Прививка от сострадания

— Ремонт бы тебе не помешал тут, конечно. Может, тебе с ним подсобить? В качестве, гм, алиментов. — Пасть закрыл, — Волкова рычит, но на Вадима не оборачивается, — кухня прямо по коридору. И разулся, — дочь Оля уносит в комнату, дверь прикрывает. — Не хочешь — как хочешь, моё дело предложить, — ботинки Вадик скидывает, но первое — это что-то из области фантастики. — Что там у тебя, чая, говоришь, нет? Давай, что ли, закажу в Лавке, привезут минут за пятнадцать. Ты у нас и так damsel in distress*, как-то неловко тебя объедать. Кухня виды видавшая, на такой хорошо сидеть и водку бухать, а ребёнку каши варить как-то стрёмно. Волкова садится на подоконник. — Четыре года назад, после того, как я отказалась на него работать, он планировал отъезд в Мексику. А после мне уже было плевать. Вот и всё, что я о нём знаю. Доволен? Вадик самовольно щёлкает кнопкой чайника на подставке. Воды в нём немного, шуршать начинает быстро. — Верно, но есть информация, — он наугад заглядывает в кухонный шкафчик, но видит там только специи, — что после Мексики Разумовский вернулся на родину, причём случилось это совсем недавно. Во втором шкафчике находятся рассыпанные по полупустой полке чаинки. Скудность эта наводит тоску, Вадим ведь помнит, как Оля любила готовить. — Следующий после вытяжки шкафчик открой, — сухо командует Волкова. — Покорнейше благодарю, — отзывается Вадим, наконец находя черный байховый и заварочный чайник. — Давай всё-таки закажу чего? А то смотрю, у вас тут негусто. Негусто и неуютно. Волкова могла сделать так, чтобы дом ощущался домом, это Вадим смутно помнил. Но здесь почему-то не хотела. Надеялась, что не задержится? Погрязла в депрессии? Он знал, что она и правда пять лет не работает, в буквальном смысле, нигде не числилась-не значилась. Неприятные мысли о том, чем она зарабатывает на жизнь, полезли в голову без спроса. — В этой ситуации дама с прицепом как раз хорошая приманка… В смысле, — холодно бросает он, увидев, как на него посмотрела Оля, — что ребёнок развязывает нам руки в определённом плане. Как назвала, кстати? — Ещё раз вякни что-то такое, и это будут твои последние слова, — тяжёлый взгляд припечатывает, — Разумовскому плевать на меня и на этого ребёнка. Ничего тут не развязывается. — Ого, сколько агрессии непроработанной, — у чайника этот самый всратый дизайн, когда струя сначала стекает не в чашку, а по носику на стол. Вадим чинно находит у мойки тряпку, протирает коричневую лужицу. — Тебе бы к психотерапевту со своим птср. В наушнике раздаётся голос Влада. — Всё в порядке, ждите указаний, — откликается Вадим, на пару секунд коснувшись уха двумя пальцами. Деревянную табуретку с облупившейся краской он игнорирует, предпочтя подпирать задницей кухонную тумбу. — Не попробуешь — не узнаешь, — прихлёбывает осторожно, — и хватит угрожать мне, звучит жалко. Если так неймётся, давай сразу попиздимся, я тебя скручу, девочка поплачет — это развяжет тебе язык? Кстати, с каждым проигноренным вопросом моя мотивация идти тебе навстречу тает. У моей группы почасовая оплата, и четверть часа назад мы должны были везти тебя начальству на поклон. Начальство, кстати, более чем осведомлено о том, когда и в каком контексте Оля фигурировала в Вадиковом профайле. Ему с трудом удалось убедить Алтана, что на успех миссии это никак не повлияет. Но теперь он уже и сам в этом не уверен. Может, проще было бы не видеть, не знать. А сейчас точка невозврата уже пройдена. Дверь чуть скрипит: мелкая заглядывает в проём. — Мам, я есть хочу. — Ужин будет чуть попозже, — строго говорит Волкова, и дочка послушно прячется. К Вадику она обращается уже вполголоса: — Чего ты от меня ждёшь? Я не знаю, где Разумовский, и я совсем не та фигура, ради которой он себя покажет. — Я жду, — ласково отвечает он, — сотрудничества, душа моя. Я тебе в жизни ничего плохого не сделал, нет нужды крыситься. Так просто вышло… оказались по разные стороны баррикад, ну так в том ж нет ничьей вины. Он вытаскивает нож из держателя, проверяет пальцем: ничего, острый. Значит, не такая уж клиническая у Волковой депрессия, как могло показаться, ещё что-то делает по хозяйству. — Может, всё-таки заказать чего? С твоим топтаньем на месте ребёнок с голода опухнет, пока еды дождётся. — Не делай вид, что тебя это беспокоит, — с подоконника она, тем не менее, слезает, скованными движениями открывает холодильник, достаёт кастрюльку с борщом. Ставит на плиту, пытается её включить — электророзжиг срабатывает раза с пятого. Вадик в это время осматривается. И вот так — пять лет? На птичих правах, без документов, в розыске за пособничество Разумовскому — поэтому, небось, и пришлось отрезать свою роскошную шевелюру. И при этом как-то содержать ребёнка. — Глупо думать и тебе, и твоему боссу, что я могу быть полезной, — Оля бессердечно разламывает корку замёрзшего жира ложкой, помешивает быстро согревающееся варево, — знай я про него хоть что-то, продала бы первому, кто предложил бы хоть какую-то цену. Пахнет, конечно… Мишлен для бедных, Вадик даром что не голодный, но сам бы не отказался такое пожрать. — О, ещё как можешь. Ты же сама бессмертная Волкова, как-нибудь да пригодишься. Например, если попробуешь вернуться к своему ненаглядному на службу. Скажешь, мол, прижало, а кто старое помянет… — У меня не осталось его контактов. А твоему нанимателю если нужен Разумовский, то вы и без меня должны были его найти. Снять его с парой умелых снайперов — дело пяти минут, если вместе с подготовкой — максимум полчаса. — Ого, точно! — Вадик картинно стукает себя по лбу. — Полчаса! Спасибо тебе за инсайт! Сам бы я никогда не догадался! Решает, раз уж достал, нож применить к делу: шурша пакетом, достаёт булку, отрезает пару ломтиков. — Вот подобные светлые мысли ты ему и станешь в голову вкладывать, и не только их, а всё что попросят. Ой, прости, ты не в курсе? Декретный отпуск длится три года, у тебя уже, ха, задержка… Так что, увы, для начальства моего твоё деликатное положение будет плохой отговоркой. У них там вообще по такому поводу разговор простой, но ты уж не переживай, кровиночку в обиду не дам. Если, конечно, мы с тобой найдём общий язык. А если продолжишь кусаться, то я обижусь и уйду, а вместо меня пришлют какого-нибудь амбала, которого не учили, что женщин и детей бить нельзя… — Цель конечная в чём? — Оля перебивает, нож у него выхватив — ишь, снова осмелела. За неимением дела Вадик вновь подпирает кухонную тумбу, скрещивает руки на груди. — Я теперь понимаю, почему прогрессивные компании так нехотя принимают женщин после декрета обратно, — Вадим сокрушённо качает головой, — то ли моча им в голову так сильно ударяет, то ли просто самые базовые навыки выветриваются… Помнишь, что такое NDA? Могу напомнить. О конечных целях поговорим, когда по рукам ударим. Оля молча нарезанный хлеб забирает, наливает суп в тарелку, довольно резко ставит на стол. — Мира, идём есть. Мелкая просачивается на кухню так быстро, что становится очевидно: под дверью стояла, уши развесив. Глазенки огромные, она их распахивает широко, пялится то на него, то на мать. Невозмутимая, неулыбчивая — понятно в кого. — Мира? Ну привет, Мира, — Вадик меняется в лице и в голосе. — Наконец-то твоя мама решила нас познакомить! — Привет, — неуверенно отвечает девочка. — Вадим, — голос у Волковой холодный: можно представить, что зверь так рычит загнанный, предупреждая, что сейчас бросится. Но детёныша своего по голове треплет нежно, и рука будто бы почти и не дрожит. — Ты ешь, а я пойду дядю провожу. Вадим обманчиво-послушно выходит в коридор, но, стоит Волковой с ним поравняться, стальной хваткой стискивает её за плечо, бесшумно — профессионал всё-таки — заталкивает в комнату. Девчонка сидит к коридору спиной, не заметит — не успеет испугаться. Оля пытается вырваться, но форму и правда подрастеряла — Вадик руки ей заламывает без особого труда, всё так же тихо и мягко утыкает лицом в диван, ноги прижимает коленом. Наклоняется поближе, говорит совсем негромко, почти шепчет, но Волкова не захочет — услышит. — Ладно, я понял, — она снова упрямо дёргается, Вадик сжимает ее ещё сильнее, — вопросы с открытым ответом — это задачка со звёздочкой, тупеньким студентам я всегда предлагал тесты. Так вот, — не удержавшись, большим пальцем руки, которая держит за шею, почти ласково проводит за ухом. — Условия ты уже знаешь, плюс пара неизвестных переменных. Варианты ответа: а) героически прыгнуть на амбразуру и получить премию Дарвина, бесславно прервав род Волковых раз и навсегда; б) остаться моральной и физической калекой — да, ещё большей, чем сейчас, — после того как я выйду из этой квартиры с ребёнком, за которым ты на коленках приползёшь, если не на культяпках… Есть у Вадика такая страсть — людей доводить. Иногда слегка перегибает палку из-за этого. Ну как слегка… Волкова его выбесила, и это он ещё долго продержался — благородно, из жалости к дочурке. Но выбить спесь хотелось, да и не отказать себе в удовольствии прижаться к знакомому, навсегда вожделенному телу. — В), — захват из фиксирующего медленно превращается в болевой, — ты извиняешься, мы забываем про эту пылкую встречу и начинаем сотрудничать заново, причём с холодной головой, ведь Мирочка отправляется под непосредственный присмотр дяди-начальника, чтобы, если вдруг что, послужить гарантом честных партнёрских отношений. И вариант г), потайной, подписанный снизу странички невидимыми чернилами: дядя-начальник ничего про малышку не узнаёт, потому что, — он придвигается ещё ближе, губами и носом почти касаясь покрасневшей от напряжения щеки, — наши с тобой отношения становятся такими доверительными, что дополнительный контроль для тебя не нужен. Что выберешь? Оля молчит и терпит, терпит и молчит. Но случая не упускает — дёргает головой, затылком попадает в нос. — Допустим, я выберу вариант «Г», и ты чудом поверишь в мою лояльность? — Вадик, морщась, мысленно отмечает, что вариант этот, хоть и являясь единственно допустимым, для неё всё равно свою букву оправдывает. — И не воспользуешься моим слабым местом? Да неужели, Вадь? На выдохе ноздря влажно хлюпает — не единожды переломанному носу много не надо, чтобы пошла кровь. И её он почти с наслаждением вытирает о чужое плечо и шею одним разнузданным движением. — Пользуюсь я блядями, — выразительности ради вжимается коленом меж чужих бёдер, — а ты же у нас не блядь, правда? Ты хорошая, честная женщина, Волкова, ты мать моего ребёнка. Привилегий у тебя вагон, хватило б только мозгов их не прощёлкать. Другое дело, если у тебя эротическая фантазия такая, что тобой обязательно пользуются, тут могу даже помочь удовлетворить. Но я напомню: расстались мы по соглашению сторон, мстить мне тебе не за что. То, что про девчонку не сказала и предпочла по задрыпанным хатам шляться — твоё право, мы все взрослые свободные люди. Обидно немножечко, конечно, но с психологической точки зрения обида — это всего лишь недопонимание, и его можно разрешить, поговорив. И я смотрю, ты потихоньку вспоминаешь, как говорить, а не гавкать. — Я мать своего ребенка. Тебя тут никто никогда не ждал. Отец Миры умер на войне, героически, но бесславно, — похоже, Оля точки над i решила расставить сразу, пока он с дочуркой не успел поближе познакомиться. — Пусти, — дёргается, — говорить при ней мы не будем. Завтра подготовительные перед школой. Приезжай в полдень, пара часов на разговоры будет. — Годится, — Вадик её отпускает, делает шаг назад, восстанавливая почти уважительную дистанцию. — Будем тогда на связи: номер твой у меня есть, скину стикер в телеграме. Он находит на комоде рядом с диваном пачку салфеток, вытаскивает две: одной вытирает кровь, другой затыкает ноздрю. На тёмной поверхности остаётся след, подчёркивающий слой пыли — Вадик морщится брезгливо: — Приберись тут только, ладно? Оля не реагирует. Стягивает рубашку, замызганную чужой кровью, бросает на подлокотник дивана. — Может, мне тебе ещё обед приготовить? — А я не откажусь, — он без смущения разглядывая следы от выстрелов на по-прежнему поджаром теле. Шрамы в каком-то смысле и женщину украшают — но всё равно захотелось эти пули отыскать и Разумовскому в одно место затолкать. Впрочем, почти за этим Волкова им и была нужна. Напоследок Вадик бросает взгляд на девочку, которая, кажется, так и не обернувшись на шум, возит ложкой в тарелке. Из квартиры выходит не оборачиваясь, окровавленную салфетку швыряет на пороге.