Вкус музыки и смерти. Тьма виолончели

Величественная и прекрасная Флоренция хороша, пожалуй, в любое время года и в любом месяце, кроме февраля. Над куполом собора Санта-Мария-дель-Фьоре зависает тяжелое свинцовое небо, а река Арно окрашивается в совсем уж землистый оттенок и несет холодные волны к Лигарийскому морю совершенно равнодушно и без присущей ей красоты. Даже дома приобретают тоскливый оттенок, как и яркие в любое другое время карнавальные маски, смотрящие на прохожих из палаток уличных продавцов. Конечно, туристов от этого в городе не становится меньше, но кажется, что даже градус восхищения великой столицей Тосканы неумолимо снижается в их глазах. Пройдет всего пара недель и жаркий климат возьмет верх и принесет на эти земли солнце, но в этот день, 18 февраля, когда маленький автобус оркестра Nos musica пробирался к гостинице, с неба непрерывно лил дождь, закрывая окна стеной уныния. — Кто вообще поставил нам в график Флоренцию именно в феврале? — ворчал Денни, обнимая футляр с кларнетом. Он привалился виском к окну и силился рассмотреть хоть что-нибудь всю дорогу от аэропорта. — Приедешь сюда в законный отпуск, как турист, чтобы вылечить чувство прекрасного, — Джон с самого утра был не в духе, чего с ним давно не случалось, и спор с Денни, который, кажется, решил побить все свои собственные рекорды по доставучести, продолжался часов пять, изрядно надоев не только остальным, но и самим спорщикам. — Слава богу, я уже вижу наш отель! — Я боялся, что мы утонем по пути, — Шерлок лениво зевнул, даже не подумав скрыть это. — Отвратительная погода. — Хорошо, что есть целых два дня отоспаться перед последним концертом, — даже дружелюбный и оптимистичный Мэтт чувствовал нависшую над городом пропасть сонливости. — Не расслабляйтесь, — Джон нахмурился. — Гастроли закончатся только в Париже. — Целый концерт и участие в благотворительном мероприятии — вещи разного порядка, — Денни сильнее нахохлился, всем своим видом показывая, что освобождать насиженное теплое местечко и вылезать под ледяной ливень ему категорически не хочется. — Впрочем, я тоже призываю всех выспаться, — Джон потер лицо ладонями, — в первую очередь себя и мистера Литовски, как самых метеозависимых. Хотя и остальных это тоже касается. Предыдущий концерт в Милане мы отыграли не лучшим образом. — Signori, «Плаза Лучесси», — обернулся к музыкантам водитель. — Scusi, ближе не подъехать. Джон глубоко вздохнул. Отсюда до входа оставалось не меньше двадцати метров сквозь стену дождя, а ведь у них с собой были еще и инструменты. Едва он собирался открыть рот, чтобы вспомнить весь накопленный за время гастролей список итальянских ругательств, как его руку мягко сжал сидящий рядом Шерлок. — Брось, — Холмс улыбнулся уголком губ, а затем наклонился к самому уху и прошептал. — Мы почти добрались до теплой ванны. Несколько метров под дождем ничего не значат. Джон сделал над собой усилие, чтобы не покраснеть. Они уже давно были вместе, но он все еще удивлялся тому, как Шерлоку удается смутить его в одно мгновение. — Ладно, берите инструменты, — Джон первым из всех поднялся в салоне, — signore, — он наклонился к водительскому креслу, — помогите нам с вещами, bene? — Si', signore, — молодой итальянец проворно открыл дверь и выскочил на улицу. — Идите сразу в отель, я останусь, чтобы проследить за вещами, — Джон поднял воротник куртки. — Мэтт, возьмешь мою скрипку? — Шерлок повернулся к сидящему в конце салона гитаристу. — Брось, Шерлок, — Джон улыбнулся. — Лучше поторопи там носильщика, пока я совсем не промок. — Ладно, — Холмс нахмурился, но не стал спорить. Уотсон открыл дверь автобуса, вышел первым и сразу почувствовал на лице холодные капли. Затем отошел, чтобы остальные могли выбраться из автомобиля, и направился к задним дверям, где водитель уже выгружал чемоданы. — Все целы? — спросил Джон, не сумев сдержаться. Он еще помнил, как все сумки и чемоданы этот мужчина буквально вталкивал в небольшое пространство грузового отсека своего автобуса. — Si', signore, — тот только усмехнулся, — Facchino, — он качнул головой, разбрызгивая капли дождя с темных волос. Уотсон обернулся и увидел носильщика с тележкой, который уверенно и быстро приближался к ним. — Buongiorno, — поздоровался молодой работник отеля, сходу подхватывая чемоданы и складывая их. — Внутри теплее, я все привезу, — он улыбнулся и проворно продолжил свое дело. Оказаться в просторном и наверняка сухом холле отеля «Плаза Лучесси» Джону хотелось больше всего, но он стойко остался до конца и отправился ко входу только вместе с носильщиком. Почти все гастроли подобными делами занимался лично Крис Митчелл, но последние две недели, после того как Крис умчался в Лондон к только что родившемуся сыну, все обязанности легли на плечи Уотсона. И все две недели он размышлял над тем, что им нужен помощник. — Мда, — Шерлок ждал Джона у самого входа, его волосы слегка намокли, но в целом он выглядел пристойно, в отличие от Уотсона, с одежды которого на безупречно отполированные деревянные полы стекала вода. — Теплая ванная приобретает совсем не романтический смысл, — он потянул Джона за рукав. — Забираем вещи, я уже получил ключ от номера. — Надо проследить, чтобы остальные устроились, — Джон попытался прорваться к столу ресепшена, где как раз документы подписывал Бен, пока Шерлок забирал свой чемодан, сумку, и впихивал в его руки ручку от его собственного. — Нам нужен помощник, — Шерлок настойчиво потянул его к лифту. — Если Крис каждый раз будет бросать нас, то ты совсем себя изведешь. Все там нормально, — бросил он, чувствуя попытки Джона прекратить свое похищение. — Ты и сам знаешь, что у Криса родился сын, это важное событие! — Да-да, — Шерлок нажал на кнопку вызова, — у него сын, а у меня целый Джон, от которого скоро останется одна тень, возможно, подхватившая простуду. — Ты знаешь, что бесподобно выглядишь, когда ворчишь и заботишься одновременно? — Уотсон улыбнулся и бросил сопротивляться, послушно заходя в лифт. — Я всегда бесподобно выгляжу, — Холмс усмехнулся и, дождавшись еще нескольких желающих подняться, нажал кнопку нужного этажа. Роскошное здание постройки XIX века непременно взбудоражило бы Джона на исследование всех его красот и великолепных видов в любой другой день, кроме этого. Он восхищался белоснежными колоннами в холле, коридорами и резными дверьми отстраненно, потому что вода с его воротника уже протекла на спину и теперь неприятно холодила тело. Поэтому, едва Шерлок открыл дверь и буквально впихнул Уотсона в номер, Джон первым же делом скинул промокшую куртку и принялся избавляться от мокрого пуловера. — Я и сам думал о помощнике, — заявил Джон из недр свитера, в котором почти запутался. — Нужно было нанять кого-то из местных сразу после отъезда Криса, — Шерлок сжалился над ним и потянул влажную ткань, освобождая светловолосую голову Уотсона из плена. — Ты знаешь, что мне не нравятся случайные люди, как и тебе, кстати. — Здесь даже я не стал бы возражать, — Холмс придвинул чемоданы друг к другу, чтобы они не мешали проходу, снял пальто и отправился искать ванную комнату. — Ты похудел и устал за эти две недели больше, чем за все гастроли. — Скоро все закончится, а в Лондоне я непременно найму кого-нибудь в помощь. Дела идут хорошо, так что мы можем позволить себе еще одного человека. — Горячую или теплую? — Шерлок неожиданно обнял Джона со спины и притянул к себе, заставляя облокотиться. — Теплую, — Уотсон улыбнулся. — Тогда иди, закажу обед и присоединюсь к тебе. И сегодня больше никаких дел. — Звучит как ультиматум, — Джон шутливо пихнул локтем Шерлока. — Так и есть. — Диктатор. — Почти, — Холмс подтолкнул друга к двери в ванную, а сам набрал номер консьерж-службы. Джон не слышал, что именно Шерлок заказывает на обед, но волновало его это мало. За последние девять месяцев, которые они провели бок о бок каждый день, они узнали друг о друге практически все, а понимали друг друга даже не с полуслова, а с искры промелькнувшей мысли. Сбросив остатки одежды, Джон с наслаждением опустился в теплую воду, пока едва покрывающую ноги, но тут же почувствовал, как нервозность отступает. Пару минут он сидел, прислонившись к бортику и прикрыв глаза, пока дверь не открылась и мягкие ладони не сдвинули его. Шерлок с присущим ему изяществом ловко уселся сзади, переплетая ноги и позволяя Джону откинуться ему на грудь. — Так намного лучше, — промурлыкал Уотсон, чувствуя поглаживающие движения на своих руках. — Осталось всего несколько дней, — Шерлок вздохнул. — Я ужасно соскучился по Лондону. Кстати, Денни прав впервые в жизни — Флоренция в феврале — ужасное решение. — Боже, не думал, что настанет тот день, когда ты согласишься с Денни! — Джон рассмеялся. — Не говори ему, — Холмс не сдержал смешка. — Вот уж ни за что, с него станется отметить этот день в календаре и каждый год радовать нас напоминанием. — Не представляю, как только Мэтт живет с этим доставучим ураганом. — Любовь зла, — Джон деланно тяжело вздохнул. — Не порти момент, — Холмс легонько ущипнул его в отместку. — Этот сумасшедший день уже ничто не испортит, — Джон только поерзал, устраиваясь удобнее. Шерлок ничего не ответил, он прикрыл глаза, думая о том, что не был бы таким категоричным. Обычно он не отличался суеверностью, но дату суда над Джеймсом Мориарти ждал слишком нервно. Осталось два дня. В день их последнего гастрольного концерта. Чертова символичность. Будто Мориарти лично выбирал этот день, чтобы свести их с ума даже из-за решетки. Вопреки их собственным заверениям, что после ареста Джеймс уже не встанет между ними, Шерлок не мог не чувствовать, как они оба реагируют на все, что касается Джима Мориарти. Каждая новость, начиная от назначения даты слушания и заканчивая отвергнутыми судом уликами, все еще волновала их и заставляла нервно озираться в прошлое. Конечно, Шерлок знал, что Джон полностью отпустил Джима из своей жизни, но в тот день, когда Уотсон давал показания по видеосвязи из Рима, понял еще и то, что Мориарти из их жизни не исчез. Как бы они ни старались, даже после поимки он все еще мрачной тенью расхаживал по их жизням и заставлял вспоминать ужасающие моменты, приходящие в кошмарах. — Волнуешься насчет концерта? — мягко спросил Шерлок, когда Джон совсем расслабился, но тут же почувствовал, как тот снова напрягся. — Не знаю, — спустя несколько долгих мгновений молчания ответил Уотсон. — Не уверен, что дело только в концерте, хотя и о нем я волнуюсь, потому что мне не понравилось, как мы отыграли в Милане. Все слишком устали и хотят домой. Это чувствовалось. Шерлок не ответил, давая Джону возможность продолжить. — Я боюсь того, что сам испорчу все в субботу, — наконец продолжил Уотсон, — потому что буду нервничать из-за финального слушания. Еще и концерт стоит днем, а не вечером! — Его не оправдают, — Шерлок сжал ладони Джона своими. — Майкрофт никогда этого не допустит. — Я очень на это надеюсь, — Уотсон вздохнул. — Не хочу об этом думать. И говорить. — Ладно, — Холмс чуть замешкался с ответом. — Прости, — Джон потерся затылком о плечо Шерлока. — Это не потому, что мне его жаль или еще что-то в этом духе, просто мне бесконечно страшно, что может случиться, если Джим выйдет на свободу. Я понимаю, что страх иррациональный, но ничего не могу поделать. Боюсь, что снова буду думать только о том, чтобы он не сделал тебе ничего дурного. — Я знаю, — Шерлок коснулся губами золотистого виска Джона. — Поверь мне, я знаю. Просто каждый раз говорю об этом, потому что боюсь, что это встанет между нами. — Никогда. Поверь и ты мне. — Я только тебе и верю, Джон. Еще минуту они просто лежали, пока Шерлок не заставил Уотсона подняться. — Скоро подадут наш обед, — сказал он, обдаваясь горячими струями душа. — Я встречу, заканчивай. Холмс быстро выбрался из ванны, обернул полотенце вокруг талии и вышел. Джон остался стоять один, глядя, как стекает вода, по которой каплями разбивались падающие струи. Время — самая непостоянная величина в мире. Иногда она помогает забыть, иногда мучит воспоминаниями, а иногда и вовсе застывает в невыносимости момента. Сердце — вторая непостоянная величина, которая в симбиозе со временем излечивает и ранит в зависимости от настроения. Сегодня обе величины сошлись в кривых и неизвестных на отметке «окончательно замучить Джона Уотсона». Впрочем, он почти привык к бесконечной нервозности, которая началась в январе прошлого года с приходом одного невыносимого и прекрасного гения. И хотя мир вокруг них изменился, и сердце его переменилось, открывая для себя новые стороны любви и преданности, время неумолимо тянуло обратно, как утягивает неудачливого пловца быстрое течение. Джон услышал, как открывается дверь и звенит столик с посудой, завозимый в комнату. Он с усилием вырвался из собственных мыслей, коря себя за излишнюю мнительность. В самом деле, все кончено, никто не позволит Джиму снова избежать правосудия. Это просто нелепо. Джон позволил себе остановиться и посмотреть в собственное отражение. Он и вправду устал и выглядел постаревшим. «Все будет хорошо», — не слишком уверенно протянул про себя Уотсон. — «Все должно быть хорошо», — он тряхнул головой, и гладь зеркала тут же подернулась мелкими брызгами влаги с его волос. «Думаешь?» — внутренний предатель был скептичен и мрачен. — «Не уверен». Дверь приоткрылась, и Шерлок шагнул в ванную комнату, оглядывая Джона с ног до головы. — Обед привезли, — негромко сказал Холмс. — Как раз собрался выходить, — Джон накинул на себя халат, тут же понимая, что успел остыть и снова продрогнуть, пока стоял перед зеркалом. Он постарался легко улыбнуться, надеясь, что ему еще удаются такие улыбки. — Не нужно, — Шерлок подошел и обнял его, прижимая к себе, позволяя просто понежиться минуту в его тепле, отпуская все заботы, о которых только в этих объятиях Джон и забывал полностью. — Не нужно прятать от меня, что тебе плохо. Я никогда не упрекну тебя в этом. Я хочу помочь, — его голос, такой твердый и одновременно полный заботы, не мог не тронуть Уотсона. — Я мучаю сам себя, и тебя замучал, — Джон вздохнул и спрятал лицо в изгибе шеи любовника. — Я знаю, что не должно быть так, но… — Джон, никто не знает, как должно быть, — Шерлок мягко гладил его спину. — Это все ерунда, пока ты любишь меня и хочешь, чтобы я был с тобой, мне неважно все остальное. Ты устал, находишься в постоянном стрессе, тебе нужно больше отдыхать, лучше есть и, возможно, сходить к специалисту, если ты сам этого захочешь, конечно. — Я думал об этом, — Джон снова тяжело вздохнул и немного отстранился. — Думаешь, что мне стоит? — Небольшая коррекция собственного восприятия и возможность снизить напряжение еще никому не мешали, — Шерлок усмехнулся. — Обед остынет, — напомнил он и потянул Джона в комнату. Пусть днем Флоренция и не была настолько красивой, насколько она может быть, но опустившаяся на город ночь расставила свои акценты. Дождь закончился, и теперь только легкая влажная взвесь в воздухе и лужи напоминали о том, что здесь творилось несколько часов назад. Тьма скрыла недостатки, а свет, умело расположенный на изгибах зданий, подчеркнул всю их красоту, открывая взгляду величественность этого места. Из окна номера Джона и Шерлока открывался вид на реку и улочки, которые казались ее светящимся продолжением. Джон вдруг залюбовался открывшимся перед ним видом и даже подумал, что можно было бы выйти на улицу, пройтись немного, вдыхая прохладный воздух, прогуляться по площади и посмотреть, как огромный собор нависает над городом, упираясь куполом практически в небеса. И все же, даже в такой умиротворяющей картине, он продолжал чувствовать тревожность, казалось, что в сверкающей красоте слышится далекий звук мерно тикающих часов и ударов бешено бьющегося сердца. Он почти расслышал звуки фортепианных клавиш в этом странном ритме мигающих огней, когда его снова обхватили мягкие, тонкие руки Шерлока. — Знаю, что там очень красиво, но тебе лучше поспать, — он всегда смущался, когда говорил что-то, что противоречило настроению Джона. Уотсон понимал почему и неизменно улыбался. — Ты прав, — он легонько вздохнул, — не то чтобы я в самом деле собирался, — он обернулся и посмотрел Шерлоку в глаза. В полутьме они всегда вызывающе сверкали, заставляя его каждый раз вспоминать о море, которого отсюда не было видно, до которого от Флоренции было больше пятидесяти пяти миль. — Вот как? — Шерлок наклонился и слегка прикусил мочку его уха. — Хочешь сказать, что я ошибся? — Самую малость, — Джон откинул голову, доверчиво подставляясь под новые ласки. — Уже лучше, — Шерлок прошелся по шее Уотсона легкими поцелуями, прижимая того еще ближе, почти прорастая своими ребрами в его, так чтобы дыхание зашлось на мгновение. — Пойдем в постель, — почти промурлыкал он слегка хриплым от возбуждения голосом, тем самым, от которого у Джона каждый раз поднимались волоски на шее, посылая рой мурашек вниз по спине до самой поясницы и низа живота, где уже проносился всполохами огненный шквал желания. Джон не ответил, только облизнул сухие губы и первым сделал шаг, заставляя Шерлока отступить к лестнице на второй этаж, где находилась их спальня и откуда в высокие окна все также было видно сверкающее полотно городского пейзажа. Они уже не были нетерпеливыми, не были пресыщенными ласками, они оба были только бесконечно нежны друг к другу. Каждый раз растворяясь в своей любви и в ответной. Время все еще останавливалось в каждом прикосновении, поцелуи пьянили лучше итальянского вина, и солнце, которого так не хватало, они находили в объятиях. В миг, когда по телу проходила волна удовольствия, она все еще затмевала собой все, заставляя задыхаться и сжимать переплетенные пальцы в судорожном желании удержаться на краю пропасти. А после того, как наслаждение отпускало тело, оставалось еще столько бесконечной чувственности прикосновений и мягкого шепота в полутьме, что мир снова отступал и давал им передышку. Они ее заслужили, видит бог. И пусть реальность пока еще оставалась к ним жестока, но в моменты, когда Джон засыпал в руках Шерлока, прижимаясь к нему обнаженным телом, он действительно знал, что все правильно, что все хорошо. Пусть иногда он снова терял нить своего пути, убегал в мыслях то в прошлое, то в страшащее его будущее, но в константе мгновения он знал верный ответ на все свои переживания. Это была величайшая магия в мире. И даже музыка не могла сравниться с тем, как они любили друг друга. Джон мог бы жить без музыки, но Джон не мог бы жить без Шерлока. И Шерлок бы не смог без него. Они оба это знали.

***

Суббота наступила неожиданно быстро. Как любая непостоянная величина, время имело обыкновение замирать и нестись вперед с бешеной скоростью. Утро 20 февраля наступило внезапно, закружило водоворотом сборов, проверок и вереницей мелких нерешенных проблем, так что Шерлоку даже пришлось почти силком заставить Джона остановиться, усадить завтракать и пресечь любые попытки отвлечь его от этого важного занятия. Денни ворчал на «излишне рьяного телохранителя», Бен с неприсущей ему жесткостью вдруг решил несколько возникших неурядиц, поэтому к моменту, когда оркестру подали автобус, все было почти нормально, за исключением того, что у Джона от нервного напряжения дрожали руки. Мыслями он был не во Флоренции, а в Лондоне, в зале суда Олд-Бейли, где с минуты на минуту должно было начаться последнее слушание по делу Джеймса Мориарти, на котором его признают виновным во всех его преступлениях. Так, по крайней мере, хотелось думать. — Зачем нам вообще автобус, если театр практически за поворотом? — спросил Денни, посмеиваясь. — Потому что так положено, — нервно ответил Джон. — Никому не захочется, чтобы перед концертом у кого-то из вас просто украли инструменты. — О, да, — Денни рассмеялся, — за те пять минут, что мы будем идти пешком, конечно, все воры Флоренции соберутся вокруг, чтобы ограбить нас. — Денни, — Мэтт дотронулся до его руки, — ну какая разница? Мы вчера прекрасно погуляли по городу. — Просто это… — кларнетист нахохлился, смущаясь от того, что не может спорить, и от того, что Мэтт так спокойно рассказывает в присутствии всех о них. Денни, который почти не испытывал чувства стыда, ужасно смущался, когда дело касалось его отношений с Мэттом. — Правильно, — закончил за него гитарист и чмокнул в макушку под умильное сопение. — Благослови тебя бог, Мэтт, — тихо выдохнул Шерлок, но его все равно услышали все. Театр Верди — самый большой в Тоскане театр в итальянском стиле, впечатляющий не только великолепной историей, но и невероятной красотой и размерами богатого зала и чистейшей акустикой, располагался меньше чем в километре от их отеля. Его каменные своды и колонны раскинулись в историческом районе города, попадая в который остро чувствуешь связь с историей. И пусть внешний фасад, красивый, но строгий, не потрясал воображение, то зал внутри делал это с лихвой. Высокая сцена, от которой полукругом разбегались ложи, и пять ярусов балконов опоясывали зал золотым сиянием, а внизу красными стульями вырастал лес партера, пока еще пустой, но, как надеялся Джон, он заполнится и будет шуметь, даря им овации благодарной публики этим февральским днем. Конечно, Уотсон больше всего любил вечерние выступления, но в этот раз им не настолько повезло. Впрочем, Крис был уверен, что Флоренция непременно откликнется на их приезд. В этом месте культура и искусство не просто существовали в свободном пространстве, а впитывались вместе с воздухом как жителями, так и туристами. — Тебе повезло, — Шерлок как обычно подкрался к нему почти незаметно. — Здесь потрясающий рояль Steinway. Ему, наверное, столько же лет, сколько самому залу. Звук будет идеальный, — он поднял одну ладонь Джона и прикоснулся к ней губами. — Если руки перестанут дрожать, — угрюмо заметил Уотсон. — Там… — Пока ничего, — тихо ответил Шерлок. — Может быть, успокоительное? — Что? Нет! — Джон резко замотал головой. — Только не перед концертом. — Я мог бы помочь и иначе, — еще тише заметил Холмс, выгибая дугой свою и без того высокую бровь. — Я учту это, — Джон чуть слышно рассмеялся и подступил ближе, — но я буду в порядке, правда. Теперь точно, — он многозначительно посмотрел на Шерлока. — Пойду к ребятам. — Сходи, они обычно благотворно на тебя влияют, — Шерлок улыбнулся. — А ты? — А я отправлен с торжественной миссией встретить наш обед. — Не могу тебя задерживать с такой важной миссией, — серьезно сказал Джон, хотя уголки его губ чуть подергивались, выдавая сдерживаемую улыбку. — Вот именно, мистер Уотсон, не стоит задерживать меня, а то оставлю вас без обеда и лишу сладкого. — Надеюсь, что это касается только торта, мистер Холмс? — Так жестоко я бы не смог поступить. Торт, так и быть, оставим… — Паршивец! — Джон не выдержал и рассмеялся. — Еще какой, — томно протянул Шерлок и все-таки ушел на первый этаж, чтобы встретить доставку. Итальянцы все еще обескураживали его порой. Вот и сейчас, происходи дело в Лондоне, он даже не знал бы, что прибыл кейтеринг, пока перед ним не поставили бы еду, но итальянцы относились ко всему проще. И если вам нужна была еда, идите и возьмете ее, per amore di Dio! Уже на лестнице Шерлок почувствовал, как вибрирует телефон во внутреннем кармане пиджака. Сообщение было от Майкрофта, и Шерлок поспешил открыть его. Он жаждал увидеть приговор Джеймсу Мориарти, уже думал, как вернется назад и расскажет…

«Джеймс Мориарти бежал по пути на слушание. Все службы города подняты по тревоге. Позвони. МХ».

Шерлок споткнулся и едва не покатился по мраморной лестнице. Первой мыслью было броситься назад, схватить Джона в охапку, наплевать на концерт и просто уехать так далеко, как только возможно. Спрятаться, запереться на все замки и сесть напротив двери с пистолетом в руке, ожидая того благословенного часа, когда можно будет спустить курок и увидеть, как из головы Джеймса Мориарти выбивает мозги… Холмс стряхнул с себя приступ ярости и замер, чувствуя, как работает мозг, как он просчитывает все варианты. «Скрываться бессмысленно. Мориарти только что бежал, вряд ли он успел покинуть Британию. Значит, сейчас здесь безопаснее. По мере того, как он будет отдаляться от Лондона, мы, наоборот, будем к нему приближаться. Майкрофт наверняка приставит к нам охрану, мы не будем в меньшинстве, что тоже будет безопаснее для Джона. В Лондоне я знаю все и всех, прятаться в совершенно чужой стране — безрассудство. Джон никогда не простит мне, если я своим поведением уничтожу дело его жизни. Концерт состоится, мы спокойно отыграем, а ему я скажу позже. После концерта, но до того, как он увидит новости. Да. И нужно позвонить Майкрофту, чтобы его люди встретили нас в Париже. И пусть заменит билеты на поезд, только самолетом!» Шерлок резко вдохнул, понимая, что почти не дышал, оглянулся на всякий случай и спокойно спустился вниз, где уже нервно ожидали несколько молодых мужчин с коробками. — Scusate per l'attesa, — извинился Шерлок за ожидание и попросил: — seguimi, per favore. Он использовал все свое мужество, чтобы натянуть на лицо маску безмятежности, чтобы идти спокойно, говорить без надрыва, чтобы не броситься к Джону, едва увидит того. Он считал удары своего сердца, вынуждая его биться медленнее, а кровь — успокоить бег, чтобы не выдать себя раскрасневшимися щеками. И когда он входил в одну из больших гримерок, в которой музыканты собрались на обед, ничто в нем уже не выдавало полученных скорбных вестей. Шерлок только резко нашел глазами Джона, услышал его тихий смех на какую-то фразу Бена и прошел к сдвинутым столам. — Еду привезли, — громко сказал он, жестом показывая мужчинам, чтобы они сгрузили свою ношу на стол. — Джон, тебе стоит поесть, — позвал он любимого как никогда нежно, чувствуя, что зря это сделал, но понимая, что потом Джон и вовсе не сможет ни есть, ни спать, ни жить… Как прежде уже точно. Это было малодушно, но это было правильно сейчас. — Все в порядке? — спросил Джон, усаживаясь рядом с ним. Он выглядел успокоившимся, почти умиротворенным, но что-то в Шерлоке все-таки не могло скрыться от его любящего взгляда и заволновалось, затрепетало, едва он оказался рядом. — Просто времени мало, — Шерлок не мог позволить себе открыто врать Джону. — И ты в последнее время плохо ешь. Скоро придется ушивать твои костюмы. Патрик меня проклянет, — пошутил он и неловко уставился в тарелку. — Да, Патрик — это страшно, — Джон ответил шуткой, но что-то в его тоне подсказывало Шерлоку, что тот не слишком-то ему поверил. Теперь самым сложным было сделать так, чтобы Джон ни на секунду не отрывался от дел. Все утро они занимались тем, чтобы разгрузить его, дать время настроиться на зал, на концерт, на последнюю программу, а теперь он собирался занять его чем-угодно, лишь бы тот не добрался до новостей, не полез искать их сам, чтобы узнать, чем закончилось так и не начавшееся слушание. Шерлок вызвался завершить последние дела сам, но без Джона ему, конечно, было не обойтись. Едва с едой было покончено, он увел его к звукорежиссерам, затем светотехникам, потом проверять реквизит, инструменты, отдавать последние наставления музыкантам. За всеми делами на переодевание у них остались жалкие полчаса, потраченные на легкий душ и быстрое облачение в костюмы. И вот он, момент истины, момент, когда до открытия занавеса, за которым уже гудят в нетерпении голоса, остается несколько минут, когда в груди вдруг поднимается волна возбуждения и страха — вечные спутники любого артиста. Волнение перечеркивает лицо румянцем, а страх оседает камнем в груди, который рассыплется в прах, едва первые ноты стекут с клавиш рояля в зал искрящейся дымкой таланта. — Шерлок, — Джон обернулся, чтобы последний раз посмотреть на него. — Я буду рядом, Джон, — тихо сказал Холмс. — Я, как и всегда, буду рядом, если почувствуешь, что устал — просто посмотри на меня. Шерлок резко приблизился и с чувством поцеловал Уотсона. — Не думай ни о чем. Это последний концерт, и после него мы поедем домой. — После него мы поедем в Париж, — Джон усмехнулся, но выдохнул легче, спокойнее, чем до этого. — От Парижа рукой подать до Лондона, — Шерлок легонько поцеловал уголок губ Джона и подтолкнул того к выходу на сцену. Все, о чем он сам мог думать сейчас, так это о том, чтобы Джон простил ему этот обман. Не прямой, конечно, но обман, от которого больно становилось почти физически. Ведь это словно обмануть собственное сердце, доверчиво бьющееся в твоей груди. Джон знал всю программу, как самого себя. Они сыграли ее уже бесчисленное количество раз, он проигрывал ее в голове так долго, что мог бы сыграть один за все инструменты в собственном воображении. И все же, когда его руки зависли над превосходным старинным роялем, звук которого Джон оценил выше всяких похвал, он знал, что что-то не так. Она не будет такой как всегда. Уотсон был немного наивным, это правда. Со своей вечной верой в свет и красоту он не раз спотыкался на жизненном пути, уверяясь, что свет и красота далеко не единственные в этом мире. Он и сам зависал во тьме и уродстве, много раз терял путеводную нить, он и сейчас блуждал в полутьме, но из нее его всегда выводили родные, бесконечно любимые и яркие глаза Шерлока. Джон чуть обернулся, медля в прикосновении к клавишам, чтобы начать первую композицию, и всмотрелся в абсентовое марево взгляда того, кто держал его на этой земле. Шерлок смотрел на него прямо и уверенно, и только скорбная складка у рта подтвердила все догадки, которые Джон так усиленно игнорировал последние пару часов — все пошло не так. Чтобы ни происходило сейчас в Лондоне — это не было хорошо и правильно. Джон чуть вздохнул и решил, что концерт будет исключительным несмотря ни на что. Просто потому что если не сделать этого сейчас, то еще одного случая может и не представиться. Он мягко коснулся пальцами клавиш и позволил их перезвону утянуть себя в темный «Лабиринт». Первое впечатление, как любил говорить Патрик Хельман — его любимый друг и модельер, нельзя произвести дважды. О этот прекрасный миг, когда занавес открывается и весь зал впервые видит, слышит и чувствует тебя, ловит отблески твоего настроения, заражается им или отталкивает от себя. Великое мгновение, когда ты либо захватываешь в плен, либо проигрываешь сразу. И пусть многие битвы выигрывались терпением, Джон знал, что в истории все еще выше ценятся те, что выигрывались наскоком, нахальством, уверенной рукой и умом. Он сражался в своей собственной борьбе с тьмой снова и снова на каждом концерте, на каждой репетиции, и в этот раз он не собирался проигрывать тоже. И едва «Лабиринт» сменился «Запахом дождя», Джон почувствовал — это была безоговорочная капитуляция. Скрипка Шерлока, вступающая спустя несколько десятков секунд после того, как музыкальные капли его рояля уже пролились, зазвучала почти траурно, и Джон душой понимал, что не один в своей борьбе. И пусть тьма злорадствовала, растекалась по коже и утягивала в водоворот вместе с виолончелью, свет все же был где-то там. Так было и есть. Уотсон звучал слишком хорошо для того, кто знал, что его жизнь пошла под откос, он слышал это и в скрипке Шерлока, а, значит, дело было совсем худо. И зависая на последней ноте, словно в открытом финале романа, он видел взгляд Шерлока, который точно понимал, что просчитался, что не смог скрыть правду. И пока начинались «Шаги», он молчаливо, одним лишь взглядом, просил у Шерлока прощения за то, что тому пришлось скрывать от него что-то больное и переживать в одиночку. И Холмс, его милый и родной Холмс, так сжимал смычок, что становилось страшно, за что ему так стыдно и почему так плохо. А потом начался «Танец». И Джон начал вспоминать, хоть и хотел бы забыть, как долго его жизнь была полна этих шагов вперед и назад. От Шерлока к Джиму и обратно. «О, боги, если вы есть, если вы слышите, если не оставили мир и отдельно взятого бывшего военного врача, то вы не позволите этой скорбной мелодии снова стать реальностью». Джон молился в каждой ноте. Он играл еще мягче, чем всегда, стучась в небеса, снова посылающие дождь на Флоренцию, словно оплакивающие всю несправедливость мира и его жизни. Уотсон просил не столько за себя, сколько за Шерлока, которому и так пришлось жить в кошмаре из-за него. Джон молился музыкой за то, чтобы больше не видеть этот траурный взгляд и не слышать столь печальной, как сейчас, скрипки. Небеса, пожалуй, оставались глухи к нему, потому что, когда Шерлок начал свой «Ноябрь», он был как никогда убедителен. Это боль и чистота души наваливалась на него ураганным ветром и сметала все преграды, какие еще остались, чтобы у зала наворачивались слезы на глаза от невыносимости этой красоты, достойной только одних рук на планете. «О, мир, спаси его, он — твое лучшее произведение», — думал Джон, прикрывая глаза и почти застонав. Он сам вступал торжественно, как никогда восхваляя того, чью жизнь он ценил выше своей. Все что угодно, любые ужасы он намеревался принимать стойко, только бы Шерлоку ничего не грозило, только бы его боль закончилась на этих нотах. «Пусть арестуют меня, пусть посадят в соседней с Джеймсом камере, я не буду роптать, я все переживу, только если буду знать, что он в порядке», — думал Джон в эту отчаянную минуту. Но мир лишь звенел в отзвуках крещендо и безмерной красоты, замирая на резко оборвавшейся ноте, и зал взрывался аплодисментами тому, кто смотрел только на пианиста в надежде, что и его мольба к небесам, в которые он не верит, будет услышана. Джон заставил себя забыть обо всем, отдаться во власть музыки, играл и играл, пока вдруг не осознал, что осталась последняя — «Путь». Именно сегодня она отчего-то слышалась почти прощанием. И сердце Уотсона не выдержало, поддалось этой грусти, вплетая ее в столь светлую и горячо любимую им мелодию, чтобы попрощаться на тот случай, если это все, что у него осталось. Он уловил, как смычок Шерлока слегка дрогнул в его руках, но сейчас это лишь добавило правильности во все происходящее, словно последнее прикосновение дрожащих пальцев. Джон ждал момента истины, немного темного, пугающе прекрасного откровения их пути. Как же раньше он не замечал, что свет в эту композицию приносила только их любовь? Ведь боль, которой пропитана каждая нота, ощущалась в покалывании пальцев, когда он с усилием перебирал клавиши. Шерлок всем естеством ощущал, что Джон сделал мелодию темнее, но не согласился с этим. Он крепко сжал смычок и яростнее, чем когда-либо прежде заставил ее вернуться к свету, вынуждая рояль следовать за собой, отпуская напряжение на чистой ноте, как бы говоря — смотри, вот здесь твой свет. И все закончилось, взорвалось морем оваций, шумом встающих людей, криками, половину из которых Джон с трудом бы перевел с итальянского. Он вдруг повернулся и словно вспомнил, что они здесь не одни, растерянно огляделся на то, как люди протягивают ему цветы, пока не ощутил на своем локте прикосновение руки и не встретился взглядом с Шерлоком. Они оба вышли к краю сцены, подзывая остальных, приняли несколько букетов и поклонились. Шерлок сказал пару слов и Джон, кажется, тоже говорил, хотя с трудом слышал себя. Он только знал, что сейчас все должно закончиться, что он не сможет продержаться дальше и минуты. Его стержень, на котором держался весь Джон Уотсон, оказался почти сломан, но он все еще хотел знать правду. — Пойдем, — Шерлок подхватил Джона под руку и увел со сцены. Они почти пробежали по коридору, принимая поздравления скомкано, извиняясь за спешку. И только оказавшись в гримерке, когда Джон практически упал в кресло, а Шерлок закрыл дверь, Уотсон спросил: — Его отпустили? Меня арестуют вместо него? — Нет, Джон, — Шерлок сел на корточки, напротив него и взял его руки в свои. — Я узнал до концерта. Я не хотел тебе говорить, потому что ты и так измучен, я боялся, что ты не сможешь играть… не думаю, что ты этого хотел. — Шерлок, я не виню тебя, ты сделал все правильно, не твоя вина, что все это… — Джон развел руками, — продолжается в твоей жизни. Просто скажи мне. — Ты на грани истерики, Джон, я не думаю, что тебе стоит сейчас это слышать, — Шерлок действительно собирался все рассказать после концерта, но сейчас он уже не был уверен в правильности своего решения. — Он все-таки подставил меня? Оставил меня виноватым? Пусть так, — Джон резко выдохнул. — Лишь бы он тоже… скажи мне, что его посадили, Шерлок, скажи мне! Холмс молчал. Он и раньше знал, что так будет, что если приговор окажется слишком мягким, если суд не примет главную улику и Мориарти отпустят, Джон, который все это время находился в состоянии, близком к нервному истощению, сорвется. Он бы хотел промолчать, но и это сейчас было слишком жестоко. Шерлок собрал остатки самообладания и тихо сказал: — Он бежал. Джон почти отшатнулся от него, не в силах поверить в сказанное. — Джеймс Мориарти бежал по пути на слушание. Я пока не знаю, как ему удалось. Джон старался ровно дышать, даже глаза закрыл и крепко стиснул зубы. Шерлок молча обнял его, и они так и застыли в этом положении, пока, наконец, Джон не заговорил, справившись с первым ударом. — Его найдут? — Майкрофт перерывает город, но ты и сам понимаешь, что он сбежал не для того, чтобы глупо попасться. — Мы вернемся в Лондон? — Джон впервые с того момента, как узнал о побеге, посмотрел Шерлоку в глаза, и тот отметил, что ему с трудом удается сдерживаться от того, чтобы не закричать. — Там сейчас безопаснее, — Шерлок мягко потянул Уотсона с кресла. — Поехали в гостиницу, я закажу такси, а ребята вернутся на автобусе. — Нет, мы не можем, надо проследить, — Джон пошатнулся, едва поднялся. — Бен проследит, в его здравомыслии никто из нас не сомневается, я скажу ему по пути, пойдем. — Нужно собрать вещи, — Джон огляделся. — Я возьму скрипку, остальное привезут в гостиницу. Джон, пожалуйста, тебе не здесь сейчас нужно быть. Уотсон кивнул и позволил себя увести. В коридоре Шерлок задержался у двери в гримерку Бена. Он постучал и дождался, пока ему откроют, после чего быстро высказал свою просьбу. — Конечно, — Бен хмуро кивнул, поглядывая на Уотсона. — Если нужна будет любая другая помощь — дай мне знать, — сказал он напоследок и направился к их гримерке. По пути вниз Шерлок заказал такси к служебному входу. За поездку в несколько сотен метров просили неприлично дорого, но ему было плевать, лишь бы быстрее оказаться там, где он сможет убедить Джона, что все образуется. Не дать ему снова затопить собственную душу страхом, чувством вины за происходящее и болью. В отеле поднимались молча, но администратор все же спросил, глядя на слишком бледного Уотсона, не нужен ли им врач. — Да, пожалуйста, — Шерлок назвал номер и увел Джона в лифт. — Мне не нужен врач, Шерлок, — Уотсон попытался воспротивиться. — Только успокоительное, здоровый сон, и утром мы поговорим. — Я в порядке, — Джон попытался встать ровнее, но не смог, у него болела голова, а перед глазами плясали темные мушки. — Джон, ты сам врач, ты знаешь, что нервы не железные! Это просто успокоительное, но завтра тебе будет лучше! Все нормально, слышишь? Просто нервное перенапряжение. — Не говори ничего врачу. — Ничего, чего бы ты не хотел, — Шерлок только облегченно вздохнул. В номере он уложил Джона на диван и тот мгновенно закрыл глаза, не в силах говорить. Вести его сейчас на второй этаж — занятие бессмысленное. Лучше потом, когда Джон уснет, он сам перенесет его наверх. В дверь постучали и вошел немолодой мужчина: ярко выраженный тосканец, которых здесь, во Флоренции, еще очень много. — Что случилось? — спросил он, садясь рядом с Уотсоном, принимаясь считать пульс и мерить давление. — Нервное перенапряжение, — негромко ответил Холмс. — Долгие гастроли, тяжелый концерт и плохие новости из дома. — Я дам успокоительное, но давление высоковато, ему стоит показаться врачу, когда вернетесь домой, — мужчина достал шприц и ампулу. — Это опасно? — Шерлок напрягся. — Пока нет, но может стать в будущем. Ваш друг уже не молод. — Хорошо, спасибо, — Холмс с трудом смотрел на то, как игла прокалывает кожу на этой тонкой загорелой руке. — Я не живу в отеле, мой дом неподалеку, на ресепшене знают номер. Если понадобится помощь — я быстро приду. — Спасибо, я запомню. Шерлок проводил врача, закрыл за ним дверь в номер и вернулся к дивану. Джон уже уснул, с его лица медленно уходила бледность, но лоб был все еще мучительно наморщен. Холмс устало сел в кресло и впервые с момента заключения Мориарти под стражу почувствовал себя снова беспомощным. Он достал телефон, покрутил его в руке, а потом отошел к окну и позвонил. — Майкрофт, — вместо приветствия сказал Шерлок. — Джон уже знает? — спросил Холмс-старший. — Да, ему пришлось вколоть успокоительное, — Шерлок сказал это нарочно. — Новость для него была слишком ужасной, чтобы ты ни думал. — Шерлок, я давно ничего плохого не думаю о Джоне, но ты все еще упрекаешь меня в этом. — Как? — Так просто этого не расскажешь, но план у мистера Мориарти оказался хорош. — Как ты мог его упустить? — Шерлок сделал акцент на слове «ты». — С твоей-то тягой к контролю! — Шерлок, даже я не всесилен. Меры безопасности были наивысшие, но мне не разрешили использовать людей министерства для его охраны, так как он находился под юрисдикцией Интерпола. Если ты помнишь, мы пошли на этот шаг, чтобы быстрее закончить дело. — Тупицы, — выдохнул Шерлок сквозь зубы. — Согласен, — Майкрофт был недоволен и это прекрасно слышалось. — Поймай его, — Шерлок впервые говорил с братом так открыто, впервые просил так страстно, но сейчас вся их вражда казалась пустяковой на фоне произошедшего. — Неважно, попадет он за решетку или нет. Уничтожь его, если придется. — Хочу тебе напомнить, что на свободе не только Джеймс Мориарти, но и Китти Райли, — осторожно заметил Майкрофт. — Именно она представляет большую угрозу, чем он. Мы делаем все возможное, но мы ограничены… пока. — Пока? — Интерпол искал мисс Райли везде, но так и не нашел. Мы полагаем, что именно она организовала побег Джеймса Мориарти. Я добьюсь того, чтобы дело вернулось под юрисдикцию министерства и тогда у нас будут развязаны руки. — Мне плевать на ваши подковерные интриги, — Шерлок выплевывал каждое слово, зная, что злится вовсе не на брата, но остановиться не мог. — Просто найди их. — Чем и занимаюсь, ты бы, кстати, не помешал мне в этом деле. — Вернусь в Лондон — весь в твоем распоряжении. — Да, кстати, когда возвращаешься? — Я прошу тебя помочь. — Хорошо, — Майкрофт любил брата. Несмотря на то, что в любое другое время он бы с легкостью вытребовал за эту помощь несколько весьма нужных ему мелочей, сейчас он даже не собирался спорить. — Нужны билеты на самолет до Парижа. Ехать поездом долго и самолетом безопаснее. — Полагаю, на всех участников? — Да, — Шерлок был уверен, что помощь брата ему еще аукнется, но сейчас был готов на все. — Рейс прямой. И сразу после концерта — рейс из Парижа на двоих. — Все детали пришлют в смс. — Понадобится охрана. — Будет ждать в парижском аэропорту, — легко ответил Майкрофт. Он и сам собирался так сделать, но был рад, что в этот раз не придется спорить. — Только пусть она будет… — Незаметной, — Майкрофт улыбнулся. — Впрочем, тебя они все равно не проведут. — Мне плевать. Найди его, — повторил Шерлок и отключился. Он убрал телефон в карман брюк, посмотрел еще с минуту на город, а затем стянул пиджак и подошел к дивану. Осторожно он поднял Джона на руки и поднялся наверх. Стянул с него одежду, стараясь не сильно помешать, а потом спустился вниз и открыл браузер на планшете. Он должен был увидеть кадры с места побега, прочесть новости, понять, что можно ожидать дальше от Джеймса Мориарти. И как спасти от него Джона.

***