Министр

      Утром Гарри посмотрел на «Пророк» и увидел тот же заголовок, что Сайлас прислал по электронной почте прошлой ночью. Он фыркнул, проведя пальцем по готическому шрифту:

«Где наш министр?»

      «Странно, — написал Сайлас в своем электронном письме. — <i>Крейна уже несколько дней никто не видел — он взял отпуск без объяснения причин. Его офис ссылается на какие-то личные обязательства или выдает обычное «без комментариев». И, прежде чем ты спросишь, — я проверил журналы голосования и посещаемости. Последний официальный отчет о присутствии в Министерстве датируется днем понедельника, 18-го. Я обзвонил всех, кого обычно, но никаких гарантий нет: Крейн всегда был скользким, и у него друзья во многих местах».       Может быть, продолжительного необъяснимого отсутствия недостаточно, чтобы обличать Крейна, но хоть что-то. Исчезновение чуть ли не на следующий день после взрыва достаточно подозрительно, даже если само происшествие скрыли от общественности. Но никто из контактов Гарри на континенте ничего не слышал о Крейне или его деловых партнерах. Проблема заключалась в том, что даже такой тупица, как Крейн, мог найти способ получить Оборотное зелье или любую другую маскировку. Мог бы попросить кого-нибудь вывезти его из страны, минуя проверки на таможне, или просто улететь на одной из своих чёртовых мётел с завышенной ценой, если бы действительно находился в отчаянии.       Но станет ли он бежать? Гарри вернулся к чашкам чая, размешал молоко и сахар — взял за правило каждое утро готовить и Гермионе одну. Если бы Крейн имел отношение к Спасению, разве не хотел бы оставаться в Британии до тех пор, пока не будет уверен в смерти министра? Находиться здесь, чтобы занять освободившееся место?       По правде говоря, доказательств того, что Крэйн имел какое-либо отношение к их нынешней ситуации, недоставало. Даже если имелся мотив, даже если он хотел сместить Гермиону, не хватало ему мстительности, безжалостности, просто ума, что Гарри видел во всех покушениях Спасения. Но, возможно, все исходило от мастера зелий. Возможно, Крейн являлся лишь деньгами, публичным лицом организации, по всем признакам и целям, казалось, не существующей. «Осторожно, Гарри, — он подавил усмешку. — Ты говоришь как конспиролог».       Стук, затем скрип на лестнице — Гермиона спускалась к завтраку. Гарри поставил чашку, вместе со свежеприготовленной тарелкой овсянки, на ее место за столом. Засомневался, как она отнесется к заголовку «Пророка», но сам заголовок принес странное облегчение.       Пока Сайлас держал министра в центре внимания, никто не стал бы задавать вопросы об исчезновении Крейна. Этого Гарри и хотел.

***

      Возможно, его паранойя, его убежденность в том, что кто-то из команды настроен против, будучи тайным кротом или осведомителем — это хорошо. Отвлекало от стремительного, шокирующего потока проклятий в голову Гермионы.       Она всегда была хорошим бойцом, да и сейчас не хуже — просто заржавела. Но Гарри, направляя свою палочку на ее горло и видя возмущение на лице, не мог отделаться от странного желания оправдываться. Он нечасто ее побеждал, и это… это то, в чем был хорош, что-то, что знал не хуже собственной шкуры, что-то, что мог показать и заявить: «Я знаю, как сражаться, и я сделаю это для тебя». . «Часть меня, — подумал Гарри, развернувшись на месте и выстрелив Петрификусом Гермионе в ноги. — Та, которую она никогда не видела, но теперь я могу позволить увидеть».       Может быть, это глупая затея — притворяться, что он в безвыходном положении. Но весь страх, все беспокойство, вся уверенность в том, что теперь они совсем другие, непостижимо разные, вылетели в окно на следующее утро, стоило Гермионе показаться из-под одеяла, закусив губу и проводя ладонью по коротким пушистым волосам.       Гарри уставился на нее, впитывая эту новую версию женщины, которую знал большую часть своей жизни. Ни одна деталь не являлась слишком мелкой, слишком незначительной — он уловил, как она вздрогнула от собственного прикосновения, как по открытой шее побежали мурашки, и отложил эту информацию на потом. Сейчас он мог видеть ее лицо, все лицо, и не мог насытиться.       И волосы — пусть короткие, но все же, лежащие чудесными пушистыми кудряшками. Ей так шло, и здесь, сейчас, прямо на глазах… Гарри не мог поверить: с разницей в годы, в разных помещениях, при разных обстоятельствах, они оба столкнулись с пустотой собственного настоящего — и отреагировали совершенно одинаково. — Да, — сказала Гермиона, и он услышал: сожаление. — Я знаю.       Он не мог в это поверить. Не мог… — Итак… Мне показалось, я слышал, как ты встала прошлой ночью, — Боже, он ухмылялся, как идиот. — Теперь я знаю, почему.       Она вздохнула, ссутулившись в одеяле, и Каспер рядом с ней, отнюдь не в восторге, высунул голову. Гарри не мог все так оставить, не мог позволить ей думать, что она выглядит хуже, чем… — Невероятно, Миона. Действительно, действительно хорошо.       И тут… Она взглянула на него — и в глазах появился блеск. — Я серьезно, — добавил Гарри. И не мог отрицать, как реагировало его тело на ее вид — помятой со сна, с блестящими глазами и совершенно естественную. Он быстро засунул руки в передние карманы джинсов. — Тебе идет.       Гермиона моргнула, словно ошеломленная мыслью, что такое возможно. И какое-то мгновение они просто смотрели друг на друга — новый и хрупкий момент повис в воздухе, а потом все испортила проклятая рация. — Мандрагора — Боггарту, я через три минуты с посылкой.       Гарри отошел, ощущая нежелание в каждом дюйме тела, и направился в холл, доставая рацию. — Это Боггарт. Прибытие подтверждено. Пожалуйста, появление в заранее утвержденном месте номер три.       Роджерс вошел на кухню с полными руками продуктов, а Гарри, взглянув, заметил: — Ты не сказал «прием».       Мгновение Роджерс просто смотрел на него, хмурясь. — Вызывая, — пояснил Гарри. — Ты не закончил предложение этим словом. — Ой. Разве нет? — Роджерс одарил легкой смущенной улыбкой и пожал плечами. — Наверное, забыл. — Наверное, — Гарри наблюдал за ним, отмечая, что движения Роджерса выглядели медленными и неуверенными. Как будто, по какой-то причине, тот чувствовал себя не совсем комфортно в собственном теле.       Возможно, из-за беспокойства и недосыпания. Или же постоянная подготовка — и осознание того, что как десять дней назад их усилия оказались недостаточно хороши, так все еще недостаточно хороши сейчас — при нахождении в режиме отступления. Хватило бы, чтобы потрясти кого угодно, даже опытного офицера спецназа.       Поэтому Гарри оставил все, как есть.

***

      Гермиона хорошо поправлялась, и это проявлялось во всем, что она делала. Дуэлирование обрело остроту, непоколебимую и блестящую точность, воплощая то, как она думала, как смотрела на мир и разбирала его на части. И сумела подойти близко — настолько близко, чтобы обезоружила Гарри и сбила с ног. Спустя несколько часов он все еще чувствовал пронзивший его всплеск восторга, ликующий и теплый — она превосходила большинство новобранцев, достигла средних показателей и втаптывала их в пыль, еще даже не полностью восстановившись…       И, вот теперь, они сидели вместе на диване, как и в любой другой день, разговаривая о подозреваемых, предположениях и политике. Гарри не мог понять, как они оказались здесь, как оказались такими, после многих лет перегрызания друг другу глоток. Но что-то происходило, и он не мог насытиться этим.       «Осторожно, — он мог слышать голос Сеймур в своей голове. — Не теряй себя ради кого-то другого». — «Клеветой», — Гермиона подняла бровь, глаза сверкнули. — Хорошее слово. — Одно из моих любимых, — ответил Гарри.       Наступила тишина, и он старался не думать обо всем, что висело в воздухе между ними. Старался не думать о выражении лица Гермионы, как будто она видела в нем что-то новое, настоящее и…       Что происходит?       Просто наблюдал — как ее взгляд упал на его рот, а затем вернулся к глазам. Старался не думать о том, что ее кожа находилась менее чем в трех дюймах от его — не запомнил, как провел правой рукой по спинке дивана, сокращая расстояние между ними, но убрать обратно показалось актом трусости, способом телеграфировать о гипер-осознанности границы, никогда ими не устанавливаемой. «Ничего нельзя предполагать, — напомнил он себе. — Особенно в отношении Гермионы Грейнджер».       Поэтому Гарри позволил моменту прерваться. Потянулся за чашкой чая и не заметил, как другая рука тоже сдвинулась, случайно задевая обнаженный затылок Гермионы.       Гермиона вздрогнула, глаза закрылись — движение прошло по всему телу, и он не смог удержаться — не проследить за ним. Его рот пересох, лицо онемело, потому что он знал, как выглядит удовольствие Гермионы Грейнджер — оно выглядело…       Она открыла глаза, и Гарри уставился на нее: оно выглядело так.       Он двинулся, не думая, не сомневаясь: на ней был джемпер с вырезом, обнажавшим лишь край груди, и его пальцы проследили линию ее ключицы, следуя по изгибу кости вверх по шее до подбородка. По следу пробежали мурашки по коже, и Гермиона снова вздрогнула - Гарри почувствовал всем своим бедром.       Из него вырвался выдох, и Гарри повторил свое движение, но на этот раз не остановился на подбородке. Он обхватил ее затылок, ногтями царапая кожу между кудрявыми прядями, и едва все ее тело задрожало, а рот приоткрылся от сдавленного вздоха, его разум наполнился туманом и теплом.       Он хотел коснуться каждой ее частички. Хотел накрыть ее тело своим ртом, руками, чувствовать ее, пока его кожа не онемеет, а легкие не откажут. Хотел заставить ее дрожать — и снова целовать, одновременно.

Но Гарри сомневался, хочет ли она того же — еще одна авантюра, еще один прыжок в неизвестность. «Но, что такое еще один риск? — подумал он, подталкивая ее к себе. — Какой там риск, если мы можем умереть в любой момент? Если она забрала у меня больше, чем я когда-либо думал, что могу дать»?       К некоторому удивлению, она забралась на него, не колеблясь ни секунды. Он подавил довольную ухмылку и, сняв очки, бросил на ковер под диваном. Затем положил руки на бедра Гермионы, скользнул ими вверх по чудесной длине ее тела, прокладывая путь по открытой коже шеи, груди, подбородка, головы. Прикасаясь, он принялся целовать, проводя губами по всем ее веснушкам и мурашкам. «Она так много чувствует, — подумал он. — Все чувствует».       Гермиона двигалась вместе с ним, зарываясь пальцами в его волосы и прижимая еще ближе к своему телу. Гарри уткнулся лицом между ее грудей (нос зацепился за углубление декольте), и провел пальцами по ее голове… — Гермиона.       В ответ она вздрогнула, и Гарри не смог сдержать стон — прижался к ней, его тело пульсировало от жара и желания.       И тут понял, что это совсем другое. Они занимались таким раньше, но никогда так. Никогда с таким намерением, с такой пьянящей потребностью. С чувством, выходящим за рамки простого утоления телесного зуда, за рамки отвлечения от собственной смертности.       Но не мог дать названия происходящему: даже если много лет знал свой собственный разум, он не знал ее. Не знал — разделяет ли она это чувство, это признание изменений между ними.       Гарри замер, прижав большой палец к ее виску. Глаза Гермионы открылись в ответ, и в них отразились все те эмоции, которым не мог дать название. Он чувствовал, как она дрожит.       Он наклонился, затем посмотрел на нее, ожидая. «Я не буду этого делать. Нет, если это будет означать что-то, чего ты не хочешь».       Она кивнула, нерешительно и слабо, и сердце Гарри разорвалось пополам. Почему, он не знал. Но, сократил расстояние между ними и поцеловал.       Поцеловал, и все повторилось, как в первый раз — мокрая палатка, грязь, листья, пепел и отчаяние. Поцеловал, и это ощущалось, как в последний — никогда больше.       Все шло медленно, уверенно и исполнено тоски. Он понятия не имел, сколько времени прошло, пока они двигались друг против друга, целуясь, беря и отдавая. Он снял джемпер с нее и позволил снять с себя. И задрожал от ощущения ее рук на своей коже, и подумал: возможно, однажды, она погребет его в своих испачканных чернилами пальцах. Он прикасался к ней везде, где только мог, поглаживая живот, тычась носом в грудь, восхищаясь тем, как она продолжала дрожать и вздрагивать, как будто никогда раньше такого не случалось.       А потом, в очередной раз, она его сломала. — Наверх, — слово — вздох, зарытый в его плечо. — Пожалуйста.

***

      Гарри лежал в ее постели, слушая, как волны накатывают на берег. Здесь, наверху, звук слышался громче — и, если он закрывал глаза, казалось, что стоит в воде, глядя на горизонт, чувствуя соль в легких и песок между пальцами ног. Палец проследил линию ее позвоночника, изломы на костях и случайные брызги веснушек. Он никогда раньше не прикасался к ней так — лениво, просто и бессмысленно, но ничего не мог с собой поделать, а она, похоже, не возражала.       Гермиона вздохнула, выгибаясь в ответ на прикосновения. Он не мог видеть лица, но мог читать тело: она расслабилась, стала совершенно спокойна. Воздух все еще, казалось, потрескивал от остатков их магии — Гарри ощущал легкое покалывание на коже, гул энергии, противоречивший тому, насколько бескостным он был.       Никогда в жизни он не чувствовал себя так: разум, сбитый с ног, вел себя тише, чем в библиотеке. Все, что он мог делать — лежать и заново переживать время, проведенное с магией Гермионы, переплетающейся с его магией. Не хватало уверенности, что он сможет описать это чувство, даже погрузившись в воспоминания: оно находилось за пределами слов, за пределами объяснения.       Гарри наклонился, ладонь легла на ее поясницу. Она хныкнула, стоило поцеловать ее в шею, прокладывая путь по телу. Гермиона повернулась к нему и, когда он поцеловал ее в губы, медленно, осторожно и долго, провела пальцами по его волосам.       Никогда у них раньше такого не было — поцелуев без секса. Чтобы просто целоваться — потому, что хотели, и потому, что могли. Но Гарри очень понравилось.       Несколько мгновений они лежали просто так — голые, измученные и довольные. «И, может быть, — подумал Гарри, уловив искорку чего- то во взгляде Гермионы, — немного выбитые из колеи». Тем не менее, этому следовало закончиться. — Нам нужно поесть, — он провел большим пальцем по ее щеке, ноготь задел мочку уха. Казалось, она не возражала. — Уже поздно.       Гермиона кивнула, затем повернула голову и втянула его большой палец в рот. На какое-то удивительное мгновение сердце Гарри перестало биться. Зубы впились в его кожу, а она выглядела слишком самодовольной, отстранившись и поцеловав его ладонь. — Я спущусь через минуту.       Он встал с кровати, борясь с желанием снова заползти под одеяло, раздвинуть ей ноги и мучить языком, пока она не зарыдает. Но не знал, что на сейчас значило то, что существовало между ними ранее — их соглашение, произнесенное и безмолвное одновременно. Все оставалось таким же? Или изменилось? Куда вписывалось слияние их магии? Оно что-то означало? Могло ли что-то означать?       Гарри отмахнулся от вопросов, оделся, спустился вниз, нашел свои очки, наложил согревающее заклинание на холодный чай. Вечер перешел в ночь, оставив комнаты синими и прохладными. Он принялся за работу, потянувшись за рисом, морковью и остатками свинины. Это он знал.       В конце концов, они ничего так и не обсудили. Гермиона не подняла вопрос, и час за часом проходили как обычно. Гарри старался не вчитываться в факт, старался не задаваться вопросом, о чем она думает, что чувствует. Она не потянулась к нему, не втянула в свою постель, не заговорила с ним по-другому — но и не смотрела на него так, словно он сделал что-то не так.       И, все же, он тосковал. Той ночью, лежа на неровном диване, Гарри больше всего на свете хотел подняться по этой чертовой лестнице и скользнуть в ее кровать, прижать ее к себе, вздохнуть на ее плече и заснуть, уткнувшись лицом в ее волосы. Он хотел подобрать ключ к ее сердцу — и поцеловать, присвоить ее, заставить влюбиться в себя — и встать на колени у ее ног, когда она скажет: «Хорошо».       Все было нормально, и ничего не было нормально.       Возможно, это его и отвлекло. Возможно, поэтому, на следующий день во время пересменки Роджерс спросил, может ли он остаться на чашку чая, а Гарри ничего не заподозрил.       Но, очнувшись на холодном каменном полу — тело болело, голова кружилась, Гарри понял, что все — конец. Момент расплаты. Он медленно вдохнул, позволяя своим бесполезным глазам осмотреть кромешную тьму вокруг. Его единственная надежда заключалась в том, что до нее не добрались, не… — Гермиона?

***

      План был надежным. Гарри напоминал себе об этом, глядя на часы и канал связи, где перед глазами мелькала темная, заброшенная улица Эдинбурга. Чувствовал запах ночного воздуха, маслянистый налет масла для жарки — он покинул эту самую улицу всего несколько минут назад, получив сигнал от Фелиции. Теперь все, что мог сделать — стоять посреди командного пункта и стараться не взорваться от предвкушения. — Вот, — появился Паркер и протянул чашку свежего чая. — Мы выглядим парой. Гарри кивнул. Они все еще не сбросили свои личины. — Ты читал отчеты о нем? Гарри снова кивнул. — Он изворотлив, надо отдать должное. . — Ты думаешь… — Я не уверен, — ответил Гарри. — Все может пойти по-другому. Паркер фыркнул. — Просто слухи… — Слухи есть слухи. Не стоит придавать им слишком много значения. — Да, — согласился Паркер, оглядываясь по сторонам. — Но что, если и правда? «Если это правда,— подумал Гарри, — то у нас большие проблемы».       Они замолчали, наблюдая, как МПП приближается к полуразрушенному зданию. Через несколько мгновений входные двери пройдены, затем холл, затем лестничная клетка, а затем… — Пошли, — Паркера стиснул зубы, а глаза светились надеждой. — Ну, давайте же…       Дверь склада распахнулась, и МПП заполонили комнату. Пустую комнату. Помещение, наполненное пылью, воздухом и несколькими кучами мусора.       Вокруг Гарри воцарилась тишина. Паркер ошеломленно уставился на экран. Гарри украдкой взглянул на Фелисию, вернувшуюся в кабину управления, и чуть не вздрогнул, увидев выражение ее лица — шок, разочарование, ужас. — Черт, — пробормотал Гарри, в ушах звенело. Месяцы работы, годы разведки исчезают на глазах. — Блядь.       В следующий понедельник он надел свою мантию главного аврора и явился в офис, как будто никуда и не уходил.