Спаси меня

В кабинете врача, где воздух был пропитан стерильностью и тихим биением жизни, что угасала, Лукас услышал слова, ставшие зловещим предзнаменованием его грядущего конца. "У вас ханахаки", – произнес доктор, и эта фраза, подобно острой игле, пронзила нежную ткань его шестнадцатилетней жизни, перевернув ее с ног на голову. "Вам необходимо признаться человеку, в которого вы влюблены, как можно скорее", – продолжал врач, его голос был спокоен, но слова несли тяжесть приговора. – "Если он ответит взаимностью, болезнь отступит. Но если отвергнет…" "Я умру быстрее", – закончил Лукас, его голос был едва слышен, словно вырванный из его груди вместе с невидимыми лепестками. "Да", – подтвердил доктор. "Сколько мне осталось?" – вопрос сорвался с губ Лукаса, словно последняя мольба. "На данный момент нет никаких осложнений. Могу предположить, что около полугода. Но все может ухудшиться в любой момент, поэтому вам стоит быть аккуратнее", – ответил врач. "Я понял. Спасибо", – прошептал Лукас, не понимая, за что он благодарит. Ведь этот человек только что сообщил ему, что он не доживет до семнадцати. Да, доктор говорил об этом косвенно, но Лукас уже ощущал грядущий конец. Он знал, что никогда не добьется взаимности от того, в кого влюблен. Иджекиил. Человек, чье сердце принадлежало Атанасии, лучшей подруге Лукаса. Все считали, что Лукас тоже влюблен в Атанасию, включая самого Иджекиила, что и породило его ненависть к Лукасу. Но это было не так. Как теперь сказать родителям, что их единственный сын покинет этот мир через полгода из-за неразделенной любви к тому, кто его презирает? Как объяснить, что каждый взгляд на объект обожания причиняет ему невыносимую боль, будто сердце разрывается на части? Безответная любовь – это тихий шепот в сердце, который застревает в горле, словно нежданный гость, пришедший без приглашения. Весь мир вокруг окрашен в пастельные тона, и каждое мгновение кажется сладким, но обманчивым. Взгляд, устремленный на объект обожания, сжигает изнутри, и сердце стонет от невысказанных слов. Каждое случайное прикосновение или мимолетная улыбка – как капли дождя на сухой земле, которые не могут насытить жажду. Хочется протянуть руку, коснуться, обнять, но страх и стыд сковывают, оставляя чувства в клетке. Тени одиночества накрывают, когда понимаешь, что твоя нежность, как звезда, горит вдалеке. Итогом становится горькое созерцание любви, никогда не признаваемой, увлекательной, но невидимой. Это – постоянная игра ожидания, в которой надежда утопает в безбрежном океане сомнений. Жизнь продолжает идти, но осталась та самая тишина, в которой обречены звучать невысказанные мечты. Лукас понимал, что родители будут разбиты, когда узнают, но у него не было выбора. За ужином он старательно делал вид, что все в порядке, хоть и понимал, что долго эта игра не продлится. "Милый, ты ходил сегодня к врачу? Твое состояние в последние дни беспокоит меня", – спросила мать парня. "Да, мама, я ведь обещал тебе". "Надеюсь, ничего серьезного?", – подключился к разговору отец. Лукас застыл, размышляя: солгать ему сейчас или сказать правду? Он понимал, что скрывать бессмысленно, правда все равно вскроется, но и тащить за собой родителей на дно этого мутного, утягивающего в самую тьму озера он не хотел. "Вы все равно узнаете правду. У меня ханахаки", – на одном дыхании выговорил парень. – "Врачи сказали, что осталось около полугода, если не будет никаких осложнений". "Пол года, если ты не признаешься человеку", – возразил отец. "Мне нет смысла признаваться. Я прекрасно осведомлен о чувствах этого человека и знаю, что взаимностью он не ответит", – сказал Лукас, после чего услышал плач матери. Юноша не мог слушать этот звук, особенно зная, что является его причиной. В ту ночь в доме стояла гробовая тишина, и лишь тихие всхлипы, доносящиеся из комнаты родителей, прерывали ее. Глава 2: Невидимые Цветы и Смертельный Танец Это могла бы быть новая история Ромео и Джульетты, только вот Ромео ненавидит свою Джульетту, а та погибнет, так и не признавшись своему Ромео. Так думал Лукас. По правде говоря, он смирился со своей ранней кончиной сразу же, как узнал о ней. Он не собирался признаваться Иджекиилу и рассказывать о болезни кому-то еще. Он решил прожить эти полгода так же, как и предыдущие шестнадцать лет – обычной жизнью, а потом уйти из этого мира навсегда. Вот только была одна "небольшая" проблема, которая заключалась в том, что тот, из-за кого Лукас медленно умирал, был влюблен в подругу Лукаса. А это значит, что план Лукаса "держаться подальше от Иджекиила, чтобы болезнь не прогрессировала" провалился, даже не успев начаться. Каждый раз, когда Лукас видел Иджекиила, его сердце начинало сжиматься, а в груди поднимались болезненные цветы. Он пытался скрыть это, кашляя в кулак, отводя взгляд, но все эти попытки были тщетны. Иджекиил, как назло, всегда оказывался рядом, его взгляд, полный холодной ненависти, казалось, проникал сквозь все маски, которыми Лукас пытался себя укрыть. "Ты кашляешь", – однажды заметил Иджекиил, его голос звучал безразлично, но в нем проскользнула тень подозрения. – "Заболел?" "Нет, все в порядке", – ответил Лукас, стараясь говорить как можно более естественно. "Ты в порядке?" – Иджекиил подошел ближе, его глаза внимательно изучали Лукаса. – "Ты ведь влюблен в Атанасию, верно?" Лукас замер. Почему он спрашивает? Неужели Иджекиил почувствовал что-то? Нет, это было бы слишком нелепо. "Да", – ответил Лукас, чувствуя, как по его телу разливается жар. – "Конечно". "Значит, ты не будешь мне мешать", – сказал Иджекиил, и в его голосе прозвучало облегчение. – "Потому что я люблю Атанасию". Эти слова, произнесенные Иджекиилом, были как удар мечом. Лукас почувствовал, как его легкие сжимаются, как по горлу поднимаются острые лепестки. Он лишь кивнул, не в силах произнести ни слова. "Хорошо", – Иджекиил повернулся и ушел, оставив Лукаса одного со своим невысказанным признанием и цветами, которые медленно заполняли его грудь. Лукас знал, что дни его сочтены. Он не мог признаться Иджекиилу, потому что знал, что тот отвергнет его. И даже если бы он признался, это ничего бы не изменило. Ведь Иджекиил любил Атанасию. Он решил провести оставшееся время, стараясь не думать о болезни, о неразделенной любви, о своем скором конце. Он хотел прожить эти месяцы так, как жил бы любой другой шестнадцатилетний парень. Но это было невозможно. Каждое его движение, каждый его вздох были пропитаны болью, вызванной болезнью, вызванной любовью. Он видел, как Иджекиил и Атанасия проводят время вместе, как они смеются, как они смотрят друг на друга. И каждый раз сердце Лукаса сжималось от боли, а в горле появлялись новые цветы. Он был обречен. Обречен умирать в одиночестве, с любовью, которая так и осталась невысказанной. Он хотел бы сказать Иджекиилу, как сильно он его любит, как он готов отдать все, лишь бы быть рядом с ним. Но он знал, что не может. Страх, стыд, боль – все это сковывало его, оставляя его чувства в клетке. Тени одиночества накрывали его, когда он понимал, что его нежность, как звезда, горит вдалеке. Итогом становилось горькое созерцание любви, никогда не признаваемой, увлекательной, но невидимой. Это – постоянная игра ожидания, в которой надежда утопала в безбрежном океане сомнений. Жизнь продолжала идти, но осталась та самая тишина, в которой обречены звучать невысказанные мечты. Лукас знал, что он обречен. И он примирился с этим. Но внутри него все еще горел огонек надежды. Надежды на то, что, возможно, однажды, кто-то поймет его. Кто-то услышит его тихий шепот, застрявший в горле. Кто-то увидит цветы, которые расцветали в его груди, неся в себе не только боль, но и безграничную любовь. "Мам, что-то случилось", – прозвучал хриплый голос Лукаса, когда Иджекиил постучал к нему в комнату. Дверь приоткрылась, и перед ним предстал Лукас, чье лицо было бледно, а глаза казались бездонными омутами. "Иджекиил?!" – в голосе Лукаса звучало неподдельное удивление, смешанное с тревогой. очередной приступ кашля сотряс его тело. – "Что ты здесь делаешь?" "Здравствуй, Лукас", – начал Иджекиил, пытаясь скрыть собственное волнение. – "Твоя мама сказала, что ты не понимаешь какую-то тему по истории, и попросила меня помочь. Могу ли я пройти?" "Заходи", – Лукас произнес это с неким недоумением, все еще не до конца понимая, что происходит. Он отступил, давая Иджекиилу пройти, чувствуя, как знакомое предчувствие подступает к горлу, предвещая очередной приступ. "Ты не должен мне помогать, если не хочешь. Я ведь знаю, что ты меня недолюбливаешь из-за Ати", – проговорил Лукас, стараясь держаться на расстоянии, словно боялся, что сама близость Иджекиила может спровоцировать недуг. "Сейчас я здесь для того, чтобы помочь тебе с учебой, так что можешь успокоиться", – ответил Иджекиил с присущей ему невозмутимостью, но в его желтых глазах мелькнула искорка чего-то нового, чего-то, что Лукас не мог уловить. "Так с чем тебе…", – начал Иджекиил, но был прерван сильным, надрывным кашлем Лукаса. "Лукас, что такое?", – взволнованно спросил Иджекиил, мгновенно оказываясь рядом с темноволосым. Его руки непроизвольно потянулись к Лукасу, но остановились в сантиметре от его лица, словно боясь потревожить. "Подожди, я сниму тебе маску, так будет полегче", – Иджекиил попытался помочь Лукасу, который хотел его остановить, но новый приступ кашля не дал ему этого сделать. "Это… Это… Цветы", – выдохнул Лукас, его взгляд был прикован к маске, украшенной кроваво-красными лепестками, которые, казалось, пульсировали в такт его бешено бьющемуся сердцу. "Так значит, это не обычная простуда, а ханахаки? Атанасия знает?", – шок в голосе Иджекиила был неподделен. "Нет, и ей не нужно знать", – тихий и хриплый голос Лукаса прозвучал в полной тишине комнаты. "Но она же твоя подруга?! Она должна знать!", – сорвавшись на крик, воскликнул Иджекиил. "Ох, ты наконец понял, что она моя подруга, и я не влюблён в нее", – с легкой, но болезненной усмешкой произнес Лукас. Затем его голос стал серьезнее: – "Она будет переживать. Пусть лучше думает, что у меня простуда, пока я…" "Пока ты не умрешь", – закончил за него Иджекиил, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на боль. – "Но почему ты просто не можешь признаться этому человеку, чтобы болезнь прошла?" "Потому что я знаю, что это невзаимно", – ответил Лукас так, будто это было самым очевидным на свете. "Но откуда ты знаешь это наверняка, если не спрашивал у человека лично?!", – с возмущением спросил Иджекиил, его желтые глаза сверкали гневом и недоумением. "Ты за пару минут возмущался больше, чем за все то время, что я тебя знаю", – смеясь, сказал Лукас, пытаясь разрядить обстановку, но в его смехе звучала горечь. "Это не смешно. Я вообще-то серьезно говорю. Тебе нужно признаться человеку. Ты ведь не знаешь его настоящее отношение к тебе. Вдруг он сможет спасти тебя?" "Хорошо, тогда, Иджекиил, спасешь меня?", – спросил Лукас, пристально глядя на парня. "Что? То есть, это я тот в…", – начал было Иджекиил, но Лукас не дал ему договорить. "Да", – произнес Лукас, и в этот момент он решился. – "А теперь либо спаси меня, либо добей", – тихо проговорил он и, преодолев страх, прикоснулся губами к губам Иджекиила. Он был готов к тому, что его оттолкнут, что его признание вызовет лишь новую волну ненависти. Но какого же было его удивление, когда Иджекиил, после секундного замешательства, начал отвечать на поцелуй. Оторвавшись друг от друга, Лукас посмотрел в те самые желтые глаза, благодаря которым он начал жить. Желтый цвет больше не был кровавым, он снова стал светлым и чистым, отражая изумление и нечто большее, что зажглось в их глубине. "Так значит, ты…", – начал Лукас, но его снова прервали. "Я выбрал спасти тебя", – ответил Иджекиил, и в его голосе звучала решимость. Он снова притянул Лукаса к себе, и этот поцелуй был уже другим – полным нежности, обещаний и надежды. В этот момент Лукас понял, что цветы в его груди начинают увядать, уступая место новому, неведомому чувству – взаимной любви, которая могла исцелить даже самые страшные раны.