помогу тебе сдаться

«И наша смерть не выйдет к нам из чащи.»

Диана смотрит дома на снимки и в голове ничего, кроме отборнейшего злого мата. Судьба плюнула ей ещё раз в лицо и на этот раз особенно смачно. Времени вытереться уже не было. Эта саркома заполонила её голову, как алкоголь забивает разум, и Диана с особенным удовольствием мешает вискарь с обезболивающими. Она уже не может работать, а голова болит почти всегда. Всё уже для неё поздно. Гитара, разъёбанная вдрызг, обломками лежит в углу комнаты. Там же порванные в клочки блокноты с песнями. В этот траурный угол Диана старается не смотреть. Тот горький момент осознания, когда не помогут никакие деньги. Не поможет прийти в церковь и попросить у всех святых прощения, как набедокурившее дитя. Уже не откупишься от собственного тела. Будешь гнить в нём заживо, как проклятая. Арбенина скуривает в день несколько пачек — рак ещё и лёгких она просто не успеет себе заработать. В ход идут косяки, и вот с них уже до подрагивающих конечностей хорошо. Настроение меняется от желания примерить поскорее петлю до панической жажды успеть написать как можно больше песен, стихов, прозы. Пыталась, бросалась. Выходит лишь сентиментальная хуйня. Место ей в помойке, и сейчас несчастная урна была забита под завязку драными листами, исписанными кривым почерком человека, находящегося в перманентной истерике. Смиряться с собственной смертью не хотелось, а тем более успокаиваться, складывать ручки на грудь и ложиться в гроб. Хер дождётесь такой покорности. Диана не знала, кому этим угрожала, но один раз с удовольствием проорала на весь район эту фразу, и ей тут же откликнулись отборным матом все, кто мог. Удостоверившись, что она живая, а сейчас её придут бить, Диана тогда ненадолго успокоилась. Арбенина только вытаскивает из пачки очередную сигарету, как вибрация раздирает телефон, и он медленно, но верно начинает скользить к краю стола. И Диана не хочет знать, кто ей сейчас звонит. Наверняка знакомые, друзья, приятели, похоронное, блять, бюро, да вообще любой из тех, до кого могла случайно дойти такого рода информация. Она уже устала слушать, как всем её жаль. Ей самой себя жалко, уже ревела, как сука, в подушку от того, какая же гениальная неудачница из неё вышла. Поплатилась за свои мелкие грешки с девочками, видимо, а может за ранний залёт. По крайней мере в этом уверились некоторые дальние родственники, чьё мнение Диану интересовало меньше всего на этом мерзком свете. Первый звонок завершается, но следом идёт следующий, и Арбенина уже психует, чуть не швыряет несчастный айфон в стену, но почему-то жалеет и смотрит на дисплей. Мать. Ну прекрасно, её ещё не хватало. Сейчас начнет читать мораль о том, что нельзя себя жалеть, надо быть сильной и не распускать сопли. Послушаешь и решишь, что ей вообще наплевать. — Да, мам? — Арбенина зажимает телефон плечом и прикуривает от зажигалки, подтягивая к себе забитую пепельницу. — Ты была на химиотерапии? — голос привычно стальной, будто острие японского ножа. — Нет, и не пойду. Нихера это мне не поможет, зато буду выглядеть трупом заранее, — выплёвывает Диана между затяжками и сбивает пепел. — Так и не научилась быть нормальной дочерью, — в трубку раздражённо выдыхают, и Диана отлично представляет сейчас себе её взгляд ледяного презрения, почти отвращения. — Уже поздно, блять, не научусь. Спасибо, за всю жизнь я успела наслушаться, какое я бездарное тупое говно, как я сдохну в канаве в родах от очередного ёбыря. Сейчас мне можно это не высказывать? Единственный раз сделай одолжение, — Диана в запальчивости давится сигаретой и отшвыривает её в пепельницу, рассыпая ошмётки по столу. Злится, чуть не смахивает на пол. Останавливает лишь голос остаточного разума. В голове микровзрыв, и Арбениной хочется заскулить и по-детски просто заплакать в углу от своей беспомощности. — Хорошо, я не скажу больше ничего по этому поводу. Твоя жизнь. Тогда вот что, если ты не хочешь обращаться к традиционной медицине. Мне одна подруга сказала, что в Архангельской области есть один монастырь чудодейственный. Спас-Прогнания называется. Там излечивают даже совсем безнадёжные случаи. Может и тебе помогут. Диана хочет было вспылить и заорать ещё раз, но последний всплеск боли был таким резким и оглушающим, что сил злиться попросту не осталось. Вздыхает, тянется за ещё одной сигаретой, и ногти руки, корёжась неестественно, царапают лакированную поверхность перед пачкой. — А можно без этого православного бреда? Ты мне ещё посоветуй облиться собачьей кровью и побегать в полнолуние голой под соснами. — Ты вообще меня не хочешь слушать. Позвони. Тебе это никак не навредит. Все равно, я уверена, хернёй страдаешь и себя жалеешь. Вот уважь мать единственный раз в своей бездарной жизни. — Спасибо за поддержку. Мертвого заебёшь. Я позвоню, окей, — голос Дианы остаётся равнодушно-спокойным, и Галину Анисимовну это пугает куда больше, чем брыкания и откровенная волчья злоба. Всё же выкурив сигарету, Диана забирается в кресло с ноутбуком, предварительно запихнув в горло ещё таблетку. С трудом извлекает из головы название этого монастыря и ищет сайт. Типичная обитель духовной дряни. Набирая указанный для записи телефон, Диана чувствует себя круглой дурой. Шаровой даже. Трубку снимают сразу же. — Алло, здравствуйте, мне бы записаться на посещение монастыря вашего. Исцелиться надо. — Здравствуйте, — отвечает девушка с мягким и мелодичным голосом, Диана даже немного успокаивается. — Исцелить возможно. На всё воля божья. У нас только групповые посещения. Одна группа из трёх человек уже отправилась, так что вы успеваете за ними четвёртой, если готовы выехать сразу же. Диана сразу же попадает в тупик и задумывается. Планов срочных нет. Отдалённых тоже. — Это надолго? — У всех по-разному. Диана мнется ещё немного, дёргает выскочившую из футболки нитку, пытаясь собраться с мыслями. — Хорошо, записывайте. Забравшись в поезд, Арбенина продолжает ощущать себя больной идиоткой. Помогает и скептический взгляд проводницы, наблюдающей сверху вниз за тем, как Диана проталкивает спортивную сумку через проход и зашвыривает грубо на сидение купе. — Бельё будете брать, девушка? — в чужом голосе явная ехидца, и Диана начинает закипать. — Буду. И чай мне, пожалуйста. Пихает в чужую руку двушку и принимает рждшную родную кружку горячего гринфилда с сахаром. — Без сдачи. Заодно скажите, где тут можно будет покурить, и маякните, когда будем подъезжать к монастырю, который Спас-Прогнания. Улыбаются Диане уже немного приветливее. А ей самой тошно. Снова болит голова. Бельё швыряет как попало, лишь бы расстелить, а вот в покрывало завертывается полностью. Знобит. Сон не идёт, а голова горит совершенно адским огнем. Тишина и слабое освещение мигающими лампочками в полупустом вагоне даже угнетают мокрую от пота Диану. Ручка в туалет двоится. Её рвет кратко желудочным соком, и она вспоминает, что толком так с утра и не ела, неудивительная реакция организма. Закидывается очередной дозой обезбола, разжёвывает, даже не морщится от яркого горького вкуса. Выходит (а точнее почти кубарем вываливается) утром в молочный рассвет. Туман опутывает блёклой паутиной лес рядом со станцией. Небо чистое, высокое, только вдалеке розовеют, клубясь, облака. Подхватив сумку поудобнее, Диана оглядывается вокруг. Тишина всепоглощающая, глушь абсолютная. Ни души, а то, что есть на самом деле, даже станцией назвать язык не поворачивается. Виднеется лишь покосившийся ларёк, и Диана, раздражённо выдохнув, доходит до него. Мучительно хочется закурить, добавив к туману табачный дым. Разумеется, никого Арбенина там не обнаруживает. Всё абсолютно заброшено, лишь гнилые доски облеплены заявлениями о пропавших. Мужчины, женщины, несколько детей. — Ну и край, блять… — Диана начинает свободной рукой шарить по карманам в поисках пачки сигарет. Только удается нащупать край и подцепить пальцами, как сзади раздаётся громкий машинный гудок. Оглядывается. Неужели это за ней. Очухались, мать их. Идею покурить приходится оставить на потом. Интересно, а разрешат ли дымить в этом дурацком монастыре… Спускается по обветшалой лестнице, идёт к машине по высокой мокрой траве. Джинсы промокают сразу, а из древнего «Мицубиси» выходит водитель, громко и небрежно захлопнув за собой дверь. Оглядывают Диану совершенно бесцеремонно, так, будто лапают одним только движением спокойных с насмешкой глаз. И Арбенина привыкла к такому маслянистому взгляду от мужчин, но она не ждала, что встречать её будет молодая женщина в потрёпанной олимпийке и свободных брюках с заниженным шаговым швом, которые Диана сразу обозвала в своей голове обосранцами. — Вы за мной? — хмурая Диана подходит ближе и останавливается предупредительно в паре шагов от машины. — Москвичка в монастырь? — голос приятный, а на губах появляется улыбка всё с той же толикой насмешки. — Ну да. Странно всё у вас. Я ждала праздничного фейерверка, — не спрашивая разрешения, Диана подходит ближе, укладывает ладонь на капот, вглядывается в черты лица лучше. Это неизменное насмешливое превосходство одной мимикой раздражало. — Претензии не ко мне, я лишь доставляю до пункта назначения. Садитесь. Диана зашвыривает сумку на заднее сиденье и падает на переднее, бесцеремонно хлопнув дверью, невольно ожидая злого вопля. В ответ равнодушие и не менее громкий хлопок. В салоне тащит коньяком, а в пространстве под автомагнитолу обнаруживается и источник запаха — объёмная стальная фляга. Диану чем-то цепляет названный «пункт назначения», но ещё больше она вскипает от того, что доставка её бренного тела явно под угрозой из-за алкашки с наглым взглядом. Пить за рулём имеет право тут только она. — Пожалуйста, не въебитесь куда-нибудь. Так позорно и быстро я сдохнуть не хочу. Какого чёрта вообще за рулём бухаете? — Никто лучше меня не довезёт, не волнуйтесь. Дороги никто не знает. А пью, потому что пью. Жизнь интересная. Женщина круто свернула с асфальтовой дороги на просёлочную, и машину сразу же подбросило на глубокой луже, отчего Диана славно приложилась локтем и пожалела, что не пристегнулась. Женщина только ухмыльнулась и погнала дальше, не жалея машину, которая то и дело ныряла вверх-вниз по чудесным русским дорогам. — Лечиться приехали? — попутчица усмехнулась ещё раз, глянула на Диану и потянулась к фляге, умело откручивая крышку одной рукой. Хлебнула хорошо, а запах в салоне стал в разы тяжелее. — На дорогу смотрите. Приехала в монастырь ваш блядский. Мать уговорила. Воды дайте, если она у вас есть, конечно, — буркнула Арбенина и на всякий случай вгляделась получше в виляющую дорогу, конца которой не предвиделось. — Бутылка в бардачке. Женщина ещё раз оглядела Диану маслянистым, забивающим поры взглядом, и Арбенина невольно поёжилась, обрадовавшись возможности отвлечься на удивительно прохладную воду. Обычно внимание женщин вызывало удовольствие и самодовольство, но не сейчас. Этот тяжёлый взгляд вызывал липкий страх, она ощущала себя голой, при этом нелепой в своей наготе. Но почему-то при этом стыде и страхе стало горячо, будто что-то воспалилось, затлело внизу живота, а пальцы задрожали, сжимаясь непроизвольно. Возбуждение одной волной, соски встают. Не получается сглотнуть внутренний жёсткий комок. — Чуда захотели… Это можно. Чудес здесь хоть отбавляй. — Да-да… — Диана словно отходит от сна и упускает момент крутого поворота. — Ну же, дорога, дерево! Женщина пытается вырулить, но не справляется с управлением, и машина влетает в ствол, с глухим лязгом сминая свой капот. Диана ударяется головой и теряет сознание, общая картинка распадается во тьме, навалившейся со всех сторон. Всё возвращается внезапно, собираясь по кусочкам, пазлик к пазлику. Лобовое стекло всё в крупных трещинах. Особенно пострадала левая сторона водителя. Арбениной страшно поворачивать голову, и делает она это медленно, осторожно. Понимает при этом, что не чувствует у себя никакой боли, быстро роется в ощущениях. Ничего. Глухая выскобленная ножом пустота. Даже голова умолкла, будто из розетки выдернули. Водительское сидение пустое. Нет крови. Совсем. Диана ощущает себя в отвратительном бредовом сне, когда выбирается из машины. Оглядывается. Машина встряла надёжно. Подхватывает сумку, забрасывает удобнее на плечо и выбирается поближе к дороге. Сюр, точно сюр. Видит вдалеке что-то, напоминающее купол с крестом. Диана думает, что где-то здесь должна быть табличка «добро пожаловать в ад». Потому что то, что произошло, уже действовало на нервы и начинало сводить с ума, подрывая остатки уверенности в своей адекватности, и это отдается глубоко в голове тянущим ощущением лживой картинки; будто бы это лишь декорация, защищающая грудью извращённую действительность.