Родтур

И в заключение пятичасового выпуска новостей Родтура. Сегодня наместниками партии Ока был принят закон о признании еретиков, провозгласивших себя шестой кастой общественного строя Родтура, нежелательной организацией. За участие в организации и пособничество её членам предусмотрена уголовная ответственность. С вами была Ева Скай, до встречи в следующем выпуске новостей.

***

       — Совет безопасности… — Седовласый мужчина в военном мундире, густо увешанном орденами, с укоризной смотрит на меня, нахмурив тёмные брови.        — Фредерик, — обращаюсь я к военачальнику, — есть приказ Ока, и вы обязаны подчиниться воле Всевидящего. — Поправляю полы белого кафтана и указываю пальцем на место на карте. — Мудрейший предвещает, что наступление еретиков на башню телевещания будет уже следующей ночью. У нас есть в запасе немногим больше суток.        — Александр, — тяжело вздыхает мужчина и устало садится на стул, стоящий позади него, — сколько лет я работаю на благо Партии Ока?        — Вы работаете для народа Родтура, а не во имя процветания партии. Никто не умаляет ваших заслуг, но есть слово Всевидящего, оно священно. Вы знаете, что даже мы, наместники, с недавних пор не имеем права возражать воле Мудрейшего.        — Если наступление будет ночью. — Тяжело вздохнув, военачальник передвигает на карте бронзового игрушечного солдатика. — Значит, они пойдут через мятежную юго-восточную часть города. Так как нам не удалось установить влияние в этом районе, армии будут крайне трудно попасть в него и остановить их наступление.        — И что вы предлагаете?       Стальной голос Агаты, сидевшей до этого момента к нам спиной, эхом отражается от стен стеклянного кабинета, а за ним слышен глухой звук её шагов, утопающих в высоком ворсе ковра.        — В ночь предполагаемого наступления изолировать район от остальной части города. Мы сорвём их планы и, как минимум, выиграем время. Для начала полностью отключим энергоснабжение.

***

      Моя милая, такая чистая и невинная. Провожу кончиками пальцев по скуле Агаты и, придвинувшись поближе, оставляю нежный поцелуй на её лбу. До рассвета остаётся чуть меньше часа, и мне безумно хочется продлить её сладкий сон хоть на минуту, но я не могу отказать себе в удовольствии начать это утро с нежных стонов любимой женщины. Руки сами тянутся к краю её немного задравшейся ночной рубашки, в то время как я оставляю лёгкие поцелуи на шее девушки.       В ответ на прикосновения она недовольно вздыхает, но все равно прижимается оголёнными ягодицами к моей ладони. Оглаживаю бёдра девушки и шепчу на ухо признания в своих глубоких чувствах. Она выдерживает паузу, всем видом показывая, что не зависит от меня и моих слов, но тут же, противореча самой себе, сильнее льнёт к моему телу.       Воздух в комнате будто выжигают. Агата переворачивается на другой бок ко мне лицом и, положив ладони на мои плечи, мягко целует меня. Я знаю, что ей нужна эта нежность, что она ждёт от меня ласку и заботу, но не могу сдержать себя от удовольствия испытывать тотальный контроль над ней. Хотя бы здесь, в постели. Обычно сильная, не зависящая от чьего-либо мнения женщина, воле которой не смеет противиться даже самый опытный политик, на моих глазах превращается в девчонку, жаждущую любви. Переворачиваю её на спину и нависаю над ней, с азартом хищника наблюдая за тем, как нежные щёчки девушки густо покрываются румянцем, как взгляд трогает поволока, как она шумно выдыхает сквозь приоткрытые искусанные губы. Собираю её волосы в хвост и наматываю на кулак, пристально смотря ей в глаза.       — Ты моя, — шепчу я Агате в губы, — никому тебя не отдам.       — Даже не буду спрашивать, — парирует она и издевательски щёлкает языком, — что ты сделаешь, если однажды я уйду? Покину пост наместника и скроюсь в неизвестном направлении…       — Тогда я найду тебя и убью. Либо моя, либо ничья. — Её зрачки пожирают зелёную радужку, и я лишний раз убеждаюсь в том, что эта девушка станет моей погибелью.       Вдыхаю аромат её волос, пьянящий запах ледяной вишни сбивает с толку, путает мысли, но в то же время держит в реальности, не позволяет раствориться в сладострастии. Медленно вхожу в Агату, срывая с её губ тихий стон, двигаюсь мучительно медленно, размеренно, желая растянуть это удовольствие, продлить миг, когда мы наслаждаемся лишь друг другом.       Каждый стон, то, как она в беспамятстве шепчет моё имя, прикосновение холодных пальцев к моим плечам — всё это ловлю и запечатываю в памяти, создавая свой личный маяк, который направляет меня, заблудшего странника, на верный путь даже в самые тёмные времена.       Движения становятся резче, дыхание — рваным, веду дорожку поцелуев по её шее, прикусываю мочку уха и вновь целую чувствительные места. Агата кладёт руку мне на спину, давит, давая понять, что стоит ускориться. Подхватываю её темп, шепчу на ушко слова о том, насколько она прекрасна. Время замирает — кажется, мы находимся в потоке немыслимого безумия. Ничего не слышу, кроме опьяняющих стонов любимой женщины и своего тяжёлого дыхания. Харрис сильно сдавливает меня ногами, выгибается в спине; по её телу проходит дрожь, а с губ срывается громкий стон. Пульсация внутри неё, впивающиеся в мои плечи ноготки, шумное дыхание — всё это доводит меня до исступления, и я, закусив губу, с рыком кончаю внутрь девушки.       Харрис любовно смотрит мне в глаза, кладёт руку на щёку и большим пальцем проводит по нижней губе. Молчит. Знаю, что ей сейчас очень хорошо и немного грустно. Грустно от того, что мы не можем продлить это сладкое утро, от того, что ей вновь необходимо принимать «взрослые» решения, когда она мечтает хоть на один день стать юной девушкой. Такой, какой она и была в моих руках.       Безмолвно встаём с кровати и, поглядывая на небесные часы, начинаем собираться на службу. Харрис вновь опечалена, подавлена, в последнее время ей слишком тяжело работать с приказами Ока. Девушка садится у обеденного стола, стоящего посреди её квартиры-студии, водит пальчиками по отполированной поверхности, вырисовывая сердечки и звездочки.       — Знаешь. — Агата откидывается на спинку стула и подтягивает колени к груди. — Порой меня не покидает ощущение того, что еретики захватят город и тогда всему конец. Нам конец, Александр. Большинство из них — пешки: шпана, бандиты заполонившие фавелы; ты думаешь, что если они придут к власти, то мы избежим кровопролития?       — Почему ты задаёшь этот вопрос мне? Будто я встал на сторону оголтелых оборванцев.       — Нет, — безразлично произносит она, положив голову на колени, — я просто ищу хоть каких-то гарантий. Мне хочется жить, любить, быть любимой.       Агата встаёт и подходит к окну, окидывает взглядом город и задерживается на том участке, откуда клубами валит дым от горящих покрышек.       — Знаешь, иногда я мечтаю о том, что каждый житель Родтура получит кров, будет сыт, одет, образован, что мы сумеем создать идеальное общество, что мы сможем отменить деление на касты, но понимаю — всё это невозможно. Я дурочка, да?       — Нет, ты человек с большим сердцем. — Подхожу к девушке и кладу руки на её плечи, желая поддержать. — Но при всём этом — талантливый политик, который понимает, что без деления на касты общество станет безликим. Оно погибнет в утопических идеях своего же создателя.       — Я боюсь идей Ока, — шёпотом произносит она, — боюсь того, что от страха потерять власть над городом Всевидящий становится безумным…       — Тише. — Прикладываю палец к её губам и кидаю взгляд в сторону. — У стен в башне есть уши.       Харрис молча кивает мне в ответ и ускользает из моих объятий. По дороге к душевой она скидывает ночную рубашку с себя и, задорно шлёпнув себя по ягодице, скрывается за дверьми комнаты.       — Сучка, — шиплю я, усмехнувшись этому простому жесту с её стороны.       Подхожу к панорамному окну и смотрю на город. Сердце заходится в болезненном танго, когда я вижу часть города, захваченную мятежниками. Дым высоко поднимается над ключевыми точками, куда могла проникнуть армия Родтура, но сейчас, из-за дыма, это становится особо опасной задачей. Реализаторы уже устали шить дела по запретной статье, в СМИ несколько недель крутятся репортажи о восстании еретиков, распорядители пишут гневные письма в Партию Ока, беспокоясь за свой бизнес. Мир потерян, его больше нет и никогда не будет. Во главе еретиков стоят слишком умные люди, желающие заполучить власть руками озверевшего от бедности, безысходности и потери надежд на светлое будущее народа. И у них это получится, если они продолжат свои агитации в районах, в которых мы ещё удерживаем контроль.       Слышу хлопок межкомнатной двери, оборачиваюсь и улыбаюсь в ответ на широкую улыбку Агаты.       Моя прекрасная, самая чистая и невинная.       — Вечером ты у себя или у меня? — бесцветно произносит девушка.       — Когда уже будет у нас? — использую я запрещённый приём и отвечаю вопросом на вопрос.       Агата берёт в руки телефон, проводит большим пальцем по экрану и замирает. Хмурит брови, поджимает губы. Переживает.       — Что-то случилось? — Подхожу к ней поближе и пытаюсь через плечо заглянуть в экран смартфона.       — Почему ты не сказал мне, что сегодня едешь к мятежникам?       Чувствую в её словах не столько гнев, сколько страх. Страх за меня.       — Я хотел…       — Ты! — Агата вспыхивает, как спичка, и отбрасывает телефон на стол. — Какого хрена ты творишь? Я равная тебе! На каких основаниях от меня вообще скрыли это?! Кто посмел?!       Она делает глубокий вдох и вцепляется руками в спинку стула.       — Какого чёрта, Александр?! Молчи!       Жестом тормозит меня и запускает пятерню в волосы. А я молчу: знаю, что лучше не лезть к ней в такие моменты.       — Ты едешь с армией? — ровным голосом произносит она несколько минут спустя.       — Да.       — Самоуверенный идиот.       Она демонстративно отворачивается от меня и уходит в сторону гардеробной, злостно откидывает полотенце и сверкает голой задницей.       Башня партии Ока кажется бесконечной, но здесь поместилось всё необходимое для жизнеобеспечения, обороны и работы правящей элиты и реализаторов.       Реализаторы — они же исполнительная власть, — в отличие от правящей элиты, живут не в башне партии, а в специально отстроенном для них комплексе, расположенном в одном из самых экологически чистых районов. В этом и есть вся прелесть службы реализатором: ты имеешь право на достойную жизнь, если хорошо работаешь на благо партии.       Правящая элита живёт прямо в башне. Чины помладше — на этажах с тридцать первого по тридцать восьмой, заслуженные чиновники — с сорокового по сорок четвёртый, на сорок шестом и сорок седьмом живут министры, а мы, наместники, занимаем пятидесятый. Как прослойка между этажами, своё место занимают спортивные залы, продуктовые магазины и партийные библиотеки.       Районы рабочего класса отделены от центра города парковой зоной. Их расположение таково, что они видны наместникам с любого угла стеклянного кабинета, расположенного на пятьдесят шестом этаже башни. Это сделано для того, чтобы мы не забывали о том, что любое наше действие, совершённое в обход воли Ока, отражается на простом народе.       Вот только последние два года — с тех пор, как мы с Агатой заняли пост наместников, сменив правителей четвёртого созыва, — каждый закон, на котором настаивает Око, направлен на ужесточение положения народа.              Мы служим не просто народу — наместники служат высшей воле Ока, поэтому бессильны пред его священным ликом.       — Когда выезжаешь? — Агата, уже одетая в серебристые одежды наместника, подходит к кофемашине.       Перевожу взгляд на настенные часы и тяжело вздыхаю, волнение и страх перед неизбежным всё-таки захлестывают меня, напоминая, что я всё же простой смертный.       — Уже.       Подхожу к ней и тянусь, чтобы поцеловать, но Агата отстраняется.       — Ладно. — Поднимаю руки вверх и делаю шаг назад. — Я буду к обеденной молитве.       Молчит. Рассержена. Знаю, что, когда она поднимется в стеклянный кабинет, полетят головы тех, кто скрыл от неё мою «командировку».       Накидываю на себя белый костюм миротворца, кидаю на стол записку о том, что на самом деле я люблю мисс Харрис, и ухожу из её квартиры. Чтобы попасть в оружейную, мне необходимо спуститься на восемь этажей вниз. На меня надевают бронежилет, на голове фиксируют какую-то нелепую каску. Солдаты окружают меня кольцом и, прижав к себе автоматы, сопровождают до самого военного автомобиля. По бокам от меня садятся лучшие бойцы армии, с каменным лицом исполняя свой главный приказ — защищать меня. Чёрный автомобиль движется по центральной улице и сворачивает к районам среднего класса. Цветастые детские площадки, новые модульные школы — наша особая гордость. Мы убили почти месяц на то, чтобы донести до Ока необходимость вложений в детскую инфраструктуру хотя бы в приближенных к центру районах вместо очередной закупки артиллерии.       Мы приближаемся к окраинам — дым от горящих покрышек значительно ухудшает видимость, и водитель снижает скорость движения машины, делая нас уязвимыми для засад. Предводители еретиков знают о нашем визите и обещали коридор безопасности для прибывших на переговоры, но доверять им было бы глупо.       Дым постепенно рассеивается, мы приближаемся к точке, где договорились встретиться с представителями мятежной стороны. Водитель бьет по тормозам, и мы, чудом не влетевшие лбами в передние сидения от сильного толчка, прилипаем к окнам и с ужасом наблюдаем, как на нашу колонну надвигается вооружённый отряд еретиков. Солдаты зажимают меня между собой и дают наказ ни в коем случае не выходить из машины. Мы слышим звук выстрела, и машина тут же проседает под собственным весом.       — Колёса пробили, — напряжённо говорит водитель и, подхватив свой автомат, прижимает его к себе, — господин Нильсен, прошу вас, не покидайте автомобиля.       Мы видим, как из машины, идущей до этого впереди нас, выходят солдаты и открывают огонь по мятежникам.       — Выпустите меня, — чётко произношу я, пытаясь увернуться из крепких «объятий» солдат, — я смогу с ними договориться. Увидев наместника, они не станут стрелять.       — Господин, у нас приказ… — возражает водитель.       — Согласно закону номер четырнадцать слово наместника выше приказа всех министров и военачальников.       — У нас приказ от госпожи Харрис, — говорит солдат позади меня, и я моментально вскипаю.       Ударив по петле блокировки пассажирской двери, я резко дергаю на себя механизм её открывания и выдавливаю вперёд на мгновение растерявшегося солдата. Он падает на землю, и я буквально сбегаю от своей охраны. Выстрелы мгновенно стихают, обе стороны удивлённо смотрят на меня.       Подняв руки над головой, я делаю шаг вперёд и громко произношу:       — Господа, я понимаю ваш гнев, мы въехали на территорию влияния еретиков, но мы договорились о мирных переговорах. Почему нас остановили?       Из толпы оборванцев выходит высокий плечистый парень. Потрепанная серая одежда, съехавшая на одну сторону шапка, рваные перчатки на руках, сжимающих обрез, — так сразу и не скажешь, что это предводитель толпы.       — Слышь, тут тебе нет господ, ты не в своём стеклянном курятнике! — кричит он мне и смеётся, оборачиваясь на глумящуюся толпу. — Не знаем, кто с вами договаривался, нам никто об этом не говорил.       — Может, до вас не успели донести… — пытаюсь я возразить парню, но он мгновенно меняется в лице и направляет обрез на меня.       — Заткнись. — Его голос срывается, я слышу, как солдаты, сопровождавшие нашу колонну, перешептываются между собой. — Здесь я главный. Со мной никто не договаривался!       Подавляю в себе порыв съязвить ему и делаю ещё шаг вперёд.       — Стой, сука! — раздаётся женский голос, а сразу за ним — громкий выстрел.       Плечо пронзает жгучая боль, и меня валят на землю солдаты армии Родтура, прикрывая собой. От сильного удара перед глазами возникает тёмная пелена и уносит меня за собой. Последнее, что я слышу, — крики боли от попавших в тела пуль.