Родтур

Агата

Подписываю распоряжение Ока об обязательной сертификации мыслей работников пыльного производства и тяжело вздыхаю. С каждым днём мне всё тяжелее даётся исполнение своих обязанностей.

Может, Око впервые ошиблось в выборе наместника?

Мне тягостно смотреть на то, как новые уничижительные законы без спроса заходят в быт простых людей. Но ведь это не просто так? Око принимает такие решения ради безопасности и процветания Родтура. Он любит каждое своё дитя, так ведь?

Слишком много мыслей, Агата, ты должна быть беспристрастна.

Приступаю к изучению следующего распоряжения, но меня отвлекает телефонный звонок. Красная линия. Сердце трепыхается, будто птичка в клетке, в то время, как я снимаю трубку. — Госпожа Харрис, вас беспокоит миссис Попович. — Голос министра медицины и здоровья дрожит. — Господин Нильсен поступил в партийный госпиталь… В горле встал комок, ладони вспотели, я чувствую, как земля уходит из-под ног. — В каком он состоянии, миссис Попович? — Стараюсь сохранять самообладание и не выдать хлынувших к глазам слёз. — Он получил ранение в плечо, есть подозрение на сотрясение головного мозга. Я прошу вас немедленно прибыть в партком для дальнейшего разбирательства.

Связь прерывается.

Меня возмущает дерзость министра и одновременно захлестывает страх за раненного Александра. Кажется, будто эти ранения несерьёзны, но так ли это на самом деле?

Я лишний раз тешу себя ложными надеждами.

Дожидаюсь одобрения Ока и выхожу из стеклянного кабинета. Спустившись на этаж, где располагается партийный госпиталь, перехожу на другой его уровень. Двери лифта бесшумно открываются передо мной. Через несколько минут я уже оказываюсь в просторном и сумрачном коридоре, освещённом зелёным светом, который пробивается сквозь темные плафоны, расположенные вдоль стен. Вокруг тишина. Слышны только шаги. Все двери заперты, и тишина кажется мёртвой. Мой взгляд то падает на тёмные стёкла дверей, за которыми угадываются неясные очертания медицинских аппаратов, то скользит по стене — туда, где тоже имеются двери, но завешенные белыми шторами. — Госпожа Агата? — окрикивает меня мужской голос. Поворачиваюсь на звук и вижу советника министра медицины и здоровья Скотта Мерлоу. — Здравствуй, Скотт, — отчеканиваю я и делаю шаг навстречу. — Ты знаешь, куда привезли господина Александра? Почему в медицинском крыле наместников никого нет? — Господин Александр на общем этаже, это была его воля, а как вы знаете, согласно закону номер четырнадцать мы не имеем права ослушаться наместника. Следуйте за мной. Мерлоу разворачивается и идёт вперёд. Мне ничего не остаётся, как последовать за ним. По дороге он вкратце объясняет, что произошло. — Спасибо, Скотт, — сухо благодарю я мужчину, как только мы оказываемся у дверей в палату Нильсена, — ты очень помог. Ответишь на один вопрос? Внимательно смотрю в его глаза, стараясь не упустить ни единого изменения в выражении лица. — Конечно, госпожа Агата, — послушно отвечает он. — Что ты делал в медицинском крыле наместников? Один. Без медиков. Он моментально меняется в лице и начинает чаще дышать. — Я искал вас. Миссис Попович сказала, что вы должны скоро спуститься… — Проход в крыло наместников по протоколу безопасности осуществляется только через главный холл медицинского этажа, где я была всего пятнадцать минут назад. Почему вы не ждали меня там? — подлавливаю я Скотта и оборачиваюсь, услышав как меня позвали. — Потом поговорим, Мерлоу. Мужчина кивает и подходит к дверям. Открыв её, он пропускает меня внутрь. Взмахом руки я направляю его в коридор. В палате прохладно и светло. Александр, верный своей манере, уже во всю шутит с медицинским персоналом и выглядит очень даже здоровым. Удобно усевшись на кушетке, он, размахивая здоровой рукой, рассказывает свою любимую историю из детства. О том, как сбежал из партийной башни и научился у детей из фавел жарить каштаны в консервной банке на костре. — Госпожа Агата! — восклицает одна из медсестёр и присаживается в книксене. Александр жестом просит персонал выйти из палаты и переводит взгляд на меня. Знает, что разговор будет тяжёлым. Оставшись наедине со мной, он позволяет себе опереться спиной на стену и тяжело выдохнуть, не скрывая своей усталости. — Расскажешь мне, как так получилось, что ты, герой, вышел из машины первым? — Стараюсь держать тон голоса ровным, чтобы не выдать своей слабости. — Знаешь, о чём я думал, когда раздался первый выстрел? — Нильсен невесело улыбается. — Что ты меня найдёшь даже на том свете, чтобы сказать, как я был неправ. Мне нечего сказать на это, поэтому, тяжело вздохнув, я разворачиваюсь по направлению к выходу из палаты. — Останься, — тихо просит Александр, — прошу. Замираю на месте и жду от него ещё хоть что-нибудь. — Сейчас не время, но я хочу сказать тебе о том, как сильно люблю тебя. Всё это, вокруг нас, так неважно на самом деле. Знаешь, когда жизнь буквально… — Александр, — вспыхиваю я и быстрым шагом подхожу к мужчине, — что ты несёшь?! Ты добровольно подставился под пули и лишь благодаря удаче не получил серьёзных ранений. Сейчас меня вызывают в партком лишь из-за твоего безрассудства! Ты говоришь мне о любви, а на самом деле идёшь на поводу у своих прихотей. Мне, по правде, наплевать на то, что ты называешь любовью, потому что я не испытываю к тебе ничего, кроме ненависти! И всё это время ты нащупывал слабые места, испытывал мою боль, чтобы понять, как сделать меня ещё слабее! Я выпаливаю всё на одном дыхании и стараюсь найти руками опору, чтобы не упасть. Плечи Александра резко опускаются, он замирает, устремив остекленевший взгляд в видимую только ему одному точку. — Ты не любишь меня? — тихо спрашивает мужчина, сжимая пальцами здоровой руки край простыни. Мне хочется соврать, я желаю сделать ему больно, но не могу, ведь его боль станет и моей тоже. Скольжу взглядом по правильным чертам лица мужчины, по полюбившимся мне мощным плечам, по оголённой груди, на которой я так люблю засыпать. Он — единственный человек, перед которым я могу себе позволить быть собой. — Прости, — тихо выдыхаю я и делаю шаг вперёд, — за то, что не дала тебе точного ответа и… Александр, я люблю тебя. — Ты впервые говоришь мне это, — усмехается он. — Это стоило того, чтобы попасть под пули. Мужчина поворачивает голову в мою сторону и, недобро улыбнувшись, кивает своим мыслям. — Ты моя, не живая — так мертвая. Я люблю тебя и ни за что не отпущу от себя, понимаешь? Обескураженная и оцепеневшая от страха, я киваю в ответ на его слова. — Любой вариант, который будет подразумевать то, что ты можешь уйти от меня, станет для тебя последним. Я убью тебя и похороню в партийной усыпальнице. — Выражение его лица смягчается, и он ласково улыбается мне. — Любимая, ты говорила, что тебя вызывают в партком, — лети, моя птичка, вечером я приду к тебе. Я не боюсь смерти, но слова Александра заставляют меня тяжело выдохнуть, как только я оказываюсь за пределами его палаты. Подозрения о том, что он может быть одержим мною, лишь укреплялись, а зная, что лишь наместник может вершить суд над другим наместником, я прекрасно понимаю, что его угрозы убить меня, если я решусь уйти от него, имеют серьезный вес. В Родтуре жизнь мужчины всегда ценится выше, чем женская, ведь мужчина способен взять оружие в руки и идти воевать, а женщины — нежные существа, созданные для поддержания быта и для того, чтобы растить детей. Логика этого утверждения появилась ровно тогда, когда учёные города создали искусственные утробы и открыли способ оплодотворения без участия живой женской яйцеклетки. Например, я и Александр появились благодаря искусственной утробе из семени Ока и яйцеклетки, которую индивидуально разработали для партии учёные. К чему это я? К тому, что моя жизнь будет серьёзной, но не весомой потерей для общества Родтура. Я люблю Александра, мечтаю о том, чтобы самой подарить ему сына, мне нравится думать о совместном будущем: большом доме, белой собаке и зелёной лужайке, — но этому не быть. Единственный выход — бежать. Но без Александра моё бегство не имеет смысла. Я погибну либо от его рук, либо от своих, не справившись с тоской по любимому человеку. За вереницей собственных мыслей не замечаю, как оказываюсь на этаже парткома. Поправив рукава на серебристых одеждах, я иду к залу заседаний, зная, что все уже собрались там. Открываю дверь и на секунду жмурюсь от яркого света, больно ударившего по глазам. Министры, военачальник и даже заведующий пищеблоком уже собрались за овальным столом и ждут лишь одну меня. — Госпожа Агата, — раздаётся голос коменданта, а следом — шум отодвигающихся стульев, — спасибо, что почтили нас личным присутствием. Чиновники, собравшиеся за столом и вставшие со своих мест, чтобы поприветствовать меня, складывают ладони в молитвенном жесте и произносят молитву.

«Всевидящий, я служу во благо народа Родтура, посвящаю жизнь созданным тобой тварям. Прими наше покаяние и дай благословение. Во имя Ока, да будет так».

Я разрешаю чиновникам занять свои места и присаживаюсь в кресло, стоящее во главе овального стола. — Миссис Попович, откровенно говоря, дерзко вызвала меня на собрание парткома. — Укоризненно смотрю на потупившую взгляд женщину. — Поэтому я очень надеюсь на то, что вы не используете моё время даром. — Госпожа Агата, — робко отзывается миссис Попович, — я прошу прощения за свою дерзость. Надо сказать, мы все так испу… — Я тоже. Не будем говорить о здоровье господина Александра. Зачем меня вызвали в партком? — Мы не хотели вас обидеть… — отзывается заведующий пищеблоком. — Госпожа, — перебивает военачальник, — еретики всего лишь полчаса назад захватили пыльное производство. Секретный цех автоматически был заперт вместе с работниками. Был активирован режим самоуничтожения. Погибло двести человек. Нам необходимо объявить траур по погибшим в результате инцидента. Меня будто окатывает ледяной водой, и я буквально ощущаю то, как земля уходит из-под ног. Пыльное производство — это завод по переработке космической пыли в полупроводники. Наш город — практически единственный на континенте, который занимался столь опасным для здоровья человека и экологии производством. Добрая часть финансирования шла оттуда. Секретный цех пыльного производства — отдел, в котором из космической пыли пытались создать лекарство от всех болезней. Нашим ученым практически удалось это, вот только… Вот только этих разработок больше нет. Мне не плевать на двести оборвавшихся жизней, мне не все равно на то, что сейчас одним лишь своим приказом я заставлю армию отбивать производство до последней капли крови, но потеря секретного цеха стала для меня самым большим ударом за последние несколько месяцев. — Фредерик, — обращаюсь я к военачальнику, — мы должны любой ценой отбить пыльное производство. — Госпожа. — В голосе военачальника слышна тревога. — Для наступления они использовали детей. Около двадцати пяти человек от семи до двенадцати лет, закованные во взрывные пояса. Предводители еретиков пообещали, что, если мы сунемся на производство, они активируют взрывчатку. — Почему вы не сказали об этом сразу? — вновь вскипаю я, но чтобы не показать своих слабостей, старюсь успокоиться как можно скорее. Считаю про себя до десяти и продолжаю: — Значит, мы объявим траур по жертвам секретного цеха и этим детям. — Что? — глухо всхлипывает министр образования. — Вы знаете, что слово наместника — закон. Отбивайте производство любой ценой.

***

Александр встаёт позади меня и обнимает за талию. Он знает о кровавом приказе и полностью поддерживает моё решение. Этот вечер он пообещал посвятить нам. Поглаживая мой живот, он шепчет мне на ухо нежные слова и комплименты. — Агата. — Нильсен нежно прикусывает мочку моего уха. — Я люблю тебя. — И я тебя, — улыбаюсь я в ответ. — Сегодня я виделся с Фредериком, — тихо произносит мужчина, — теперь о каждом твоём шаге мне будут докладывать. Ты не сбежишь Агата. Либо моя, либо ничья.