который она не сумела сдержать, не смог бы не выдать её — Мукаго спешно дёрнулась за угол, прячась.       Музан, услышав шорох, который среди отдалённого шума живущего своей жизнью здания любой нормальный человек пропустил бы мимо ушей, резко отсторонился от Энму и хищно повернул голову в сторону гипотетического источника звука. Энму послушно убрал руки, но в приоткрывшихся потемневших глазах его скользнула эмоция сродни раздражению, а пальцы мелко задрожали — неудовлетворённо. Музан этого не видел, но знал об этом, потому что слышал едва уловимый шипящий выдох сквозь зубы: так Энму рискнул выразить своё недовольство. Музан мысленно оставил заметку о том, что нужно будет поставить его на место потом за неумеренное это желание обладать. В который раз уже.       Мукаго же, ничего, впрочем, об этом не знающая, рванула прочь. Да, её точно услышат, но хотя бы не заметят, не узнают, что это была именно она. Подглядывать кто угодно может. Тем более, что такое эти двое вообще себе позволяют?..       Она мигом миновала этот пустой коридор, продралась через толпу студентов в соседнем, должно быть, ждущих запаздывающего преподавателя, и остановилась только тогда, когда достигла совершенно другого конца здания.       Только теперь, затерявшись среди студентов и переведя дыхание, она поняла, что Музану, вообще-то, совершенно нечего делать на биологическом факультете. И что на нём не было медицинского халата, который навсегда отпечатался у Мукаго в памяти после той злополучной зимы два года назад.       Она не знала, почему, не знала, как давно, но Энму, похоже, был с Музаном.       Такое положение дел ставило глухой крест на самой идее познакомиться с Энму поближе. Если рядом будет этот человек, Мукаго никогда не сможет чувствовать себя в безопасности. И никогда не сможет говорить с так симпатичным ей Энму, не оглядываясь боязливо по сторонам в страхе почувствовать на себе острый пронзительный взгляд из-под угольно-чёрных росчерков нахмуренных бровей.       Но поглядывать на Энму исподтишка ей никто не запретил бы. И она делала это, застенчиво порой самой себе улыбаясь — а потом, незаметно для себя же, принялась всё чаще обращать внимание на Музана, контраст между поведением которого в окружении людей и один на один с Энму поставил бы в тупик любого, кто так или иначе мог бы стать свидетелем странных встреч этих двоих вдалеке от чьих-либо любопытных глаз.       Они, должно быть, были в отношениях. Однозначно было не понять, потому что со стороны выглядело так, будто Энму ходит за Музаном призрачной сталкерской тенью, иногда, что противоречило самой природе сталкинга, материализуясь в зоне его видимости и беспечно принимаясь о чём-то болтать, глядя на него с невероятным подобием побитой и жалкой нежности, смешанной с сумасшедшим желанием сожрать на месте. Музан, правда, на все его слова делал такое выражение лица, будто бы к нему уже в тысячный раз обращается продавец-консультант, которого по вине чьего-то идиотского просчёта определили в алкогольный отдел приставать к посетителям, тогда как последнее, в чём они могут нуждаться — так это в его консультации. Энму, впрочем, не похоже чтобы расстраивался такой реакции и совершенно не менял линии поведения, и иногда Музан улыбался ему мрачновато и хитро, и Энму копировал эту холодную улыбку, и, кажется, обоих положение дел устраивало.       Вишенкой на торте данного маразма стало то, что Музан внезапно оказался, что называется, not single. И речь шла даже близко не об Энму.       У Музана по немыслимому стечению обстоятельств была девушка, которую звали Рэй, и девушка эта выглядела абсолютно ментально здоровой и довольной жизнью, чем Мукаго была очень озадачена: ей казалось, что такое малосовместимо с Музаном вообще: он был невменяемым психом, по её мнению, и наслаждаться видом недовольного выражения, которое он придавал своему лицу каждый раз, стоило ему оказаться вне социальных условностей, мог, разве что, Энму. Такой же, в принципе, невменяемый псих, если основываться на наблюдениях. Мукаго прикинула: если допустить, всё-таки, что ей нравятся девушки, Рэй всё равно была не в её вкусе, так что увести её у Музана не получилось бы. Воспоминание о том, что ей когда-то в шутку предлагал это Руи, больно кольнули сердце. Потом она озадачилась ещё больше, поняв, что уводить у Музана девушку для неё бессмысленно, потому что ни Музан, ни девушка ей не нужны. Ей нужен Энму, а его валентность не зависит ни от чужой пассии, ни от самого факта её существования.       Да, девушки Мукаго не нравились, это было точно. Хотя первый опыт её «отношений» был именно с девушкой, с одноклассницей из школы, куда она временно перевелась в восьмом классе — так решили родители: в те два года они не смогли оплачивать частный лицей, где она училась прежде. Мукаго слабо понимала, что в полноте своей подразумевают отношения вообще, но её болезнь после мучительного первого эпизода дала слабую ремиссию тогда, казалось, будто не всё потеряно, а одноклассница сделала комплимент её волосам, которые Мукаго после долгих раздумий и сомнений решила покрасить в пепельный. Сомнительный способ начать новую жизнь, но ей действительно казалось, будто бы это что-то значит, а девочка та радостно называла её каким-то чужим именем, имея ввиду, кажется, персонажа какого-то сериала, ею любимого. Они даже пытались посмотреть его вместе, Мукаго приехала домой к ней, помялась под довольно безразличным взглядом чужой матери, споткнулась о собственные шнурки и подумала о том, что лучше бы никогда не выходила из дома вовсе.       Сериал ей не понравился ещё на моменте, когда она поняла, что сюжет завязан на смерти: тело девушки нашли на берегу озера, завёрнутое в полиэтилен — той девушки, именем которой её называла одноклассница, но та всё нахваливала любимое кино, и потом, замолчав ненадолго, сказала, что Мукаго, вообще-то, нравится ей давно, и что она, пожалуй, хотела бы быть с ней ближе, Мукаго удивилась, они, вроде бы, подержались за руки и ей, кажется, было почти хорошо, но всё это быстро кончилось: после пары прогулок по парку и пяти, кажется, раз, когда Мукаго не брала трубку, потому что ей было плохо и хотелось умереть, но говорить об этом она не могла и не хотела никому, даже маме с папой, и всё, что она могла делать, это днями лежать под одеялом не будучи в состоянии даже дойти до душа. Девочка обижалась и, кажется, временами плакала, но Мукаго ничего не чувствовала, и то «почти хорошо», которое она испытала в вечерней уютной комнате, освещённой только экраном ноутбука и радужной подсветкой клавиатуры, среди запаха приторной и банальной, но почему-то всё равно приятной ванили, которой пах чужой шампунь, растворилось без следа в небытии, сожранное пустотой, в очередной раз разрастающейся у Мукаго вместо лёгких и сердца. На этом «отношения» закончились, и Мукаго продолжила есть таблетки и смотреть в стену.       Потом ещё она попыталась организовать себе отношения с приятелем, но он был старше на два года, и считал, что это создаёт пропасть непонимания между ними, хотя ему и было всего семнадцать. В общем, ни с одной, ни с другим у Мукаго ничего не было, и, пожалуй, не могло быть.       Но в её отношении к Энму всё было иначе. Она хотела чего-то от него — не понимала, чего именно, но чего-то — точно. Ей нравилось его лицо, ей нравилась его манера говорить лениво и довольно, ей нравились его редкие и меткие остроты, которыми он щедро награждал каждого, кто пытался с ним хоть чуть-чуть сблизиться или просто заговорить. Но ей не нравился его замороженный взгляд, чёрные синяки вокруг век и неадекватная, маниакальная одержимость Музаном, одно лишь случайное упоминание имени которого превращало выражение его глаз из застывшей болотной трясины в горящую вожделеющую геенну.       А ещё он, хоть убей, не шёл с ней на контакт. Она подходила к нему, пыталась заговорить — он в ответ или щурился неприязненно, или смотрел с тенью издевательской ухмылки. Если подумать, он говорил так со всеми, и Мукаго это хотя бы немного утешало — приятно считать, что Энму просто социопат, а не лично она вызывает у него такое отторжение.       Потом она вспоминала про Музана, и всё утешение отправлялось к чёрту.       Естественно, узнав о Рэй, Мукаго тут же пошла к Энму, чтобы поставить его в известность о том, что Музан — лжец и встречается с кем-то на стороне, потому что это было единственным её козырем, и в глубине души она надеялась, что Энму покажет какие-нибудь сильные эмоции, а то и, возможно, даже захочет поговорить с ней об этом, но ожидания её ожидаемо не оправдались.       Энму послушал её сбивчивый рассказ с абсолютно безразличным лицом, лишь единожды зловеще сверкнув глазами, когда Мукаго упомянула имя Музана. Посмотрел на нечёткую фотографию на телефоне, сделанную Мукаго исподтишка, где Музан и Рэй стояли «слишком близко друг к другу для просто друзей», как она сказала. А потом хрипло расхохотался и ушёл.       В общем, к Энму было не подступиться. Он не общался с людьми, был одержим Музаном, и единственное, что могла сделать в этом случае Мукаго — попытаться выяснить причину такого интереса.       Что ж, Музан был оазисом тёмной академии среди серых университетских будней. Мукаго была уверена, что в мрачные предрассветные часы, он, стоя на промёрзшей земле, должен под зловещие крики ворон руководить спешным закапыванием чьих-нибудь трупов в глубине городского парка. Он, наверное, был из тех людей, которые днём очаровательны и милы со всеми вокруг, а ночью идут расчленять тела в арендованном гараже. Выдержки из книг и статей про диссоциальное расстройство личности говорили о том, что это абсолютно нормальная практика для людей с извращённым мировосприятием.       Каково же было её удивление, когда она узнала, что Музан использует закрытую лабораторию на медицинском факультете для каких-то экспериментов на пару с какой-то своей, видимо, подручной. И это несмотря на то, что больше там не учится. Это явно было несанкционированно и столь же очевидно безрассудно, и Мукаго очень боялась подсматривать, но сам факт того, что подобное происходит в университете, был чем-то на грани фантастики. Научной фантастики. Что он пытается синтезировать там? Яд? Наркотик? Зачем? Почему прямо в университете? Он настолько безумен или настолько расчётлив?       Ответов на эти вопросы не было, но в глубине души Мукаго начинала понимать, почему Энму в таком восторге от Музана. Должно быть, для тех, кто совсем не ценит человеческую мораль, крайняя степень ею пренебрежения, находящая отражение своё в ком-то другом, видится явлением наиболее предпочтительным, а носитель этого пренебрежения — личностью наиболее располагающей, и, чем изощрённей и искусней этой личности злодеяния, чем выше амбиции, тем больший восторг она вызывает.       За всё это время Мукаго выяснила, что Музан до безумия внимательный — это была причина, по которой за ним было очень сложно следить. А ещё Мукаго очень боялась его — и эта причина отлично сочеталась с первой. Впрочем, нельзя сказать, что она часто следила за ним. Во-первых, активная фаза сталкинга была совсем не для неё. Она, как ни крути, совсем не любила подглядывать, а сейчас если и следила, то вынужденно: ей очень хотелось понять Энму. Во-вторых, там, где был Музан, чаще всего был и Энму собственной персоной, а сталкерить сталкера или лезть на его территорию — это себе дороже. К тому же, так он точно не станет с ней общаться потом.       Полноценно Мукаго вторгалась на эту самую «чужую территорию» всего трижды. Первый — когда решила проверить, зачем Музану приходить на медицинский факультет, раз он там больше не учится. Так она узнала про лабораторию. Второй раз — чтобы достать для разговора с Энму доказательства того, что у Музана есть девушка. Так она не узнала ничего и ничего не добилась, но дело было не в этом. О девушке она вообще случайно узнала, увидела их вместе без намерения на то.       Но был ещё третий раз. Мукаго пошла, чтобы послушать, о чём Музан говорит с той девушкой, которая работала с ним в этой лаборатории. Стоять у двери было бы слишком рискованно — в случае чего, она рискует не успеть скрыться вовремя, а то и может попасться на глаза Энму, который, как неупокоенная душа, то и дело слоняется по коридорам вокруг — кажется, Музана бесит его постоянное присутствие рядом с ним, и он его выгоняет.       Поэтому Мукаго тихо зашла в кабинет, который был за стеной лаборатории. То, что дверь была не заперта, не показалось тогда ей подозрительным. Она была уж слишком на иголках, а потому просто не задумалась об этом, оставила без внимания, да и крыло было уж слишком старым, так что бардак не мог показаться чем-то значимым. Собственно, это была ещё одна лаборатория — тоже не работающая, но, похоже, и того дольше: здесь всё было заставлено какими-то коробками, сломанными стульями, книгами и чем-то ещё, и могло похвастаться внушительным слоем пыли на любой горизонтальной поверхности. Кажется, её вообще использовали как склад — о том, что это некогда была лаборатория, говорила только вытяжка у дальней стены. Мукаго же устроилась у той стены, за которой был оккупированный Музаном и его приспешницей кабинет. В стене была розетка — это позволяло более-менее слышать, о чём говорили в соседней лаборатории. Вернее, могло бы позволить, если бы они говорили.       Но они молчали. Только один раз девушка сказала что-то про угнетение речевой функции как возможный побочный эффект, а Музан огрызнулся, ответив, что это, мол, вообще только на руку. Чего побочный эффект и зачем, Мукаго не поняла. К тому же, потом они пару раз принимались обсуждать ферменты, названия которых Мукаго впервые слышала, несмотря на то, что её специальность предполагала знание биологии, пускай и не виртуозное. А потом — синтез кетоновых тел в чьём-то мозгу, и тут она совсем потерялась.       А потом негромкой восьмибитной трелью зазвонил чей-то телефон и послышались шаги: один из незаконных обитателей лаборатории покинул её, выйдя в коридор. Судя по всему, это был Музан, потому что сопровождавший во время скупого их диалога голос девушки стук каблуков остался в лаборатории. Мукаго прислушалась, но отсюда из коридора мало что получалось разобрать. Она подобралась, как если бы решила резко покинуть кабинет: ей отчего-то стало вдруг невероятно неуютно — это при том, что и до того ни о каком комфорте речи не шло.       Каков же был её ужас, когда ручка двери медленно принялась поворачиваться — голос Музана и шаги его приблизились.       Не зная, что будет, если её увидят, но отлично понимая, что это последнее, чего она хочет, Мукаго, не думая долго, юркнула за лабораторный стол, присев за поставленные друг на друга картонные коробки — там, в углу, её было почти не видно. Музану, чтобы поймать её в поле зрения, нужно будет обойти лабораторный стол — и тогда он будет дальше от двери, чем она. Если что, она сумеет хотя бы убежать.       И всё равно она чувствовала, что её зубы вот-вот примутся выстукивать друг о друга тарантеллу. Через тонкие стенки картонной коробки в её позвоночник упирались твёрдые книжные углы. Казалось, даже сквозь одежду можно почувствовать сухие гранулы пыли, толстым слоем покрывающие пол. Зачем вообще Музану понадобилось сюда заходить? В этой комнате хлама и мусора больше, чем всего остального.       — Ты бы ещё консервных банок насобирал, — Музан говорил с кем-то размеренно и спокойно, если не сказать, иронично, но в интонации его чувствовался насыщенный оттенок недовольства. Щёлкнула дверь, закрываясь. Человек на другом конце провода неразборчиво и трескуче что-то ответил — было не разобрать. Музан мрачно хмыкнул.       — А к чёрту тогда мне твой фентанил? Мне морфин нужен.       Собеседник ответил — так же трескуче, но гораздо продолжительней, можно было подумать, что он Музана пытается то ли в чём-то убедить, то ли за что-то перед ним оправдаться. Искренне благодаря того, кто придумал сенсорные экраны и беззвучный режим, Мукаго, не переставая прислушиваться, включила мобильник и полезла к диктофону. Пальцы дрожали, едва позволяя попадать по экрану, но такой шанс грех упустить. Дорожка звукозаписи, вздрагивая экстремумами, медленно побежала поперёк экрана. А вот её собственная кардиограмма, должно быть, оказалась бы просто прямой линией сейчас.       — Нет, его можешь оставить себе. Да, я в курсе, что его сложно достать. Нет, я платить тебе за него не буду.       Музан мерил шагами кабинет, с расстановками отвечая человеку на том конце радиоволны. Мукаго удивилась слегка даже — вот дела, оказывается, даже у Музана мозг работает как у всех людей: ищет невидимого собеседника во время телефонного разговора, как у любого простого смертного.       — Что значит «почему»? Он мне не нужен. С каких пор этого стало недостаточно?       В голосе его снова скользнуло острое раздражение, которое потом внезапно скатилось в непринуждённый смешок, исчезнув так же быстро, как появилось. Мукаго даже слегка выглянула из своего укрытия, не сумев противостоять соблазну. Музан, нарезав ещё пару кругов по кабинету, сел на пустой стол, покачивая ногой. Так человечно. Так просто. Обычный студент из тысячи прочих. Вот только голос его выдавал: высокомерный, холодный и зловещий. И глаза — сосредоточенные, прищуренные, словно он прямо сейчас рассчитывал что-то то ли для смертоносной формулы, которую растворял в пробирках вместе со своей таинственной помощницей из соседней лаборатории, то ли для чего-то ещё — возможно, даже ещё более опасного.       — И уж тем более не пытайся продавать мне свою паль. Нашёл дурака. Знаю я, с чем ты её мешаешь.       Мукаго снова спряталась. Она чувствовала, как сердце забилось, а к щекам прилила кровь. Вот бы разговор зашёл в какое-нибудь чуть более понятное ей русло — тогда на руках у неё окажется бесценный материал, компрометирующий чужие злодеяния. Только бы диктофон нормально записывал.       Музан, впрочем, всё ещё ничего не знал о невероятной угрозе в лице девочки со старым телефоном и пыльными коленками, прячущейся в нескольких метрах от него, а потому продолжал говорить со своим собеседником — похоже, не раздобывшим ему своевременно морфин и значительно теперь его раздражавшим.       Но, честное слово, ничего, что со стороны смотрелось бы более непринуждённо и легко, чем этот разговор Музана по телефону, Мукаго в своей жизни за последние несколько месяцев не слышала. Может, разве что, недофлирт Энму с барменом мог тягаться с этим разговором. Она слабо понимала суть последнего, но отметила однозначно: Музан, при всей своей зловещей загадочности — простой смертный. Может, поэтому Энму скалит зубы, как цепная собака, стоит кому-нибудь заговорить о Музане при нём? Может, Энму боится, что Музан действительно уязвим? Может, Энму такой непрошибаемо-невменяемый, когда речь заходит о Музане, потому что руководствуется простым желанием охранять то, что любишь? Мукаго наивно полагала, что неистовое желание обладать можно было называть любовью. Ей, пожалуй, было не понять — потому что понять того, кто далёк от простых человеческих чувств, может только такой же: Мукаго далека не была. Энму и Музан — были.       И тут цепочка мыслей внезапно оборвалась в её голове, мозг среагировал на что-то — на что-то, показавшееся тревожным. Что-то изменилось. Мукаго поняла, что в комнате стало слишком тихо.       Потому что Музан замолчал. И трескучая болтовня его собеседника из динамика тоже затихла.       Сердце её ухнуло куда-то на дно брюшной полости, а конечности охладели. Она словно кожей почувствовала: кто-то смотрит. Кто-то смотрит на неё. Смотрит, и наверняка видит колеблющуюся дорожку звукозаписи на экране телефона в её руках.       Она повернула голову: Музан действительно обошёл лабораторный стол. Коробки больше не закрывали Мукаго от его взгляда.       Он смотрел молча, склонив голову набок и прищурившись оценивающе. Он был всего в нескольких шагах от неё. Их разделял угол стола и пара метров.       С беспорядочной паникой Мукаго дёрнулась, едва не роняя телефон, опрокидывая коробки, спотыкаясь, но не падая, вскакивая на ноги и устремляясь к двери.       Она пулей вылетела из кабинета — а Музан, терпеливо дослушав грохот в коридоре, вызванный спешной капитуляцией нелепой незнакомки, непринуждённо опёрся о стол рукой, не занятой телефоном. Он и не планировал как-то ей помешать. Безусловно, он был очень удивлён, услышав шорох в глубине комнаты, в которую уже не первый год никто не захаживал — она была открыта с тех пор, как он подбирал лабораторию, да так и не запер ту, что не пригодилась, а сейчас зашёл просто так. И тем более — увидев здесь какую-то студентку. Прячущуюся. С работающим диктофоном на телефоне. Это было странно: откровенно говоря, он надеялся, что его тесное знакомство со сталкерами ограничится Энму. А Энму обычно не слишком старательно скрывался, когда следовал за ним: нахальный парень только притворялся кротким и послушным. На деле этот чёрт был готов убиться за возможность вывести Музана из себя и получить за это.       Внезапно память, синхронизировавшись с закончившим обрабатывать чужое лицо мозгом, подкинула происшествие двухлетней давности.       — Чёрт возьми, — процедил сквозь зубы Музан, задумчиво глядя вслед ретировавшейся девочке, — а я её помню.       Он уставился в потолок, прокручивая в голове только что состоявшийся телефонный разговор, вспоминая, что в нём могло бы полноценно сойти за компромат. Он был совершенно спокоен.       В отличие от Мукаго.       Она боялась. Боялась оставлять дверь не запертой на ключ. Боялась спать — всю ночь она сидела на кровати, напряжённо вслушиваясь в дыхание спящей соседки по комнате и в разношёрстные звуки в глубине коридора, и засыпала лишь под утро, с ужасом выныривая где-то в полдень из сновидения, где её пытался кто-то придушить. И так день, второй, неделю, следующую. Она берётся за алкоголь, потому что знает: никто не проберётся в её комнату незамеченным, но страх унять не получается. Алкоголь дурманит и отупляет, главное — не переборщить: иначе начнётся тревога и галлюцинации.       Пойти в полицию? Что она скажет там? Что парень, который всем кажется абсолютно нормальным, а ей — подозрительным, что-то не то обсуждал по телефону? Что она без согласия записала чужой разговор на диктофон? Что он химичит в закрытой лаборатории? И что его? Отчислят? Это, конечно, всё было просто курам на смех, и это понимала даже Мукаго.       А вот потом всё снова сошло на нет. Может, не стоило сбивать режим приёма таблеток. Может, не стоило совмещать их с алкоголем. Может, стоило просто уехать домой и навсегда забыть об этом университете и всех этих людях до последнего, вернуться к родителям.       Может, стоило, может, нет — но Мукаго опять оказалась на самом дне самой себя, где ничего не имеет значения и ни о чём не получается беспокоиться — потому что ничего не нужно. Осталась только мятая нагретая постель под холодным недвижимым телом и тяжёлая ничего не соображающая голова на подушке.       Наверное, теперь она не стала бы ничего предпринимать, даже если бы Музан собственной персоной объявился бы на пороге её комнаты со свитой своих шакалов в лице Энму и той девушки из лаборатории.       Но он, конечно же, не объявился.

***

      Мукаго неожиданно вынырнула из неглубокого сна и тяжело заморгала, пытаясь вглядеться в плывущую перед глазами комнату, слабо освещённую настольной лампой, забыто не выключенной и теперь подсвечивающей рыжим тёплым светом тёмное помещение, на которое не хватало сумеречного синего неба за окном. Мукаго попыталась понять, что во сне вызвало у неё тревогу, которая постепенно отступала, отходя слабыми волнами.       Голова почти не болела, а внимание привлекла слабая подсветка. Мукаго потянулась к телефону, лежащему на подушке рядом, и неловко дёрнула шнур зарядки, едва не выломав его из разъёма. Телефон без надобности стоял на зарядке уже не первый день, и она в него даже не заглядывала.       На экране монструозной лесенкой тускло, из-за четвёртую неделю не выключаемого ночного режима, светились уведомления. Мессенджер, почта, сообщения — Мукаго безразлично отметила, что самое недавнее пришло минуту назад.       Телефон тут же беззвучно замигал, перекрывая замусоренный оповещениями экран блокировки входящим вызовом. Это была староста их группы. Мукаго механическим движением тронутых дрожью пальцев приняла звонок, оставаясь лежать на боку и буравить взглядом запустивший прямой отсчёт таймер вызова. Искажённый динамиком и, кажется, недовольством смутно знакомый голос ударил по ушам.       — Привет, эм… — староста слегка притормозила, видимо, пытаясь вспомнить какую-то из частей чужого имени. Мукаго, продолжая глядеть мутноватым немигающим взглядом на невыносимо яркий экран телефона, молчала, не собираясь ей помогать. Не из вредности: открыть рот представлялось неосуществимо сложной задачей. Задуматься над тем, почему староста звонит ей не казалось чем-то хоть сколь-нибудь осмысленным.       — Мукаго, — сдалась, наконец, позвонившая. Должно быть, она пыталась вспомнить фамилию, чтобы не показаться фамильярной. Мукаго было всё равно. Она продолжала молчать, ожидая пояснений.       — Меня слышно? Алло? — помолчав ещё несколько секунд, староста добавила напряжения в голос. Мукаго, вздохнув, открыла, наконец, рот.       — Да, — ответила она. Голос её, осипший и тусклый, отдавал в нос гнусаво, так, будто бы она отчаянно рыдала всю ночь. Или весь день. Скорее всего, ведь сейчас вечер. Может быть, так и было. Она не запоминала.       — У тебя всё в порядке? — с нетерпеливым подозрением уточнила староста.       — Да, — выдохнула Мукаго, даже не задумываясь о том, что можно ответить как-то иначе.       — Ладно. У нас промежуточная аттестация, если ты не знала. Я тебе два дня пишу и звоню. Не выходишь на связь, — из её интонаций пропала всякая претензия на беспокойство, она, очевидно, вспомнила о раздражении, — нужно сдать эссе по соцпсихологии, иначе неуд. Советую поторопиться, в понедельник уже не примут. И у тебя долги по психфизу, девять тестов. Остальные преподы тебе удовлетворительно готовы поставить, памятуя о твоей успеваемости прежде. До того, как ты слилась, ты же что-то там делала.       Слилась. Раньше Мукаго такая формулировка расстроила бы. Сейчас показалась справедливой. Голос старосты опять ввинтился в мозг.       — Ну что?       — Поняла, — проговорила Мукаго, надеясь, что этого будет достаточно. Староста, впрочем, менее раздражённой не стала.       — Не за что, — сварливо пробормотала она и, не став дожидаться, пока Мукаго сообразит хотя бы поблагодарить, бросила трубку. Наверное, дел у неё было выше крыши.       Телефон тут же был положен экраном вниз. Мукаго спрятала лицо в подушку. Спать больше не хотелось, в голове было совершено пусто, и это было даже на руку, нет мыслей — нет самоедения. Кажется, несколькими этажами выше кто-то устроил дикую вечеринку — приглушённые стенами хохот и музыка слышны были даже отсюда. Почему-то такое всё время начиналось, когда приближались экзамены.       Мукаго медленно поднялась, сбрасывая с плеч тяжёлое душное одеяло. В глазах потемнело — она села, терпеливо ожидая, когда зрение снова вернётся к ней. Зрение вернулось спустя десяток, пожалуй, секунд, показавшийся по меньшей мере минутой, и первым же делом выхватило из полумрака отражение в узком зеркале на стене напротив.       Она посмотрела на себя. Синяки под глазами делали взгляд будто бы вдавшимся в глубину черепа. Отросшие спутанные волосы переходили из тусклого тёмного цвета, которому она затруднялась дать название, в грязный и светлый пепельный. Она выглядела отвратительно.       Дверь щёлкнула, Мукаго не стала даже прислушиваться — шаги соседки она уже давно выучила. Не первый год бок о бок живут. Говорить с ней, тем не менее, не хотелось — Мукаго опустила голову. Соседка была постарше, может, на год и занималась рекламой, хорошо выглядела и любила пообщаться. Увидев Мукаго, мимо пройти она никак не могла.       — Ты встала, — соседка улыбнулась, Мукаго поёжилась, — может, пойдешь с нами? Хотим гульнуть. Если хочешь, у меня осталось печенье. Если хочешь. И я пойду через два часа. Ну как? Чай будешь?       От количества вопросов и темпа чужой речи у Мукаго заболела голова. Соседка говорила всё это не особенно задумываясь, параллельно закрывая дверь и сосредоточенно шаря по карманам как будто бы в поисках чего-то, и её мягкая, слегка картавая речь совсем не раздражала. Мукаго вгляделась в её энергичное лицо, карие живые глаза и шутливо поджатые губы. Почему-то захотелось с ней побыть.       — Буду, — ответила она. Сразу на все. Соседка просияла.       — Класс, пойдём вместе. Ещё пять девчонок с нами. Но они уже там будут. Только я завтра уезжаю домой. У нас сессию отодвинули на две недели, прикинь? Поезд в пять утра — и домой!.. Ну и ты раньше можешь уйти, если захочешь. Уйдём вместе.       Мукаго улыбнулась. Почти не через силу. По какой-то причине печенья действительно хотелось. И она кивнула.       Соседка ускакала на кухню, лихо хлопнув дверью, а Мукаго уселась на кровать, запустив пальцы в спутанные волосы. Может, правда всё не так уж плохо. Действительно, не тесты же сейчас решать. Все веселятся — почему она не может хотя бы попробовать сделать то же самое? Ей всё время плохо. Может же быть получше?       И она пошла. Соседка болтала всю дорогу о том, как её бесит её научный руководитель, и цедила вино, налитое в бутылку из-под газировки. Предложила Мукаго — и та не отказалась, отлично понимая, что на полупустой желудок ей это может обернуться чем угодно, но всё равно не видя причин не пить.       В клубе не было ни одного знакомого лица. Ни одного, как бы она ни вглядываясь. Кто-то обнимался, кто-то пил, кто-то самозабвенно танцевал. Мукаго потеряла из виду своих спутниц, пожалуй, через четверть часа, потому что они все успели напиться, наговориться и перезнакомиться ещё с кучей людей. Соседка уже и позабыла, должно быть, что с ними был кто-то ещё.       А клуб, шумный и мигающий, на пьяную голову и с непривычки казался чем-то онейроидически фантастическим и страшным. Вон сигарета курила какую-то девушку… Речь не о лизергиновых галлюцинациях или абстракционистских выдумках — просто девушка, склоняющаяся к фильтру в своей руке, выглядела столь принуждённо, что складывалось впечатление, будто бы не она решает, когда будет следующая затяжка, а сама сигарета, зажатая в её пальцах, определяет, в какой момент её угарный газ свяжется с чужим гемоглобином. Здесь же вообще курить нельзя…       Мукаго обернулась кругом, взглядом пытаясь найти своих спутниц — те, осев возле бара, хохотали над словами то ли друг друга, то ли парней рядом. Кто-то доливал в пёстрые коктейльные бокалы содержимое шотов, посылая к чёрту работу бармена.       Конечно, они забыли о ней уже. Мукаго, честно, почти сразу забросила мысль «повеселиться», клуб напоминал ей о том, как она пыталась впервые заговорить с Энму — о нём она теперь даже думать не могла. Убедившись, что спутницы действительно выбросили из памяти факт её существования, Мукаго, вздохнув с долей даже облегчения, направилась к выходу — захотелось затянуться. Да, здесь, несмотря на запрет, все втихую дымили прямо в помещении — но она не могла.       Возле выхода из клуба оказалось шумно и суетно. Предсказуемая ситуация, но приятного всё равно было мало: слушать смазанные опьянением малоосмысленные разговоры и вдыхать чужой вейп Мукаго не горела особенным желанием. К тому же, она уже успела страшно устать — теперь очень хотелось сонно прислониться спиной к стене, а здесь в этом смысле все стены были заняты. Ищущим взглядом окинув ещё раз полуподвальный вход, лестница которого была завалена окурками, она перевела взгляд на переулок: узкий как будто тупик, всё ещё никем не облюбованный. Обшарпанные мусорные баки и старые объявления: там было темно и, будем честны, страшновато, но зато тихо. Мукаго, помедлив, шагнула прочь от входа, направляясь туда и на ходу доставая сигарету из нетронутой вот уже месяц пачки. Она ещё не решила, стоит ли уходить насовсем так вот совсем без предупреждения.       Жутко хотелось спать, и гул голосов остался где-то далеко позади, когда она почувствовала, наконец, кирпичную стену плечом. Шаря по карманам в поисках зажигалки, она успела уже вяло расстроиться, решив, что сейчас придётся возвращаться к галдящим гулякам и просить у кого-нибудь прикурить, однако холодный пластиковый корпус всё же нашёлся в левом кармане.       Наконец-то — Мукаго поднесла неверный дрожащий огонёк к лицу, но какое-то движение в стороне привлекло её внимание. Словно кто-то ещё свернул из переулка в этот тупик. Кажется, темнота двигалась.       Сердце сразу же тревожно упало куда-то вниз. Она услышала шаги — отчётливо даже сквозь тяжесть в усталой пустой голове и далёкий гул чужого веселья.       Мукаго похолодела: из тени на неё двинулась фигура человека, высокого и бесшумного. Он остановился прямо перед ней. Если бы она могла двигаться, переборов страх, она бы отступила: расстояние между ними явно перебивало все мысли о личном пространстве.       — Я правда не хочу этого делать, — беспечно и доверительно поделился вдруг Доума, глядя сверху вниз на Мукаго. Та молчала: воли на то, чтобы перевести взгляд с лица человека, над ней на добрые полторы головы возвышавшегося, не было.       А потому боковым лишь зрением она увидела, как рука его, плавно поднятая, двинулась к ней… К глазам? К шее?..       — Нет, — голос, севший и тонкий, вернулся к ней через оцепенение, грудная клетка дрогнула конвульсивно, — нет, что…       Чужая ладонь в холодной перчатке опустилась на её шею жестом почти нежным. А вторая накрыла рот и нос, контрастно цепким и жёстким движением.       Катаплексия сковала её тело ещё до того, как пережатая сонная артерия заставила мозг отключиться из-за недостатка кислорода.