помогу тебе сдаться

«Тебе, мой хороший, больше не будет плохо».

Дорога затруднена из-за глубоких луж, которые приходится обходить. Джинсы пообсохли и перестали так липнуть к коже. Лес с обеих сторон дороги напрягал частотой деревьев, и, несмотря на хорошую просматриваемость, Диана не могла избавиться от ощущения, что за ней наблюдают, не отводя пристального взгляда. Наконец дорога расширилась и открыла взору большую поляну, которую со всех сторон обступали деревья. Это была территория монастыря. Ограждена была лишь дорога ещё крепкими деревянными воротами, краска с которых давно слезла от времени, а сами доски уже начали рассыхаться и ветшать. Диана открыла ворота и осмотрелась, перекинув сумку в другую руку. Монастырь не выглядел не то, что вылизанным, каковым он являлся на фото в интернете, он казался нежилым и давно заброшенным. Выбитые окна, дорожки и стены поросли тёмным мхом, в куполе виднелись драные прогалины, выделяющиеся под солнцем особенно мрачно и темно. — Что-то не катит на «всё включено»… Не туда пришла, что ли. Диана пошарила по карманам и выудила телефон, вновь отметив, что никаких трещин на нём нет. Ощущение, что аварии не было. Сети нет. Совсем. Жестокий крестик. — Ёбаная глушь! — крик злобы раздался неожиданно громко, и Диана сама его испугалась. Но никакой реакции не последовало, а воздух стал будто плотнее, разогревался, готовился поджарить Диану в большом количестве масла на адской сковородке. Прикурила, выдохнула, попыталась вспомнить несколько дыхательных упражнений, которые когда-то листала со скуки в интернете. Вдох-выдох-вдох. Сдох. Зажав сигарету, Арбенина подняла телефон одной рукой повыше и пошла в сторону монастыря, пытаясь поймать слабый сигнал сети. Бесполезно и глухо. А кто сказал, что в аду должна ловить связь, чтобы соединять её с миром живых? Размечталась. Дойдя до стены, Диана, не церемонясь, затушила бычок прямо о неё, сминая сигарету и швыряя рядом. Прошла внутрь. Всё так же, как и снаружи: пыль, разруха и запустение. Пошла вдоль. Предметы, валяющиеся по углам, были странными и не имеющими смысла. Просто пыльная свалка забытых вещей, буквально комната, в которой всё спрятано. Стол, поваленный стул. Зелёная лампа, от которой повеяло застарелым советским прошлым. Статуэтка грифона, засаленная грязная рюмка. Буфет и ящики. Вешалка с одеждой, причём отнюдь не с рясами священника. Юбки, брюки, цыганские рубашки… Шуба?.. Чёрная, синтетическая. — Что за бордель и склад в одном флаконе? Мне кто-нибудь объяснит, что за херня тут происходит, а? — вопрос, произнесённый Дианой, уходит в пустоту. Тишина, не нарушаемая ни одним звуком. Здесь совершенно точно только она одна. Проходит дальше и задерживается перед дверью. Чуть дёргает на себя, но ручка не поддаётся, хотя и сидит неплотно. Замка навесного не видно. Диана злится и рвёт сильнее, резче, пока дверь не распахивается, открывая взору небольшую комнату. В ней никого. Как и ожидалось, собственно. Стены исписаны мелом, и разнообразие надписей вызывает волну страха и паники. Они сливаются в единую кашу, многие написаны слоями друг на друге, буквы наскакивают на соседние, цепляются краями. изыди пощади кровь иисуса омоет любой грех господи спаси грешника спаси и сохрани В горле пересыхает так, что на нём, кажется, изнутри появляются жуткие трещины воспаления. Больше ничего Арбенина не осматривает, ей хватает впечатлений сполна. Диане хочется бежать, но она переставляет ноги едва-едва, прилагая небывалые усилия, чтобы совершить очередной шаг. Дверь кажется невероятно тяжёлой. Душно. Невыносимо. Нечем дышать. Паническая атака. Открывает, вываливается в другую комнату и с загнанностью и тоской смотрит на окна, отделанные витыми решётками.  Не помнит, как выбирается из монастыря и падает на землю, дыша рыбой, выброшенной умелым рыбаком на песок. Пытается заглотить воздух, а нет его, вместо него вакуум. Глаза закрываются, кажется, сами, а там тоже не темно, а бесцветно, безвкусно, совершенно никак. Это и есть смерть? — Эй, дочка, чего это ты тут разлеглась? А ну вставай, ещё застудишь себе чего. Как зовут-то тебя? Диана разлепляет веки с трудом. Она почти уверена, что чужой немолодой голос ей только чудится. Но нет, в самом деле над ней наклонилась пожилая женщина. Поднявшись на ноги, Диана отмечает, какой она маленькой кажется. — Спасибо. Диана. А вы тоже приехали? Нет тут никого, — под конец хриплой фразы Диана негромко прочищает горло. — Извините. — Нет, я тут живу рядом. Как это никого? Где же отец Илья?.. Может отошёл? Приехала, говоришь, Диана? Тут вот недавно трое тоже приехали. Запропали куда-то, не понимаю. — Отец Илья? Тут кто-то бывает? — Диана сбивается, пытаясь и уследить за потоком мысли бабульки, и успеть задать правильные вопросы. — Да он тут живёт один. Вот пришла помолиться. А ты больше не лежи так. — Хорошо, не буду… А где это вы живёте? И что за приезжие? — Так тут деревня рядом маленькая, не все про неё знают. Топи. Заброшенной считается, даже вот свет отключают. А приезжие вот тоже в монастырь хотели, а пропали как-то друг за другом. Всё в лес порывались, а он у нас большой, заплутать — дело нехитрое… — А что за приезжие? Из другой деревни? — Да нет, московские пижоны… Парень молодой и с ним две девочки… Идти мне надо, дочка. Помолюсь и обратно домой. — Ещё минутку… Далеко мне тут до станции пешком? — Да куда ты, дочь. Не дойдёшь. — А машина у кого в деревне есть? Я заплачу, мне не жалко. — У нашего милиционера есть. Но ему тоже тяжело ездить, дороги из-за ливней размыло. Придётся тебе задержаться. Я пойду. — Я тогда вас здесь подожду. Не хочу туда ещё раз, устала. Бабулька засеменила в сторону монастыря весьма шустро, и Диана проводила её взглядом. Начинала снова болеть голова и ощутимо, единым наплывом. Воды только нет таблетки запить. А так сухое горло не пропустит. Оглядывается вокруг в бессилии, снова берёт телефон, вдруг появится сеть. Но ничего. Звук двигателя отвлекает от пустого втыкания в экран. Едет кто-то. Диана поднимает голову и замечает краем глаза чёрный и блестящий внедорожник, проносящийся на приличной скорости мимо. — Эй, стойте! Подождите! — Арбенина тут же рванула навстречу проблеску надежды, но поникла почти сразу же — водитель скорость не сбавил. Успела заметить, что Паджеро. Номер не запомнила, но и незачем. Легче не стало. — Сука! — злой крик Арбениной успешно был отправлен вслед уехавшему автомобилю. Разумеется, безрезультатно. Она ещё немного походила от ворот до монастыря и обратно, чтобы занять время, заодно с тоской и надеждой выглядывала внедорожник. Диана ненавидела это место, ситуацию, себя и мать. Последняя вообще вызывала жгучую злость, и Арбенина дико бесилась от того, что не может набрать сейчас номер и послать дорогую мать в то место, из которого она сама в своё время появилась на белый свет. Диана всё смотрела в экран на эти выученные наизусть цифры и люто ненавидела, прожигая тяжёлым взглядом дисплей. Вот-вот оплавится в руках. Она и дома чувствовала, как её время осыпается сквозь пальцы пеплом, как убегают дни и стрелки часов. Тик-так. Но сейчас всё совсем плохо. Поезд её времени набрал ход и не стремится останавливаться, предпочитая свободный полет в пропасть на самое дно бесцветной бездны, не имеющей конца. Бабуля вышла, наконец, и засеменила в сторону ворот. Даже чуть помолодела, приободрилась. Интересно, а ей-то сколько? А то ощущение, что все вот такие божьи одуванчики вечные на своих лавочках в платочках и тёплых кофтах, в которых в кармане всегда находился для ребенка лимонный треснувший посередине леденец. — Видели отца Илью? — бесцветно спрашивает Диана, действительно не интересуясь ответом. — Не довелось. Может и отошёл куда по делам, не бери в голову. Пойдём, дочь. Поживёшь пока несколько дней у меня. Не волнуйся, я с тебя много не возьму, по дому будешь помогать. Я ведь уже старая совсем, колени вот болят, руки стали не мои. — Хорошо. Спасибо вам, — и Диана действительно благодарна, и улыбка бы получилась более искренней, если бы голову не прожёг очередной всполох боли, который еле удалось скрыть. Бабулька уводит сначала по дороге, приходится действительно обходить лужи, и замерять глубину Диана не стремится. Понимает внезапно, что даже имени проводницы не озаботилась узнать. Бабуля идёт чуть впереди, и Арбениной приходится её нагнать. Сумка оттягивает руку, натирая тканевыми лямками кожу. — А зовут вас как, спасительница вы моя? А то моё вы знаете, а я что-то прошляпила. — Лия Давыдовна я. Нам сюда. — Очень красивое имя, — отзывается Диана и прищуривается на то, как они сворачивают куда-то вглубь по узкой тропинке. Надо запомнить. Идти не так долго на самом деле. Первый дом вырастает будто из-под земли, но его вид удручает: типичная русская глубинка с покосившимся от времени срубленным из цельных бревен домом и его темными пустыми окнами, за которыми, кажется, давным-давно не зажигали свет и не растапливали печь, не звали детей выпить холодной колодезной воды и не устраивали выволочку за разодранные очередной веткой шорты. Тоска царапает в районе сердца, невольно сжимающееся в обиде за чудесный край. Дальше картина та же, и Арбенина поскорее опускает глаза в траву, чтобы больше не смотреть на это сгнившее бельмо на глазу России. Удивительно, но тишина не нарушается ничем, и Диана всё же поднимает взгляд. Да, присутствует ощущение, что жизни здесь нет совсем. На узких и кривых улочках никого, а дома выглядят одинаково печально и заброшенно, как потрёпанные декорации для советского фильма. Лишь дом, к которому они подошли, выглядит чуть более обжитым. — Заходи, не стесняйся. Дверь не заперта и открывается с гостеприимным поскрипыванием. Диана заходит и оглядывается. Сразу возникает ощущение, что оказалась прямо у бабушки в деревне совсем маленькой девчонкой. Потолки низкие, по углам висят какие-то засушенные травы, холодильник старый, марка на нем даже не стёрлась, а вряд ли когда-то вообще существовала, на полу истрепанный, но чистый ковёр, впрочем, и сами деревянные половицы старательно вымыты руками, привыкшими к подобному труду. Ничего современного не наблюдается, а на столе привлекательно стоит банка с домашним квасом. Сразу вспоминается таблетка от головы, которая манит Диану уже с полчаса. — Можно? — Конечно. Гранёный стакан прихватывается быстро и почти судорожно подрагивающими от нетерпения и жадности пальцами. Сама себе бы напомнила наркомана, но мыслей в голове сейчас не соберёшь, а доминирует лишь жажда побыстрее избавиться от боли, преследующей упорно и без устали. Наливает, запивает залпом и глуповато улыбается. — Дианочка, я тебе здесь постелю тогда на кровати. Всё чистое, ты не волнуйся, я всё руками стираю. — Да и не волнуюсь, спасибо вам большое, — у Арбениной настроение устаканилось и задержалось на уровне приподнятого — сейчас это ощущение деревенского летнего отдыха ложилось мёдом на покалеченную временем душу. Тёплое чувство вечерним солнышком заливало ладони, пока Диана сама расстилала простыню. Потом уселась на кровать и невольно порадовалась тому, что уже успела ополоснуться — за окном витало явно не очень дружелюбное облачко мошкары и комаров. Надо бы покурить выйти на ночь и пропитаться табачным дымом, ну вдруг действительно поможет, а то ночью-то заживо сожрут, только время дай этим кровососам. В свете заходящего солнца деревня кажется ещё более угловатой и тёмной, страшной, будто бы каждый из этих домов когда-то был избушкой Бабы Яги. Сигарета тлеет, Диана делает очередную затяжку и в этот момент ощущает мерзкий комариный писк над ухом. Понятно, хер они тут боятся табачки. Чувствует укол уже на руке и сразу смотрит — конечно, другой мелкий гад уже сосёт кровушку казённую, и Диана с садистским удовольствием его размазывает, ударив звонко ладонью. Делает ещё затяжку и давится. Из леса раздался громкий нечеловеческий крик, и он оборвался так же резко, как и начался.