Министр

— Гарри, — Кингсли нерешительно застыл рядом. — Я могу остаться, ты должен… — Нет, — голос Гарри дрогнул, и он прочистил горло. — Я не уйду.       Кингсли вздохнул, и Гарри уловил разочарование. — Тогда, по крайней мере, позволь принести тебе сменную одежду. — Хорошо, — Гарри посмотрел на больничную койку, где неподвижно лежала Гермиона. — Пошли Роджерса. Мои вещи в гостевой спальне наверху. — У Роджерса выходной, — мягко напомнил Кингсли. — Я пошлю Уайатт.       Гарри кивнул, глазами проследив линию носа Гермионы, изгиб рта: она выглядела так же, как всегда, только немного бледнее. — Гарри, — рука Кингсли легла на плечо Гарри. Гарри хотелось блевать от жалости в его голосе. — Тебе следует уйти ненадолго, отдохнуть. Гарри слышал невысказанное: «Ты сидишь здесь уже почти два дня, в той же заляпанной кровью одежде и с тем же ужасным выражением лица». — Есть какие-то новости?       Прошло несколько мгновений, прежде чем Кингсли ответил. — Пока нет. Но Драко работает, не покладая рук, и несколько помощников ищут другие методы допроса подозреваемых. — Они ничего не найдут, — Гарри не успел сдержаться.       Кингсли, благослови его Бог, это проигнорировал. — Я тут подумал… стоит ли нам связаться с ее родителями?       Гарри захотелось рассмеяться, швырнуть что-нибудь — он спрашивал себя о том же каждую свободную минуту. — Корнелия говорит, что ей становится лучше, но медленно. Причин для беспокойства нет, учитывая то, что смогли… — он вздохнул. — Кингсли, я не уверен, что родители Гермионы вообще знают о покушении, обо всем случившемся. Не думаю, что она им сказала.       Удивление Кингсли было слышно, пусть и беззвучно. — Ты уверен?       Гарри кивнул. — Я знаю Гермиону — и знаю ее родителей. Если бы они услышали, что произошло, они бы… — он почти усмехнулся, представив себе Джин Грейнджер на тропе войны. — Гермиона всегда так поступала — защищала их от худшего. Даже, если что-то случалось, никогда им не говорила… если не возникало крайней необходимости. Ты помнишь… — он тяжело сглотнул, преодолевая внезапный комок в горле. — Сражение в Департаменте Тайн на нашем пятом курсе? Долохов чуть не убил ее, а она ни о чем и словом не обмолвилась. — Мерлин! — Кингсли шагнул вперед, повернувшись лицом к Гарри. — Я слышал, что она отправила их в Австралию во время войны. Но знают ли они?.. — Понятия не имею, — ответил Гарри, хотя признание незнания и задевало. — Я понятия не имею, что она им наговорила, о чем угодно. Я не… я не хочу тревожить их, не тогда, когда у нас все еще так много вопросов без ответов. И я не хочу, чтобы она проснулась и узнала, что мы…       «Что? — мозг так и подначивал. — Нарушили ее частную жизнь, предали доверие, разбили сердца ее родителей?»       Лицо Кингсли смягчилось. Он кивнул, и что-то в его глазах, на вкус Гарри, казалось слишком знакомым. — Я понимаю.       Гарри посмотрел на него, затем отвернулся. В тишине кардиомонитор Гермионы запищал, тихо и ровно. — Ну, если я не могу заставить тебя уйти, я могу, по крайней мере, убедиться, что тебе удобно. — Ей тоже понадобятся вещи, — Гарри посмотрел на Гермиону, на то место, где ноги упирались в одеяло. — Кто-нибудь должен собрать сумку. — Хорошо. Я поговорю с Джилл. — Тебе нужно идти, Кингсли. Ты занятой человек, особенно в последнее время.       Кингсли подошел к двери и остановился, держа пальцы на ручке. — С ней все будет в порядке, Гарри. — Да, — согласился Гарри и услышал через мгновение, как закрылась дверь.       Кто-то из целителей придет через несколько минут — уже почти время четырехчасового обхода. Он наклонился вперед в своем кресле, кардиомонитор Гермионы ровным ритмом пульсировал в ушах. Она выглядела такой маленькой. Такой маленькой и такой усталой. — Если ты скоро не проснешься, — пробормотал он, — мне придется начать читать тебе «Преступление и наказание». И я знаю, как сильно ты ненавидишь Достоевского, так что давай.

***

      Во вторник утром Гарри впервые с вечера воскресенья проверил свой телефон, и пришлось на несколько минут оставить тот в покое, прежде чем он перестал гудеть от уведомлений. Затем перезвонил сам. — Гарри? — голос Рона от беспокойства звучал тонко. — Что случилось? — Я не могу тебе сказать, — признался Гарри, став в углу комнаты, не выходя, но как можно дальше от кровати Гермионы. — Но она жива. Пока без сознания, но жива.       Рон замолчал, а затем издал приглушенный звук, похожий на ругательство. — Господи, я думал, что мы уже прошли через все это, я думал… — Я знаю, — на мгновение Гарри почувствовал, как невидимая рука схватила сердце и сжала. Магия крови — серьезна и смертельно опасна, и… — Кингсли велел позвонить? — Да, он, — легкий звук — Гарри догадался, что Рон сел. — Гарри, это все обязано закончиться. — Я знаю, — он посмотрел на Гермиону, на то, как вздымалась и опускалась ее грудь — с каждым часом все сильнее. — Так и случится. — Ты был в Мунго? — ужас просочился таки в голос Рона. — Сам? Как долго? — Гарри промолчал, и он снова выругался. — Гарри, я сейчас буду, а тебе нужно домой, тебе нужно… — Никого не пускают, — мрачно ответил Гарри. — Здесь только я и целители. Ты даже знать не должен, что она здесь.       Тишина. Потом… — С ней все будет в порядке? — Да, — Гарри посмотрел на мониторы, все подтверждающие данный факт. — Да. — Я думал… — голос Рона звучал так устало. — Гарри, я думал, что эта часть нашей жизни закончилась. — Да.       И какое-то время они сидели вместе, разделяя тишину, слушая биение ее сердца.

***

— Босс, — рука Уайатт, нежная на его руке. — Тебе действительно нужно что-нибудь съесть.       Гарри моргнул, проснувшись, тело застонало — он снова заснул в кресле, к большому разочарованию позвоночника. — Ни за что, — прохрипел он, потянувшись за своим холодным чаем, — я не могу есть эту дрянь из столовки.       Сыт ею по горло после всех лет болезни Андромеды, а Тедди не мог даже смотреть на заварной крем.       Уайатт не издала ни звука, лишь помахала перед его лицом мятым бумажным пакетом. Гарри уловил запах соли, масла, шалфея. Он схватил пакет, достал и сунул в рот сосиску в тесте и, каким-то образом, умудрился встать. — Боже, — он прожевал, проглотил, откусил еще. Она принесла целых три штуки, потому что была лучшей. — Я старею.       Уайатт закатила глаза. — Да, босс, — и взглянула на Гермиону. — Как она? — У нее все хорошо, — Гарри почувствовал странную гордость — Гермиону сняли с кардиомонитора и все такое. — Они думают, что завтра может проснуться. — Хорошие новости. А они… — Уайатт посмотрела через ее плечо на дверь. — Мы собираемся ее перевезти?       Он практически слышал ход мыслей: слишком много точек входа и выхода, слишком много неизвестных переменных, слишком много чертовых окон. — Как только окрепнет, — Гарри взглянул на телефон. Время — чуть больше одиннадцати, и сквозь занавески лился лунный свет. — Где, черт возьми, ты нашла сосиски в тесте в такое время? — Есть один знакомый, за углом, недалеко от Пикадилли, — она отошла. — Пойду свяжусь с Гейтс. Держи нас в курсе.       Гарри расхаживал по комнате, доедая выпечку. Потом потянулся, задернул шторы, вошел в ванную и воспользовался туалетом. И ни разу не взглянул на свое отражение. А, снова сев возле кровати, не смог остановить себя: взял Гермиону за руку и провел большим пальцем по мягким холодным костяшкам. — Давай, — прошептал. — Ты всегда рано приходишь на вечеринку.       Через четыре часа он проснулся от ее взгляда на его лице.

***

— Она спит, — Корнелия вошла на кухню и прислонилась к стойке, выглядя очень неуместно в своем богатом изумрудном одеянии. В уголках глаз мелькнула тревога. — Не позволяй никому будить ее до самого вечера. — Конечно, — Гарри протянул чашку чая, не обращая внимания на бурление эмоций внутри. Все еще чувствовался шок от недавнего момента: слышать хрипящий кашель Гермионы, видеть страх в глазах, пока она падала на колени. — Как она себя чувствует? — Аппарация определенно не помогла, — Корнелия отхлебнула чай. — Но жизненно важные органы в порядке, и легкие целы, — она бросила на него взгляд. — Сделай все, что в твоих силах, чтобы дать ей отдохнуть.       Несмотря ни на что, Гарри улыбнулся. — Сделаю, но вряд ли я чудотворец.       Винни воспользовался случаем и вскочил рядом с раковиной, прижавшись головой к локтю Гарри. Корнелия наблюдала, приподняв бровь. — Один из ее, я полагаю? — Да, — Гарри пощекотал кота за ушами и получил в ответ рокочущее мурлыканье. — Идея ее помощницы взять их с собой. Проще, чем пытаться найти кого-то, кто бы о них позаботился.       Корнелия вздохнула. — Полагаю, это имеет смысл. Кажется, ты ему нравишься. — Этому — да, — он помассировал подбородок Винни. — Другой еще не определился.       И предположил, что «другой» все еще дулся, свернувшись калачиком в ванне. — Как и сама министр, полагаю.       Гарри замер, стиснув зубы. — Корнелия… — Не волнуйся, — обронила та, отпивая чай. — Я не скажу ни слова.       Через несколько минут Корнелия ушла, а Гарри стал вручную мыть их чашки, погружаясь в ритм и пенистую воду. Это отвлекало от тяжести новой реальности — тесного мирка корнуоллского коттеджа в разгар зимы. Четыре помещения. Все пространство, у них имеющееся. Он задавался вопросом, будут ли они с Гермионой сталкиваться друг с другом, готовя еду, привыкнут ли втискиваться в личное пространство. «Одно дело — секс, — подумалось, — а так — совсем другое».       Гарри старался не думать о том, каким простым оказался прошедший день, каким легким, каким теплым. Несмотря на обстоятельства, несмотря на больницу, лекарства и все остальное, они говорили так, будто снова были друзьями, будто ничего не изменилось, и они все еще торчали в проклятой палатке, сгорбившись под хлещущим по натянутому полотну дождем и нависшей угрозой верной смерти.       Крамб вошел в коттедж с несколькими пакетами припасов. Гарри помогал все распаковать и втиснуть в крошечный холодильник. Руки задержались на пакете свежей говядины, связке лука и моркови.       Ритм. Святость.       Но она не могла знать. Он не сказал бы: что-то в этом казалось слишком личным, слишком реальным. Он мало что мог сделать, застряв здесь без ресурсов и плана, но это — мог.       Гарри потянулся за разделочной доской и ножом.

***

      Шли дни, и Гарри наблюдал. Смотрел, как Гермиона медленно выползает из своего кокона, испытывая свое исцеляющееся тело. Мог сказать, что ей не сиделось на месте — рвалась в свои бумаги, как дьявол, в течение двух дней прочитала все книги, оставленные для нее Джилл, и каждое утро просила «Пророк» — вытаскивала кроссворд из-под спортивного раздела и разделывалась с ним менее чем за час. После первого вечера они ели отдельно, а на третий день Гарри обнаружил ее сидящей в постели, выглядящей бодрее и веселее, чем за последние несколько дней.       «Опасно ли думать, что с ней все в порядке?» — подумал Гарри, наблюдая, как целительница Балан нависает над ее лежащим телом.       В свободные, тихие минуты, оставаясь наедине с собой, или если Гермиона спала, Гарри вспоминал их первую ночь в коттедже. Ее лицо, опухшее и залитое слезами, показало все, о чем не произнесено ни слова. По вечерам, лежа на бугристом диване, пытаясь заставить себя забыться коротким сном, прокручивал в голове собственные слова, гадая, правильно ли он говорил, достаточно ли.       Он не мог заставить себя беспокоиться о том, что показал слишком много себя, своей жизни. Не мог сдать назад, притвориться, что не обнажился, не предложил ей себя, сообщив: «Я тоже застрял здесь, и я могу показать выход». Может быть, тем самым что-то изменилось, может быть, перешло черту, но волнение исчезло. Какая там «черта», если она танцевала на грани смерти?       Больше всего бросалось в глаза, как плохо Гермиона приспособлена к отдыху, к встрече с собственной слабостью. Она кипела от несправедливости, и иногда, глядя на нее, он не видел женщину. Он видел тигрицу, расхаживающую по клетке и бьющую лапами по решетке.       Понедельник стал первым днем без постельного режима, и Гарри, войдя в гостиную, чтобы сообщить, что ужин готов, нашел Гермиону свернувшейся калачиком на диване, крепко спящей, с Винни, подоткнувшимся под шею. Взгляд задержался на изгибе рта и там, где руки скрестились на животе (расслабленном ото сна). Волосы, день ото дня становящиеся все объемнее и кудрявее, собрались вокруг лица, как темный и закручивающийся шквал — на мгновение Гарри мог только улыбнуться, вспомнив, какими непокорными они были в дни ее молодости. Пришло в голову, что впервые после той ночи он увидел, как она спит — выглядя совсем не так, как его министр магии. И, пока стоял там, Каспер спрыгнул с обеденного стола и потянулся с особым выражением в глазах. — Не-а, — Гарри подхватил кота, крепко прижав к себе. — Ты ее не разбудишь, чудовище.       Каспер посмотрел на него, издав приглушенный рык отвращения. Но, позволил поцеловать себя и отнести обратно на кухню, где сожрал кучу остатков курицы и решил побороться за посудное полотенце.       Гарри дал ей поспать около часа. Тени удлинялись и сочились по коттеджу, скользя по шепоту близлежащих волн, а на ее лице отражался теплый свет камина, когда он опустился на колени рядом. — Гермиона, — он положил руку ей на плечо. — Гермиона.       Она проснулась между одним вздохом и следующим (ее веки трепетали) и нахмурилась, прижавшись к Винни. Гарри отказался улыбнуться. — Кингсли будет через час, — он убрал свою руку и не пропустил, как ее глаза проследили за движением. — Мы должны поесть.       Гермиона кивнула. Ее взгляд встретился с его, и он увидел (прежде чем отвернулся) что-то новое, что-то яркое и сверкающее. «Но будет ли это продолжаться? — задался он вопросом. — И должно ли»?