Цветы невинности

***

Чем больше Камилла узнавала своих золотых мальчиков, тем больше удивлялась. Кто же знал, что Валентин мастерски накладывает швы? Кто знал, что Лукрецио смеется, когда напуган? Кто знал, что Анжело может, позабыв свой ядовитый характер, отнестись к Сантино с таким состраданием и лаской? Ночь была долгой, но к рассвету обитатели «Цветов Невинности» забылись сном. Не спали только в будуаре Камиллы: Джулиан и Черника помогали ей с приготовлением заживляющего снадобья. — Я не буду принимать решение прямо сейчас, — решила мадам Веленосо, отвечая на невысказанный вопрос своих приближенных. — Но, мадам… — Я же сказала, что не приму никакого решения, — перебив служанку, добавила она. — Я сначала послушаю вас. Черника, тебе слово. — Хорошо, госпожа. Я считаю то, что барон и его люди сотворили с Сантино — непростительно, даже принимая во внимание правила нашего дома. Он могли убить его! Они нарушили правила, они оскорбили лично вас своим поступком, госпожа! Барону де Полентани должен быть строго воспрещен вход сюда, сегодня же! Молю, подумайте о бедном Сантино — на исцеление его тела потребуются недели, а исцеление души?! То, что сделал барон де Полентани — за гранью добра и зла! — Джулиан, твое мнение? — бесстрастно уточнила Камилла. — Ты согласен с Черникой? — Сердцем — быть может, но разум подсказывает мне другое. Если мы откажемся принимать барона — бордель закроют, и все мы окажемся на улице. К слову, Сантино, как и нам всем, легче от этого не станет. Черника ахнула, намереваясь перебить Джулиана, но Камилла без слов подняла руку, призывая служанку к молчанию. — Не думай, что я бессердечен, милая Черника, — продолжил Джулиан. — Мне жаль Сантино, искренне жаль, но наш бордель не такой, как остальные. Работа здесь сопряжена с рисками, но и оплачивается соответственно. Барон нарушил правила, приведя друзей — об этом не было договора, но я не припомню правила, что в работников нельзя засовывать посторонние предметы; возможно, нам стоит это правило придумать. На будущее. — Но неужели ты считаешь, что барона можно пожурить и простить? Что он не должен понести наказание? — Должен, — мягко кивнул Джулиан. — Пусть оплатит лечение Сантино, заплатит за друзей — он же провел их в обход правил, без оплаты. Пойми, Черника, с точки зрения этики и морали, да, барон — чудовище, не знающее жалости. Больной ублюдок, который только и может, что издеваться над теми, кто слабее его. Но мы не живем в мире этики и морали. Мы живем в борделе, а здесь за порчу «имущества» платят, а не мстят. — А если бы ты оказался на его месте? Ты бы тоже настаивал на оплате? Джулиан вздохнул и убрал прядь волос за ухо. — Черника, милая Черника, я бы на его месте никогда не оказался. Барон получил бы со мной такой оргазм, что ему и в голову бы не пришло хвататься за бутылку. Ты этого не поймешь, уж прости. Ты думаешь о мужчинах лучше, чем они есть. Я же живу в мире, где все самое гнусное и мерзкое, самое злое и жестокое уже находится в них — большинство просто не выпускают этого наружу. Барон де Полентани — не исключение, а один из тысяч. Он просто перестал притворяться — на один вечер. — Ты говоришь ужасные вещи, Джулиан! — в глазах служанки блеснули слезы. — Я не хочу верить в это, я не хочу… — Но тебе же будет лучше, если ты поверишь в это сейчас, когда ты молода и свободна. Джулиан улыбнулся, и Камилла не увидела в его улыбке ни фальши, ни злорадства. — Хуже, если ты убедишься в моей правоте, когда будешь несчастна в браке с каким-нибудь неотесанным сапожником и привязана к нему навсегда двумя орущими карапузами. Лучшее, что ты можешь для себя сделать — это последовать примеру нашей мадам и никогда не спать с мужчинами. — Вернемся к барону и его шалостям, — усмехнулась Камилла. — Хорошо, госпожа, — ответила Черника. — Подумайте еще вот о чем: если барону сойдет это с рук, все поймут, что в вашем доме удовольствий нет правил и запретов. Что вы не можете противостоять клиентам — что они могут творить, что хотят. Камилла кивнула, признавая правоту Черники. Джулиан покачал головой. — Да, но если раздуть скандал и показательно наказать виновных, имя Сантино будет на устах у всего города. Это навредило бы любой проститутке, но в нашем борделе такая «слава» смерти подобна. Никто его не захочет — им всем нужно быть первыми, им всем нужны «девственники», а если о Сантино пойдет молва, ему никогда не забудут эту бутылку. Он не сможет работать в «Цветах Невинности». — Прости, Джулиан, но в этом последнем раунде Черника одержала уверенную победу, — прервала его Камилла. — Что, впрочем, не означает, что я приму ее сторону — ты высказал гораздо больше разумных мыслей по этой ситуации. Можете идти. Черника, подавив возмущенный вдох, поклонилась и вышла из комнаты. Джулиан — за ней. Благословенная тишина в будуаре мадам Веленосо не продлилась долго. Камилла налила себе полбокала вина перед сном и устроилась у зеркала, чтобы снять сережки, когда дверь снова приоткрылась. — Мадам, тысяча извинений, но к вам посетительница. Говорит, что срочно. Камилла кивнула, и Джулиан исчез, а вместо него в проеме появилась закутанная в синий бархатный плащ фигура. — Камилла, — женщина откинула капюшон, закрывая за собой дверь. — Боже, мне очень жаль. — Мелания? Видеть баронессу де Полентани в борделе было, пожалуй, самым неожиданным событием ночи. — Вас могли увидеть! Не стоило… — Солнце еще не взошло, а мой вусмерть пьяный муж спит — чтоб его черти драли. Не переживай обо мне, Камилла — не обо мне нужно переживать. Мелания прошла вглубь комнаты и огляделась. Расстегнула плащ, сняла и сложила его на стуле. Внешнее сходство баронессы и Сантино бросилось в глаза мадам Веленосо, и заставило ее кровь застыть от ужасного подозрения. — Камилла, я здесь потому, что увидела кровь на одежде Теодора. Он сказал, что подрался в таверне, но я знаю, когда он лжет. Твои мальчики рассказали, что случилось с беднягой Сантино, и я не могу… не могу это принять, не могу…! — Мелания, тише, не надо. Давай присядем, ты так бледна… — мадам Веленосо отвела баронессу к камину и усадила в кресло. Предложенный бокал вина был выпит, предложенный платок вытер выступившие слезы. — Я никогда не решалась спросить тебя, Мели, — тихо сказала Камилла, глядя на свои руки. — Я боялась услышать ответ на свой вопрос. Мелания покачала головой. — Я знаю, что ты хочешь узнать. И нет, Теодор меня не мучает. Я думаю, ему просто неинтересно это делать. Понимаешь, я его не боюсь и никогда не боялась. Никогда не опускалась до мольбы или слез. Я родила ему дочь — вряд ли его жалкие попытки причинить боль идут в сравнение с этими муками. Хуже всего знаешь что? У меня нет кровей уже третий месяц. Я боюсь, что снова ношу ребенка. — И это… плохая новость? — уточнила мадам Веленосо. Она сдерживалась из последних сил, чтобы не заскрипеть зубами: мысль о том, что этот боров — грузный, с бородой и масляно блестящими драгоценностями на толстых пальцах, трогал Меланию…! Взбирался на нее, хрипя, как загнанная лошадь. Осквернял ее тонкую, свежую красоту своими лапищами. — Да, Камилла, это очень плохо. Я не могу с ним жить, не могу носить его ребенка! Вдруг Мелания ахнула. — Постой, ты же помогала девушкам Равенны! Ты разбираешься в травах! Ты поможешь мне избавиться от него? — От кого? Камилла правда перестала понимать — кого Мелании нужно убить? Вопрос уточняющий, и вовсе не морального толка: мадам Веленосо убила бы половину Равенны, лишь бы стереть выражение страха и отчаяния с лица Мелании. — Я хочу избавиться от ребенка. Я же сказала, я не могу родить сына Теодору, не хочу. — Хорошо, — быстро кивнула Камилла. — Хорошо, милая, хорошо. Я помогла уже многим в нашем городе, я дам и тебе снадобье — оно подействует к ночи. Вот, смотри. Камилла поднялась и подошла к секретеру, где хранились письма, ценности и баночки с травяными отварами и мазями. Над одной из скляночек ее рука дрогнула. В ней боролось слишком много всего — и страх за Меланию, и злость на Теодора, и надежда. Надежды больше всего. — Я дам тебе два снадобья. Яда, если тебе угодно. Камилла поставила перед баронессой два флакончика. Жидкость в одном была темно-зеленого, болотного цвета, а в другом — красновато-коричневая. — Тот, что землистый — горькая рябина и еще несколько ингредиентов. Это мой фирменный рецепт, спасший от нищеты и позора многих девушек Равенны. Тот, что зеленый — яд. Для Теодора. Мелания округлила глаза, но ничего не сказала. — Ты можешь использовать оба эти яда. Можешь использовать любой из них или выбросить оба в реку. Я не спрошу, что ты выбрала, и не предам твоих тайн. Просто хочу заметить: использовав второй яд, ты спасешь больше жизней. Баронесса взяла в руки оба флакончика, пристально рассмотрела их, взвесила на ладони. — Я боюсь, что если ребенок родится, он будет, как Теодор, — едва слышно произнесла она. — Но твоя дочь, она ведь тоже от барона? Ей, должно быть, уже года четыре? — Пять. — И в ее душе нет тьмы, так? Ты заметила бы. Она не мучает дворовых кошек, не рвет кукол, не бьет кормилицу? Так же будет и с этим ребенком. Если родится мальчик, никто не сможет отнять у тебя имущество Теодора в случае его… словом, если ты решишь использовать зеленое снадобье. В любом случае, ты не останешься одна, обещаю. Мадам Веленосо подавила желание обругать себя за столь смелые слова; ей почему-то казалось, что момент для них был что ни на есть подходящим. Мелания оторвала взгляд от созерцания флакончиков. — У тебя когда-нибудь были дети? В ответ Камилла покачала головой. — Я этого не допускала. А сейчас могла бы, но не хочу — мир, в котором я живу, слишком жесток, чтобы обрекать на жизнь невинную душу. Мелания с этим не спорила. Она протянула руку и коснулась рукава Камиллы. Ее платье, синее и строгое, с гербом дома де Полентани — вышитым медведем — казалось почти черным рядом с ало-золотым атласом Камиллы. Тяга, которую мадам Веленосо испытывала к Мелании, поражала ее, но для этой привязанности было не время и не место.

***

Картина в покоях Камиллы, конечно, не оригинальная. Репродукция, хоть и хорошая — подарок от подруги-художницы — изображала двух прекрасных женщин, сидящих у саркофага. «Любовь небесная и любовь земная». Одна обнажена, а другая в белом шелковом платье — и ангелок между ними; словом, было над чем подумать. Камилла, глядя на картину, не думала ни о скоротечности жизни, ни о бессмертии души и прочих удручающих вещах — она думала о Мелании; о том, что в каждой женщине она видела черты баронессы. То, как платье ложилось мягкими складками на колени; то, как прядь волос цеплялось за воротник. То, как в уголках ее улыбки собирался золотистый, сладкий смех. Камилла думала о том, что хозяйке борделя совсем не положено влюбляться. В дверь постучали, а затем в проеме появилось веснушчатое лицо Джулиана. — Ты от Сантино? — Да, мадам, — кивнул Джулиан, проходя. — Он сегодня поел с аппетитом, а Анжело читает ему вслух. — Хорошо, — выдохнула Камилла. — Это хорошо. И еще, про Лукрецио: передай ему, что он может взять пару дней и съездить к сестре. — Благодарю, мадам, я передам ему. Он будет рад это слышать. — И еще кое-что. На днях я видела тебя с Черникой, зажимающимися по углам. Ты не хочешь объясниться? Джулиан бросил на нее короткий испуганный взгляд, но оправдываться не спешил: он выпрямился, сложил руки перед собой. В своей форменной одежде — белоснежной ночной рубашке с кружевом по подолу — он при всем желании не мог выглядеть достаточно самоуверенно, но попытку Камилла оценила. — У меня есть чувства к Чернике, — наконец ответил Джулиан. — А у нее — ко мне; спросите сами, мадам, если не верите. — Я не спрашивала о твоих или ее чувствах, — оборвала Камилла. — Ты, кажется, не помнишь правил? Катарина и Черника неприкосновенны, ни для вас, ни тем более для клиентов. Вечером я поговорю с Черникой — если она подтвердит, что таково желание ее сердца — я закрою на это глаза. В таком случае мне будет важно, чтобы ты не заразил ее ничем от клиентов или не сделал ей ребенка. — Она подтвердит, — закивал Джулиан. — Мадам, я… — Надеюсь на это. Потому что, если нет, если она пожалуется на тебя… Ты отправишься на первый этаж, прямиком к голодным матросам. — Честно сказать, не перестаю восхищаться вашей жестокостью к нам, мадам Веленосо, — добавил Джулиан. В его голосе не было яда — он просто озвучивал факт. — И тем, как вы заботитесь о близких к вам женщинам. — С начала времен противоположное поведение было нормой, — заметила Камилла. — Выйди на площадь, найди бордель через две улицы отсюда — там к проституткам относятся так же, как я — к вам, а может и хуже, и никого это не удивляет. Так почему я не могу зарабатывать на тех, кого мне не жалко? Джулиан кивнул, удовлетворившись ответом. — Спасибо, что не запретили мне видеться с Черникой. Я не подведу вас — и ее. После его ухода Камиллу одолела странная тревога. Так сжимается сердце перед долгой дорогой, так бегут по коже мурашки — словно бы от холода, но на самом деле — от предвкушения. Когда в дверях появилась женщина в черной вуали, Камилла даже не удивилась. Она никогда не видела Меланию в черном, а лицо ее было надежно скрыто провансальским кружевом, но что-то в осанке выдало баронессу. Камилла встала, на дрожащих ногах сделала пару шагов к двери. — Мелани? Ты в трауре потому что.? Вместо ответа баронесса де Полентани протянула ей перстень. Камилла сразу узнала это кольцо — крупный рубин в золотой оправе — его носил барон и очень им гордился. Никогда не расставался — не расстался бы добровольно. — Теодор мертв? — ровно, стараясь не выдать охватившего ее волнения, спросила мадам Веленосо. Мелания кивнула. — А его дитя? Если ты больше не носишь ребенка, я налью тебе чего-нибудь покрепче, видит Бог, ты заслужила. — Я не избавилась от него, — голос баронессы звучал хрипло, словно она долго плакала. — Решила, что он не виноват, и решила, что ребенок усилит мою власть среди родичей Теодора. А еще я решила, что это кольцо должно принадлежать тебе. — Мне? — изумленно спросила Камилла, разглядывая оставленный на ладони перстень. Вещь, безусловно дорогая и красивая, но… — Почему мне? — Потому что ты спасла меня, Камилла. Мадам Веленосо отложила кольцо на стол. Мелания повернулась к двери, медля, перед тем, как выйти. Сейчас или никогда. — Я не ждала такой благодарности, Мелания. Я сделала то, что мне подсказывало сердце. — Правда? Баронесса обернулась. Ее лицо все еще скрывалось под вуалью, но Камилла видела произошедшую в ней перемену. — Клянусь. Я нечасто позволяю себе делать то, что подсказывает сердце — а вы, должно быть, еще реже. Ответа Камилла не получила. Мелания стояла, замерев мраморной статуей, недоступная в своих траурных одеждах, а затем вдруг ожила. Она откинула вуаль с лица и быстро стянула черные атласные перчатки. Сделав два небольших шага к Камилле, она притянула ее лицо к своему и поцеловала. Камилла мало помнила свою матушку — в целом, та была женщиной неприятной. Она говорила, что когда тебе кто-то нравится, у тебя краснеют щеки. Именно это Камилла вспомнила, когда прохладные пальцы Мелании обожгли ее пылающее лицо.