Цветы невинности

***

Теодор заходит в Белую спальню, но дверь за собой закрывать не торопится. Сантино, завидев его, вздрагивает, но остается на месте. На нем снова белая длинная ночная рубашка, с оборками и кружевами, легкая, словно облако. — Красив, как и в первый раз, — усмехается Теодор. — Скучал по мне, милый Сантино? Юноша хлопает глазами, не уверенный, что ответить. — Я… — Я тебе плачу не за разговоры. Не можешь сказать ничего умного — промолчи, задирай рубашку и ложись на живот. Сантино оборачивается на дверь — это странно, что она распахнута, и барон это тоже замечает. — Входите, чего вы мнетесь! В проеме появляются трое. — Познакомься, Сантино, это мои друзья: Фредерико, он нездешний; и шевалье, он пожелал остаться анонимным, с оруженосцем. — Ваша милость оплачивала только… — пытается возмутиться Сантино, но оруженосец — деревенского вида паренек со следами оспы на лице и грязно-рыжими волосами — с треском захлопывает за собой дверь. — Вы не можете приводить с собой друзей — это не так работает! — Ах ты дрянь! — вскрикивает барон и тяжелой рукой дает юноше пощечину. — Вздумал спорить со мной?! Я тебе покажу! — Теодор, милый друг, — вступает Фредерико, — не будь так суров к мальчику. Он ведь новичок, ты сам говорил. Он разволновался и ошибся. Голос торговца приторно-сладок, как рахат-лукум. Теодор почти не пьян, но от сладости в этом голосе его немного подташнивает. — Он красив, — замечает шевалье, и то, как он произносит букву «р», без сомнений, выдает в нем француза. — Рене, стань у двери и не пускай никого внутрь. Оруженосец кивает и отходит, а Фредерико с рыцарем, напротив, придвигаются ближе к загнанному в угол Сантино. — Я по глазам вижу, что мы сможем обо всем договориться полюбовно, — мечтательно вздыхает Фредерико. — У Сантино очень красивые, умные глазки. Не верится, что он будет вести себя неразумно. — Выпустите меня, — голос Сантино дрожит. — Мадам Веленосо не позволит вам троим… Уговор был только для господина барона! — То, о чем Камилла не узнает — ей не повредит, — замечает Теодор, сменивший гнев на милость. — Мои друзья в нашем городе проездом, неужели ты хочешь посрамить Равенну в их глазах? Хочешь, чтобы они думали, что все равеннские шлюхи — несговорчивые грубияны? Аргумент до крайности слабый — барон де Полентани признает это сразу, как озвучивает его. В глубине души Теодор и не хочет, чтобы Сантино соглашался: в «Цветах Невинности» платят вовсе не за это. Кольцо вокруг Сантино продолжает сжиматься. Тот, прочитав по глазам барона и его друзей, что останавливаться они не собираются, скатывается к кровати и начинает шарить под ней руками. Ищет оружие, должно быть, но не находит. Теодор за шкирку оттаскивает его от кровати и толкает назад, прямиком в руки шевалье. Француз стройнее барона, но его тело пластичное, закаленное в боях — тугая плавкая сталь изнутри и снаружи — как на доспехи. Они одного возраста, но Теодора старит густая борода и полнота, тогда как на лице шевалье красуются лишь закругленные черные усы. — Господин, пожалуйста, отпустите меня, это неправильно! Француз гладит юношу по щеке, другой рукой крепко перехватив под живот. — Нет, ангелок, неправильно — что милейший барон решил поделиться тобой только сейчас. На лице шевалье написано истинное блаженство. Теодор не был уверен, стоило ли приводить его к Сантино, но то было раньше. В его взгляде барон видит отражение своих мыслей и чувств. Разве виновны они в том, что Всевышний создал их такими? Разве является грешником волк, преследующий свою беззащитную жертву? — Отпустите! — тише и отчаянней повторяет Сантино. Фредерико вплотную подходит к юноше и лезет пальцами под ночную рубашку. Гладит шею, плечи, горошины сосков — он, кажется, настроен на долгие ласки. Он-то не пил ничего, а Теодор с шевалье еще в таверне отдали должное хорошему, сладкому и крепленому каталонскому, а потому их кровь кипела морским штормом. — Нечего с ним нежничать! Шевалье, тащи его сюда, на кровать. В Белой спальне мальчику в белой сорочке легко потеряться — Теодор стягивает одежду Сантино через голову, пока Фредерико с французом силком удерживают его от побега. Раздевание кажется Теодору и его друзьям пустой тратой времени: расписные шелка Фредерико и бархатные наряды аристократов лишь оттеняют нежную румяность кожи Сантино, распластанного на постели. — Красивый, а какой юный, чистый, — шепчет Фредерико, склонившись к юноше. — Люблю тех, что помоложе, посвежее. — Ну, после нас он таким свеженьким уже не будет, — ухмыляется шевалье. — Правда, ангелочек? — Ну не надо, прошу! Я хочу уйти, я не хочу этого! Сантино не слушают. Его разворачивают на кровати так, чтобы он мог взять в рот у торговца и принять член шевалье одновременно. Ни того, ни другого он делать не хочет — вертится ужом, стонет и хнычет, зовет Камиллу и других шлюх с этажа. Теодор не вмешивается, только смотрит и помогает держать брыкающегося юношу за руки. — Открой ротик, Сантино, ангелок, — просит Фредерико. Возбужденный член тычется мальчику в щеку, и Теодор видит, что его приятель начинает раздражаться. — Он совсем не такой страшный, как кажется. — Я не умею, — пытается отмахнуться Сантино, и он даже не врет — в «Цветах Невинности» главное не уметь, а очень сильно, искренне не хотеть — за это новичкам прощалось всё. — Ну полижи его немного, язычком, давай. — Господин, ну пожалуйста! Устав от уговоров, Фредерико зажимает нос Сантино двумя пальцами, вынуждая того открыть рот, и пропихивает член внутрь. — Зубки спрячь, ангелочек, а то выбью, — с той же слащавой улыбочкой добавляет торговец, и у Сантино от страха округляются глаза. Выглядит он глуповато — с губами, растянутыми вокруг толстого члена и круглыми, как у рыбы, глазами. Теодор переводит взгляд на шевалье — тот лезет тонкими пальцами Сантино между ягодиц, получая в ответ невнятные стоны в такт толчкам Фредерико. Торговец, в свою очередь, держит его обеими руками за волосы и глубоко трахает в рот, то и дело заставляя давиться и кашлять. — Как внутри него горячо и влажно, черт, это… Такие мальчики созданы, чтобы благородным господам вроде нас не приходилось трахать портовых шлюх после сотни моряков. — А я не буду его растягивать, — в хмельном угаре заявляет шевалье. — Он был очень плохим мальчиком, спорил с нами, нужно его наказать… — Не объясняй, — отмахивается Теодор. — Просто засади ему пожестче, и скорее — у меня яйца сейчас треснут. Шевалье больше времени не теряет. Он приставляет головку члена к сжатому анусу Сантино и начинает вторжение — юноша поднимает крик, неразборчивый из-за члена во рту, но поразительно громкий. — Кричи громче, ангелочек, никто все равно тебя не спасет — они знают, что ты с клиентом, а клиент всегда прав. Когда француз начинает двигаться, юношу приходится держать уже в четыре руки — он рвется на свободу с удвоенной силой. — Больно, ангелочек? Ничего, потерпишь. Ты заслужил. Соси давай, не отвлекайся. Первым кончает Фредерико — спустя несколько мощных резких толчков он заставляет Сантино проглотить семя и отступает, сменив Теодора. — Иди на мое место, если хочешь, а я спущу ему в ротик, — предлагает шевалье, и Теодор соглашается — он возбужден до боли, и больше ждать не намерен. Войдя, барон сразу чувствует подвох — мальчик все еще узкий, но проникновение какое-то слишком легкое: так и есть, паршивец готовился, смазал задницу маслом изнутри! — Так ты врал, что тебе больно! Ты обманул меня, ты теперь как растянутая шлюха с первого этажа, а значит — с тобой можно обращаться, как мне угодно! Он входит с размаху и начинает бешено вбиваться в раскрытую дырку Сантино — тот поднимает визг, но его снова затыкают членом. Шевалье кончает в рот юноше, прижав его голову к паху обеими руками. От возбуждения и хмеля Теодор чувствует, как горит у него лицо и бьется кровь в висках — поет, как боевой рог. Это восторг охотника, торжество воина. — Рене, теперь ты, — подзывает оруженосца шевалье. — Никто же не против? Барон уступает пареньку место и тяжело садится на постель, восстанавливая дыхание. Рене трахается, как кролик — быстро, нервно и словно бы испуганно — как будто его в любой момент накажут и прогонят. Сантино под ним не кричит, только тихо постанывает и жмурится. Набравшись сил для второго круга, барон с друзьями опять обступают Сантино. В этот раз юношу заставляют взять в рот у француза, а Фредерико таранит его задницу. Член у торговца толще, чем у Рене, и юноша снова принимается голосить, что ему больно. — Не притворяйся! — злится Теодор. — Ты нас не разжалобишь, хоть обрыдайся тут. Лежи смирно, и останешься цел. — Я не могу больше, ваша милость! Вы как будто раскаленным жгутом туда… Всё в кровь стерли, мне так больно… — Я тебе, блядь, сейчас покажу, что такое больно! — Теодор хватает бутылку вина со стола и тремя большими глотками допивает его. Голова приятно кружится. Сантино тонко вскрикивает, осознав, что барон собирается сделать. — Фредерико, пропусти, — барон де Полентани отстраняет от жертвы обоих друзей и смазывает горлышко пустой бутылки спермой с живота Сантино. — Теодор, ну зачем бутылкой-то, мадам Веленосо нас разорит! Так же и убить можно, — возмущается Фредерико. — Какой ты трезвый и скучный, друг мой, — закатывает глаза барон. — Не хочешь — не смотри, а Камилла сегодня на ярмарке с моей женой, так что мы можем делать с этой дрянью что угодно. — Пожалуйста, ради Бога и всех его ангелов, не надо, ваша милость, пожалуйста! — Сантино больше не просит — он умоляет сквозь слезы, но тщетно. Теодор резким рывком переворачивает его на живот, раздвигает ноги: обессиленный, сломавшийся, мальчик не может даже отбиваться. — Не реви. Лучше расслабь свою дырку — легче войдет. Холодное горлышко бутылки надавливает на воспаленный и припухший анус. Шевалье прижимает плечи и запястья юноши к постели, а барон наклоняется ниже, с интересом наблюдает, как стекло раздвигает измученные стенки и проникает внутрь. — Вот так, малыш, теперь еще немного… Сантино кричит. В голове Теодора стоит звон сродни колокольному — все до безумия торжественно, кощунственно прекрасно. От возбуждения и хмеля Теодор чувствует, как горит у него лицо и бьется кровь в висках — поет, как боевой рог. Это восторг охотника, торжество воина.