Прививка от сострадания

I may not walk on your street Or shoot a gun on your soil. I hear you screaming Is it because of pleasure or toil?

Девчонка вьётся у Оли в ногах, обнимает за бедро и с явным любопытством из-за него выглядывает: дядя пришел чудной. Таких бы, на самом деле, шугаться, от таких убегать, но инстинкт самосохранения ей с молоком матери не передался. Еще бы: у Оли его и не было никогда, ведь Оля сама открыла Вадиму дверь, у Оли нож в руке — а второй она треплет дочь по макушке, сверля гостя взглядом. — Могу чем-то помочь? — Что, дальше порога не пустишь? — Вадим усмехается криво, взгляда не отводит. Оля не изменилась почти: всё та же короткая стрижка, всё так же смотрит (ха!) волком. Вот только под глазами залегли тёмные круги, от которых не помогают хвалёные новомодные... припарки? патчи? Вадик в косметологии не шибко разбирается, зато хорошо разбирается в людях. — Даже на порог не пущу, — холодно отвечает Оля, на ее лице читаются усталость и страх. Этого тоже раньше не было — но само это «раньше» было давно: ещё когда не грохнулся рубль, ещё когда не грохнули Немцова. Мелкая хлопает ресницами, разглядывая Вадима. Глаза у неё карие, а вот растрёпаные косички тёмно-русые, куда светлее мамкиных. — Невежливо как-то, — Вадим вздыхает, — и непедагогично. Будет думать, что с гостями так и положено поступать. — С такими гостями — положено, — она перебивает, не дослушав. Но, словно опомнившись, заталкивает девчонку обратно в квартиру и закрывает дверь. — Пусть знает, что если кого-то видеть у себя дома не хочешь, то и не должен. Интересно, думает Вадим, к чему была эта демонстрация? Оля и правда думает, что ей ножичек поможет, вздумай он на неё напасть? Или мелкая — что-то вроде тростиночки, за которую держится утопающий: мол, с ребёнком-то пожалеют? Что так, что эдак — в затянувшемся декрете Волкова явно позабыла, с кем имеет дело. — Тебе вообще что нужно? Ты не пришёл бы, не пробив меня, а, значит, должен знать, что я уже лет пять не работаю. Пять лет. — В нашем деле бывших не бывает, — он окидывает Волкову взглядом. — Форму ты, конечно, подрастеряла, но это не проблема, правда? Оля хмыкает, спиной облакачивается на дверь. — Не проблема. Послать тебя нахер могу и в этой форме. А в работе я не нуждаюсь. — Правда? — с наигранным удивлением переспрашивает Вадик. — Просроченный платёж за кредит в Альфа-банке так не считает. Оля была права: инфо он, конечно, пробил. И по своим каналам, и по дагбаевским. Вот только если верить этим каналам, никакого ребёнка у Оли не было. Поэтому два плюс два (плюс три, если быть точным) он сложил только сейчас. И это самую малость выбило его из колеи. Но, боже правый, — одёргивает себя Вадик, — взрослые сознательные люди, каждый сделал свой выбор. — Ты же мать, Волкова, где твой так называемый инстинкт? На моём месте могли бы быть коллекторы, и разговаривали бы они не так вежливо. За девочку не страшно? Сколько ей, кстати? Как назвала, подмывает спросить на самом деле. Но заданию это ничем не поможет — скорее, наоборот. А сколько лет — и так примерно понятно, можно даже точно посчитать, сколько времени утекло с того горячего и дурного перепихона, минус девять месяцев. — Тебя это волновать должно в последнюю очередь, — Оля будто мысли читает, глаза щурит опасно; Вадим знает, какой у нее короткий запал, когда пытаются лезть в душу. — Свали по-хорошему. — Никак нет, товарищ капитан, дело есть. Счета твои, — Вадим склоняет голову набок, — меня и правда совсем не волнуют, это так, к слову пришлось. С девчонкой немного поинтереснее — каким это ты образом её из всех баз подчистить умудрилась? Разве что Разумовский помог... А вот насчёт него-то я поговорить и пришёл. Он лениво поправляет портупею под расстёгнутой курткой, как бы невзначай демонстрируя кобуру с глоком. У Волковой поджимаются губы, сереет лицо, а рука, в отчаянии стиснувшая нож — белеет. — Не глупи, ладно? Продолжать порочный круг с сиротами-Волковыми мне нужды нет. Пойдём на кухне посидим, угостишь меня чаем, поговорим как цивилизованные люди. — Чай закончился, номер Разумовского в черном списке. Ничем помочь не могу. Вадик усмехается, качает головой. — Красота моя неописуемая, давай я тебе объясню, что происходит, а то ты, кажется, не понимаешь. У меня, — он скучающе разглядывает свои ногти, указательным ковыряет большой той же руки, — внизу ребята ждут отмашки. Начальство просило взять живой, но вот невредимость в процессе и после него гарантировать не можем. Неужели она после Венеции совсем кукухой тронулась? Неужели не понимает, что он ей сейчас помочь пытается? — На девочку, — он покосился на дверь, — бюджет не закладывали, а у меня вдруг чуйка включилась, решил сходить один. Чтобы в случае успешных переговоров никто про ребёнка так и не узнал. Бешеная волчица, много раз битая, уязвлённая, загнанная в угол. Клыки выпали — гордость осталась. А ещё готовность порвать на тряпки. Она колеблется, явно просчитывая, успеет ли вспороть Вадиму глотку, сможет ли проскользнуть мимо наёмников. Прошлая Волкова смогла бы, поэтому Вадим оставил в машине двоих, ещё троих расставил по периметру, а шестого посадил со снайперкой на крышу — проинструктировав, что стрелять нужно по конечностям. Нынешняя Волкова… За дочку перебила бы и десятерых. Но научилась думать наперёд, слава богу. — Мне тебе нужно, — с нажимом, — объяснять, что с ней сделает китайская мафия, если диалог у нас с тобой не сложится? Или сама допетлишь? …Она обречённо выдыхает и, пряча глаза, открывает прежде чем все же нажать на ручку и сделать шаг назад. — Только тронь её, и я тебя голыми руками завалю, — говорит одними губами Оля, прежде чем отложить нож на комод, присесть на корточки и взять дочь на эти самые голые руки. Вадим улыбается, проглотив насмешку. Плечом отталкивает дверь, осматривается по-хозяйски, брезгливо морщит нос при виде обшарпанной мебели. Отгоняет мысль, что для своей дочери хотел бы лучшего. — Ты же сказала, что уже пять лет не работаешь? Значит, сноровка уже не та, весовая категория тоже не на руку. Как заваливать-то собралась, мать-героиня? Поравнявшись с девочкой у Оли на руках ростом, они смотрят друг на друга с одинаковым нескрываемым любопытством. Вадиму их почти жалко. Почти.