Холодом обиды не своей

Заметив неладное, Рокэ придержал коня и поравнялся с Ричардом, как раз вовремя, чтобы схватить за плечо клонящегося в седле юношу: - Вам дурно? Глупый вопрос. Дикон еле держался, если вообще осознавал себя на этом свете, но упрямо встрепенулся, как мог делая вид, что все прекрасно. Рокэ ему было не обмануть. Не слушая сопротивление, которое, впрочем, было скорее на словах, чем на деле - у Ричарда сил не было сопротивляться, Рокэ пересадил Дика к себе и, оставив эскорт позади, стремительно помчался в замок, рассудив, что десяток минут скачки, лучше, чем промедление, грозившее занять часы, на солнцепеке. Признаться честно, юноша выглядел больным еще вчера, так что вряд ли стоило рассчитывать на то, что сейчас у него случился тепловой удар. У ночного костра, у которого засиделся отряд, возвращающийся в замок, Дик уже не выглядел бодро. Рокэ решил с лишней заботой не лезть: накануне у них с оруженосцем состоялся тяжелый разговор. Каждый остался при своих мыслях и чувствах, а Рокэ решил дать время юноше свыкнуться с его мнением, лишний раз не смущая своим обществом. Решив, что Ричард о себе позаботится, Рокэ то ли переоценил его рассудительность, то ли недооценил коварность болезни. Может быть даже это все началось еще два дня назад, когда Ричард, взмокший после тренировки, не удосужившись переодеться, стоял на холодном морском ветру. Как бы то ни было промедление сейчас определенно не сделало бы ничего лучше. Уже на дворе замка Рокэ стянул Дика с коня на каменную плитку двора и уложил на заботливо расстеленный плащ. Пока подоспели слуги и принесли носилки, Рокэ расстегнул ему камзол и развязал ворот рубашки. Донес бы на руках до спальни, да на носилках было покойнее. В прохладе комнаты юноша немного пришел в себя, по крайней мере открыл глаза и перелег на живот. Должно быть его мучила тошнота. - Голова кружится? Вас мутит? Но Дик, кажется, больше его не слышал. Сняв с почти безвольного его тела рубашку и штаны, Рокэ обтер ему спину уже принесенным раствором уксуса и попытался было перевернуть Ричарда на спину, но тот неожиданно крепко вцепился в простыни и руку эра. Все было бы ничего, лежал бы как ему хочется, но Дикон похоже не осознавал, что таким образом сам себе мешает дышать, да и грудь его тоже следовало обтереть уксусом и смазать мятной мазью. Что-то до боли знакомое было в этом нежелании лечь на спину. Рокэ, замерев от чудовищной догадки, попытался отогнать от себя эту мысль. Ничего не вышло. Тронув ладонью волосы у шеи Дика, он погладил плечи и выступающие лопатки. Под осторожным прикосновением руки, напряженные мышцы спины немного расслабились. - Совсем не больно, правда? Еще немного задержав свою руку на спине юноши, Рокэ все-таки уложил того ничком на постель. В этот раз Дик поддался легче. Обтерев его раствором, умыв прохладной водой и положив на пылающий лоб холодный компресс, Рокэ уже собирался уйти и поручить Дика заботам лекаря, когда тот слабым голосом позвал: - Айри?... Вернувшись к постели Рокэ сел и погладил Ричарда по руке. - Спи, Дикон. - Айри, - прозвучало это даже радостно, но вцепился Дик Рокэ в запястье судорожно. Будто бы извиняясь за свою резкость, он погладил большим пальцем кожу на руке эра и спросил почти жалобно все ту же Айри, - Матушка еще сердится? - Спите, Ричард. - Рокэ накрыл второй рукой пальцы Дика, мимоходом подумав какие же они горячие, и уложил его руку на простыню. Ричард всхлипнул, повернулся на бок, уткнулся в подушку. Озноб завладевал им все сильнее, юноша неосознанно шарил рукой по постели в поисках одеяла, ему казалось - холодно вокруг, но то была дрожь от жара, и ни в коем случае нельзя было добавлять телу сейчас еще тепла. Только ноги позволено было укрыть, и Рокэ укрыл легкой простынью до колен, и все сидел рядом, ожидая, когда Ричард прекратит попытки натянуть ткань выше. - Потерпи же, немного, потерпи. - Увещевал его Рокэ, не слишком надеясь что Дик услышит его сквозь марево лихорадки. Похоже, и жар был сильнее, чем Рокэ рассчитывал, поскольку Ричард никак не мог забыться сном. Он бредил, звал сестру, шептал, что "это не справедливо!", кусал губы и снова повторял "Айри, Айри" потом затих, а после, спросил неожиданно с весельем в голосе: - Как ты сюда пробралась? - И дальше, без перехода, уже серьезно, - Добрая моя сестренка. Мама очень сердится? Так плохо... Нет, ну что ты, не пугайся. Сегодня не слишком сильно, наверное, у старины Рута снова болела рука, - и опять тихо захныкал себе под нос, - Айри, Айри, посиди еще. Рокэ только и мог, что гладить Ричарда то по щеке, от чего тот нервно и принужденно улыбался, но все же плечи его чуть расслаблялись; то по плечу, и тогда Дик старался прижаться теснее к чужому ласковому прикосновению. Рокэ менял ему компресс на лбу, обтирал холодной водой лицо и шею, и пытался осознать жестокость с юношей его произошедшую. Немыслимо, как это возможно? Руку поднять на герцога и Повелителя, а если раньше, то на ребенка, с одобрения отца? Да так, что взрослый почти мужчина в горячечном бреду, забывшись, остерегается коснуться постели спиной. Шрамов не было, Рокэ рассмотрел спину Ричарда с пристрастием, когда тот в очередной раз неосознанно перелег на живот, чтобы сберечь спину от даже мнимых касаний. Шрамов не было, значит не столько болью напуган, сколько памятью о ней и горечью унижения. К ночи Ричард затих, провалился, наконец, в сон и задышал ровнее, Рокэ все же оставил его на лекаря и сам отправился спать. Не оставляли мысли о том, что он подслушал невольно, что понял из слов Ричарда. А как было не понять? Рокэ пытался примерить на себя, что бы делал, что чувствовал, если бы с ним приключилось подобное зверство. Пытался представить отца одобряющего вопиющую эту жестокость и не мог. Никак не мог. Невозможно, немыслимо, невообразимо. Вспоминал, случалось ли ему при Ричарде грозить подобным или не дай Леворукий, Ричарду? Как горько Дикон звал сестру. Осмеливался ли он звать ее тогда или вот сейчас только в бреду наконец дозвался? Под утро, маясь обычной своей бессонницей, Рокэ счел уместным проведать больного, и мысль эта оказалось очень вовремя. Ричард нашелся в коридоре - брел из своих комнат и очень удивился, но и обрадовался, встретив Рокэ. - Я боялся, думал... Вы уплыли без меня, я хотел посмотреть стоит ли еще корабль. Вы теперь задерживаетесь из-за меня... Рокэ отвел его обратно в постель, уложил, укрыл одеялом, коснулся губами лба: и с нежностью успокаивая, и проверяя отступил ли жар. - Задерживаемся, но это не страшно. Ричард, помилуйте, вы решили, что я оставлю вас здесь одного? Да для чего же тогда затаенно это плавание, если вы останетесь в замке? - Мне уже лучше, я готов, эр Рокэ. Покачав головой, Рокэ улыбнулся ему: - Нет, Дик. Чудо, если к вечеру к тебе не вернется болезнь. Но я предполагаю еще два таких вечера, не меньше. Когда Рокэ навестил его позже днем, Ричард сидел в постели обняв колени. Увидев Рокэ он пустился в извинения. - Простите, вам, наверное, пришлось... Я не помню, как мы доехали. Рокэ вошел, сел рядом, отвел волосы с взмокшего, но уж не такого горячего лба юноши. - Не беспокойся, главное, что тебе легче. Ричард неуверенно кивнул, и Рокэ как-то сразу понял - совсем не легче. Конечно, жар и бред отступили, вот только всколыхнули и оставили старые, тяжелые воспоминания и забрали сон. Налив из кувшина цветочного отвара, Рокэ проследил, чтобы Ричард выпил все до капли, а потом велел снять рубашку, лечь и растер ему виски, под горлом и грудь пахучей мятной мазью. Дик поймал руку эра, лежащую на сердце, накрыл своей и переплел их пальцы, сжимая. - Ну вот, теперь смотрите не заденьте глаза. Если мазь попадет, вы все проклянете, и меня первого, - чуть усмехнувшись, обронил Рокэ, глядя на их сцепленные руки. Ричард не улыбался, взгляд его полнился слезами. - Вы так нежны со мной. Я пытался убедить себя, что безразличен вам, что неприятен, пытался разглядеть, что не нужен более. Что вы просто вежливы, но вы все еще... Вы так нежны. Рокэ слушал скачущие эти фразы не перебивая и только когда Ричард замолчал и отвел глаза, пряча намокшие ресницы, мягко ответил: - Даже не начинайте, Ричард. Я же сказал, обсудим этот вопрос, когда ваш срок службы закончится, не раньше. - То есть... Вы нарочно меня томите. - Ричард почти улыбнулся. Рокэ посмотрел на него, тяжело было на сердце: - Я не томлю вас, я даю вам время во мне разочароваться и не совершить глупость, о которой вы станете жалеть. А винить из вашего глупого благородства станете себя, а не меня. - Любовь это не глупость, эр Рокэ. - молнии из глаз Ричарда должны были обжигать, но Рокэ было смешно и грустно. - Глупость, еще какая. Рокэ касается губ Ричарда тыльной стороной ладони, пальцы все перепачканы мятной мазью, прикосновением показывая, что слова лишние, что разговор об этом на сегодня окончен. Рокэ помогает ему надеть рубашку и ложится рядом, укладывает Дика себе на плечо, приникает губами к его волосам, вдыхает запах. Милое, глупое дитя, думает Рокэ, мало тебе делали больно, мало предавали, мало издевались над твоими чувствами, ты хочешь еще раз в подобный капкан. Добровольно в клетку. Рокэ знает себя: если кто-то его, то он его полностью со всеми жестами, взглядами, вдохами. Ты хочешь бурной ревности, глупое дитя, ты хочешь стать тем, кем Рокэ будет утолять жажду, которую утолить не сможет ни одно живое существо. Если он только позволит себе, если разрешит взять, того кто с такой готовностью хочет упасть ему в руки, пропадет ли нежность, которой сейчас полнится сердце Рокэ, пропадет ли горечь с которой он думает о бедах, больших и маленьких, пришедших на долю юноши его? Сожрет все это страсть, подожжет ревность, сгноит желание обладать? Ричард прижимается к плечу Рокэ и тихо плачет, лоб его пылает. Лихорадка начинается снова.