последнее лето шин рюджин.

Рюджин уже точно не помнит когда стала любить лето. Не помнит когда же она стала такой другой и немного звёздной. Не помнит, когда в последний раз брала фотоаппарат и плёнку в руки, не помнит когда в последний раз морщилась от съеденых чаинок, когда в последний раз смотрела на луну, как на мать-спасительницу. Рюджин не помнит когда в последний раз она жила, а не существовала. Но она точно помнит, что полюбить лето её заставила звёздная Ли Черён, такая мечтательная, волшебная. И полюбить её заставила именно сегодняшнее лето, что закончится уже так скоро, начавшись совсем недавно. В такие моменты Рюджин не могла не думать о скоротечности того самого момента, который ей советовал ловить отец. И нехотя Рюджин повторяла за предками, пытаясь и хватая двумя руками все те моменты, что могла уместить пленка ее маленького фотоаппарата. А кадров в пленке оставалось не так много, как и времени у лесных ребят. Почти вся она уже была забита звёздными детишками, смешными свитерами и платьями, велосипедами словно из прошлой эпохи, зонтиками на которых точно можно научиться летать, чаинками марсового чая и маленьким домиком у колодца, что казался раза в три больше изнутри, чем снаружи. Иногда Рюджин думала, что все в этом прекрасном лесу намного больше, чем оно кажется на самом деле. Колодец, озеро, домик ребят и их пылкие, чуткие и совсем ещё не убитые сердца. Сердца, которые ещё будут жить хотя бы чуть-чуть дольше, чем Рюджин. Рюджин целовали в щеки и обнимали лучи последнего летнего солнца, нечаянно съеденные чаинки со дна кружки каркадэ, которую недавно заварила бабушка, и черёнин ягодный запах, что теперь преследует Шин каждый день, словно дух леса, приклеившийся как лист с дубового дерева. Она бездумно валялась в кровати и в голову не приходило ничего кроме самого по необычному обычного заката, ощущения черёниного носа на своём и чесотка ног, которые располосила осока и грубые камни лесной тропинки. А ведь на коленке её всё ещё приклеены два пластыря с облаками, что мягкостью своей напоминают каждого ребенка из лесного домика. Или может это наоборот, дети напоминают облака? Нос зачесался и напомнил о том, что для Рюджин, где-то там в лесу, прячется ещё целая куча тайн и приключений. В окно кто-то постучался. Рюджин, так неохотно выключая музыку на плеере, встала с кровати и посмотрела в окно. Йеджи, Джису, Юна и Минджон. Рюджин три раза пересчитала четыре головы и улыбнулась. Вот опять лесные дети тут, опять Рюджин ожидает чего-то волшебного, опять вокруг летают бабочки и светлячки, хотя, казалось бы, видит их только Шин. Опять Рюджин живёт ради чего-то простого и совсем привычного. Йеджи, не поддающаяся законам природы и самосохранения опять махала своей загипсованной рукой, второй придерживая руку Джису. А Юна и Минджон в это время играли с каким-то мешочком, который был у Минджон ещё тогда, когда Рюджин впервые пришла к лесным детям и лично с каждым познакомилась. Хотя то, что на глазах Минджон густая молочная пелена - обнаружила только сейчас. Каждый день Рюджин открывала что-то совсем новое, но такое обычное для детей. И кажется понимала их ещё больше, чем раньше. - Рюджини! Выходи, нам ещё нужно клад найти! - Йеджи улыбалась во все тридцать два и была похожа на котенка, который только недавно открыл глазки и побежал исследовать мир отдельно от своей мамы-кошки. С гипсом на руке она, почему-то, выглядела ещё комичнее, но при этом и милее. Ее плечи обнимало теплое июльское солнце, словно вокруг Йеджи всегда было лето и всегда она жила тут, вот такая смешная с гипсом на руке, с повязкой на глазу, на которой нарисованно солнце, со своими клубнично-шоколадными волосами. Будто бы земля родила её этим летом. Юна потянулась к окну и, без слов, отдала Рюджин, непонятно откуда взявшуюся, плёнку для фотоаппарата. Юна никогда много не говорила, потому что все нужные и точные слова сказала ее душа и такая по-детски невинная щедрость. Казалось что Юна вот-вот вернётся в какую-нибудь книжку про добрых друзей и прекрасных принцесс. И как же Рюджин не хотелось, чтобы младшая теряла эту свою детскость, ударяясь о реальный мир, где-то за пределами леса, этой деревни и бабушкиного чая. Рюджин, особо не зная почему, вылезла из окна, совсем не сопротивляясь, прихватив с собой свои старые разукрашки, мешочек монет, детскую лопатку и плед. А зачем, она даже и сама не поняла. Видать, пропитанное лесом сердце уже обрело разум и заглушило собой все остальные органы и чувства Рюджин, что кричали ей о скоротечности момента. У Шин Рюджин были мечты, планы и задумки. А сегодняшнее лето говорило ей, что лучше всё это не держать и отпустить, словно ей никогда не хотелось подарить Ли Черён те самые розы с Марса для чая, подделок и съеденных белой краской волос необратимо больной и влюбленной Шин Рюджин. Словно у неё было смертельное заболевание. - Сегодня идите к Дороге. Думаю там она вас найдёт. - Минджон, она же Винтер, рождённая в первый день нового года, всегда говорила спокойно, будто слова ее становились едиными с ветром и разлетались не только по ушам присутствующих, но и по далёким городам, странам и мирам. Рюджин задумалась. Почему-то за столь короткое время все дети леса уже кажутся ей слишком родными и милыми. Её приняли в семью, а она охотно стала частью этой семьи. И жить лесом ей стало уже так привычно. Она будто бы всегда была тут, среди деревьев, ягод, детей, деревенских домов, бабушек и волшебства. Лия и Йеджи, усевшиеся на велосипед, посадили Рюджин, Юну и Минджон в маленький прицеп сзади. Они ехали долго, постоянно куда-то поворачивая, съезжая с тропинки и кажется, немного летая, будто уносясь на велосипеде куда-то в другие вселенные. Рюджин этот велосипед всегда казался чем-то бо́льшим, транспортом в тот самый волшебный лес, который она теперь знает от и до. И ведь, в конце концов, всё равно оказались они возле того самого эльфийского домика из досок, пледов, фанер и всякого, что только могли найти ребята. И это делало данный домик ещё более завораживающим и таким по детски тёплым. Словно порталом туда, куда не может пройти кто-то чужой. И словно все дороги в деревне вели именно к нему, он был центром всего этого организма, центром вселенной, что открыта только лесным детям. По приезде, на сидевшую в прицепе Рюджин посмотрели ещё две пары глаз. Из них, казалось, сыпались бабочки. Карина и Черён, что держали в руках какие-то травы, ягоды, камешки и игрушки и рассыпали по округе пыльцу. Что-то слишком ценное и ритуальное для понимания Рюджин, но такое привычное и совсем обычное для ребят из леса. Черён и Минджон, ничего друг другу не говоря, поменялись местами и теперь прямо рядом с двумя Шин в каталке ютилась Ли Черён в розоватом летнем платье, солдатских ботинках и большой, будто не её, кожаной куртке. Летняя фея рассасывала карамельку, которую дала ей Рюджин и переглядывалась в Лией, что сидела у руля велосипеда. Дети понимали друг друга без слов, общались какой-то лесной телепатией, своим языком. А полупрокуренной Шин Рюджин оставалось лишь выгарать под солнцем, обрезать шипы с марсовых роз и смотреть на облака в виде детей из леса. Или на детей из леса, в виде прекрасных мягких облаков. На плече ютилась звёздная голова Ли Черён, лёгкая и прекрасная, с какими-то мыслями из другой вселенной. По шёлковым волосам её пробегала тонкая и бледная рука Рюджин, с костяшками, словно рябиной, красными и хрупкими, оставляя запах ментоловых сигарет, которые Ли ещё могла вытерпеть. Шин Рюджин не понимала Ли Черён, но безумно её любила. Ли Черён не понимала Шин Рюджин, но так же безумно любила, будто завтра будет их последний день. Но как миниму месяц они точно протянут. Легкие Шин ещё готовы дышать, хоть и откашливаются алой жидкостью, похожей на лепестки роз и чай каркаде. И вот так, на безумной и бездумной любви, они проживут 10 лет за месяц, пытаясь просто наслаждаться тем, что осталось от болезненной жизни. Вот такими они останутся в памяти друг друга. Больными, бледными, совершенно влюблёнными и готовыми на всё ради друг друга. Рюджин чесала свои ноги - полосатые, будто кошачий хвост, смотрела на Юну, немного сонную, но очень взволнованную, ожидающую какое-то приключение. Смотрела на Лию и Йеджи, которые вели велосипед куда-то в лес, по тропинкам, полям, цветочным лугам. Как нежно и особенно Джису обнимала Йеджи, что крутила педали, будто от этого зависит свечение солнце, цикл луны и вращение земли. Смотрела на всё то прекрасное, что стало окружать её этим летом. Велосипед остановился возле большого дуба, мудрого и толстого, скорее всего видевшего не один десяток таких же сорванцов, как те, что приехали на велосипеде сейчас. Шелест его листьев отдавал эхом где-то в подкорке мозга и глубинах сердца, запоминаясь, как что-то слишком важное, тайное и способное спасти человечество. Его корни, выглядывающие из-под земли соединяли жизни каждой кто сейчас есть тут и кто когда-то был. Дуб был настолько большим, что казался живым. Скрипящий и шелестящий, он - сердце леса. Там, под дубом, девочки и оставили своё транспортное средство, что почти увидело космос. Вероятнее всего, в такие леса не стоило бы ходить детишкам, особенно таким мечтательным, как все те звёздные, облачные, которых знала Рюджин. Стоило ребятам пройти парочку шагов, как тут же показалась совсем поросшая волшебной лесной травой и словно забытая довольно старенькая железная дорога. Где-то она совсем отдавала рыжей ржавчиной, что слишком сильно походила на лёгкие Шин. Где-то она была совсем волшебной. Рассыпаясь по полю словно падающие звёздочки, девочки направились куда-то вперед по рельсам. Рельсам, которые, как казалось Рюджин, тянулись до самого неба, на Солнце, Луну, Марс, Венеру, на все-все планеты и звёзды, до которых было совсем не допрыгнуть. Что поезда, которые ездят по этим рельсам каждый день - самые настоящие космические корабли, исследующие вселенную каждый день. И все эти планеты она совсем скоро увидит. Рюджин чувствовала, что скоро будет что-то, что совсем не хочется видеть. Что-то, чего она так ждала уже несколько лет. Но это что-то было ей совсем не страшно. - Влево! - голос Черён перебил паровозный гудок, а руки её схватили края рюджининой куртки и потащили куда-то подальше от визжащего от страха и старости поезда. Сама Рюджин даже сообразить не успела, как оказалась на земле, рядом с Черён. А Черён в этом время заливалась смехом, словно мимо них и не проезжал никакой ржаво-мрачный поезд на скорости большей, чем Рюджин могла себе представить. Словно никакой поезд сейчас не уехал туда, куда мечтает попасть Рюджин после смерти, где сейчас её мама и где прекрасно растут те самые чайные розы для Черён. И словно они не были на волоске от смерти более скорой, чем естественная рюджинина. - Раньше меня тебе умирать не стоит - очередное касание носами, после которого сердце Рюджин бьётся в три раза быстрее и сильнее, словно выпрыгивая из груди и пробегая 20 километров, перед тем как вернуться и ответить Черён поцелуем в щёчку. И весь мир будто немного переворачивается, когда они вдвоем находятся так близко друг к другу, словно две склеевшиеся в пакете конфеты. И чувство заливающихся каркаде щек совсем не отпускало Шин. Безумно влюбленная и безумно любимая она останавливала весь мир вокруг одним касанием носами, словно обретая способности, немыслимые человечеству. - Даже если не стоит, жизнь так не считает. - Рюджин держит Черён за руку, пока младшая ведёт её по рельсам. и Шин кажется таким странным, что все эти ребята не боятся жить. Что все эти ребята, такие искренние и пушистые совсем не боятся бегать по рельсам, собирать лесные ягоды и пить чай по вечерам в домике в лесу. Странно, что Рюджин, что вот-вот отцветет как последняя хризантема этого лета так долго боялась быть такой, какой её научили быть лес, ребята и волшебные сказки из глубины домика, костра и колодца. Странно, что раньше Рюджин не боялась умереть, а теперь не боится жить. - Мало ли что она считает. - Но разве стоит перечить судьбе? - Тебе никто не указ, даже судьба! - Черён улыбнулась и резко свернула с рельс, следуя за остальными девочками (за Йеджи, если быть точнее, ведь именно она вела всю эту стаю вперёд). Рюджин задумалась, ведь как всегда Черён была права. И Рюджин понимала, это, осознавала каждое слово. И даже как-то странно было признавать, что Черён всегда права, даже если таков закон этой жизни, этого леса. В ответ лишь сладко улыбаясь и держа Рюджин за руку, Черён, казалось, не придавала много значения тому, что она говорит и делает, не осознавала своего влияния на старшую. Черён, казалось бы, была свободной. У Ли не было обязанностей, обязательств, обещаний, прощаний, советов; лишь жизнь, которую она так не любит усложнять ни себе, ни другим. И Рюджин от этого слишкос хорошо, свободно и спокойно на душе. Сбегая с рельс и забегая обратно 5 девушек, будто звёзды, складывались в созвездия из смеха, приключений и особых воспоминаний, что будут живы даже после того как кто-то из них станет очередным цветком, ягодой или бабочкой в волшебном лесу. В лесу, который любит своих обитателей за то, что они тоже любят лес, словно свой родной дом. Рюджин теряла каждую, но в итоге все они всё равно появлялись в её поле зрения, словно светлячки, что загараются на чуть-чуть каждые пару секунд. И всех пятерых будто притягивало магнитом где-то в сердцах. Не совсем уже рабочих, черных, сигарно-дымных, но всё ещё живых. - Шин, ты теперь с нами, будь здоровой. - Йеджи приобняла Рюджин за плечи и все пять, обнимаясь, шагали по рельсам, пританцовывая, улыбаясь и мечтая о чем-то таком, о чём всё это время мечтала Рюджин. Её приняли в стаю, теперь уже официально и бесповоротно. И как-то всё это было так значимо и быстропроходяще одновременно, будто бы каждодневная рутина человека, что пытается украсить свою жизнь. И теперь она ещё больше чувствует теплое домашнее чувство в глубине своей души (или того, что от неё осталось). Шпалы сменяли одна другую, а в голове бились мысли обо всём и ни о чём сразу. Теперь голова Шин Рюджин оставалась в облаках, что слишком похожи на лесных. - Знаете, из нас бы получились отличные бременские музыканты. - Юна улыбнулась. Совсем ещё маленькая, но уже такая мечтательная, похожая на котенка или щенка среди стаи волков. Из сердца её будто вырывался цветок, что-то вроде незабудки или фиалки. Этим она заражала остальных. И не любить её было просто невозможно. Она проникала внутрь, закручивая какие-то неизведанные гайки и дёргая рычаги, заставляя переосмыслить увиденное и задуматься над услышанным. И что бы не означала подаренная ей плёнка, Рюджин уже окончательно и слишком семейно обожала это, будто бы была юниной старшей сестрой. Будто бы знала эту девушку совсем не два месяца, а намного-намного больше. А пятерку новых звёздных бременских встретил неизведанный уголок леса и уже шагали они по ломающимся веткам, шипящей траве и шуршащим листьям, обвивая нитками дружественного тепла каждое дерево вокруг, не оставляя ни одно без внимания. Они закладывали под них конфетки для тех самых лесных фей, чтобы не потеряться, чтобы духи были к ним добрее и приветливее (ведь сытым думается проще и милее). По пути, бременские собирали ягоды и тут же наслаждались тем самым вкусом, что свёл их всех вместе и переплел каждую судьбу, образовывая прекрасные узелки и канатики. В голове мелькал жёлтый велосипед, деревенская дорога и Черён, что просто искала сестру, а наткнулась на дымящееся, гнилое и унылое существо, которое смогла спасти. В голове мелькали мысли о том, как Рюджин удалось поменяться так сильно и так много за такое короткое время, как ей помогли; а ведь всё это - одна большая случайность. И стоило девочкам в очередной раз свернуть куда-то в одну из сердечных артерий леса - звёздно зеленевшие кусты, с целой кучей бабочек на них, вдруг шевелятся, шуршат и шепчут что-то слишком тайное. За ними кто-то точно прячется и, почему-то Рюджин кажется, что это и есть та самая разгадка к тому, где же прячется то самое сокровище, зарытое кем-то неизвестным в тёмном, но совсем не страшном лесу. Это и есть разгадка к тому, чем же является лес на самом деле. Слишком интересно. Рюджин бежит в эти кусты, словно завороженная, нашедшая тайну всего человечества, что так не любила ещё пару месяцев назад. Она распугивает бабочек, что теперь липнут на неё, будто намазанную медом, совсем живую и цветочную. На момент всё в мире останавливается, превращаясь в огромную бабочку жизни, в того самого Святого Духа или Бога Отца, о которых толдычит бабуля в красном углу, которые зачем-то важнее для нее, чем лес прямо напротив дома, которых она, казалось, любит больше, чем кого-либо ещё. И в бабочка всё опять обретает краски и чувства становятся в пять раз больше. Рюджин совсем не замечает времени и чуда вокруг, в лице четырёх звездных голов, следящих за существом в кустах, что всё не перестает двигаться. Но миру всё же было суждено остановиться на малюсенькую секунду. Пам! Юна громко кричит, Черён тут же обнимает Рю, ища по карманам что-то слишком срочное, а сама Шин совсем ещё ничего не понимает. Лишь трогает мокрый лоб, пока на глаза стекает кровавая струя лесной несправедливости и совершенно неважной меткости Хван Йеджи с её полу-живой, бандитской рогаткой. Липкая, красная, железная. Рюджин видит звёздочки и четыре обеспокоеные головы, чувствует как её поглаживает чьё-то тепло и забота. Черёновы мягкие руки. Рюджин становится немного смешно, ведь это всё так нелепо, так прекрасно это будет вспоминаться в 30 или 40 лет, до которых она и не доживёт, но точно будет рассказывать эту историю. - Я не специально! - Рюджин знала. Просто улыбнулась в ответ, погладив Йеджи по щеке. Как могла Хван Йеджи специально убить мечтание. Йеджи - его создатель, некий бог леса, предводитель всей этой души леса. Да и под рукой всегда была звездно-озаренная Ли Черён, уже доставшая пластырь с котятами. И как только пластырь оказался на лбу Рюджин, останавливая потоки мечтательно умершей крови, из кустов показалась черная собака. Словно волк, слишком худая и будто страдающая, проклятая жизнью, она бежала куда-то дальше в лес, мимо деревьев, ягод, грибов. Она выла, зазывая девочек. Она была их проводником в сегодняшний ритуал, что в очередной раз посвящал Рюджин в какое-то тайное общество полуживых ребят из эльфийского домика. И все сразу поняли, зачем же эта собака оказалась именно тут. - Минджу. За ней бежали все пять, спотыкаясь и падая, хватая ягоды руками и полося ноги осокой, совсем не замечая всего, что было вокруг. Бежали за той самой разгадкой, к сокровищу, кладу, что прячет сухая земля, мох, лесные духи и чьи-то задумки. Совсем уже взлетая на лесных моховичных коврах, они кричали, словно огалтелые, смеялись, падали, но продолжали бежать, подхватывая друг друга за руки, и что-то передавая через мысли и чувства. И казалось, что от этой собаки зависят их жизни. Что не догнав её, они провалятся в какую-то безмерную пропасть летнего сезона, в которой их не найдет даже лунный свет и лесные бабочки. А собака была всё быстрее, проворнее и будто с каждым шагом растворялась в воздухе, как сахар в кружке чая. Улетая куда-то туда, на Луну и Марс она выла всё громче, рассказывая то, что понимают только лесные, что ещё предстоит узнать Рюджин. То, до чего ей обязательно хотелось дожить, будто она совсем не лилия или хризантема. - Нашли, наконец-то. Минджу, мы нашли! - Собака привела их к дереву, рядом с которым, совсем аккуратный, по особенному закопанный, и так характерно лесным детям отмеченный флагом из старого платья, был небольшой бугорок земли. Почти в этот же момент, такая живая, но растворяющая прямо на глазах, с человеческим лицом и горем собака убежала дальше. Девочки называли тот самый флажок сокровищем и посланием, что им оставила Минджу. И сокровище это им было так необходимо срочно достать, узнать какие же тайны похоронила в земле их подруга. Они раскапывали землю руками, лопатками, ботинками - всем, чем только могли. Копали так, будто сейчас из под кучи черной земли появится алмаз или рубин, что-то дорогое деньгами, что-то слишком материальное для их понимания. Будто сейчас прямо здесь прорастает волшебный цветок, какой-то совсем невидимый, но очень важный для звёздной души и чайного сердца. Будто найдут ответы на главные вопросы человечества. Найдут что-то, что продлит жизнь Рюджин. Но из-под кучи черной земли показался деревянный сундучок, которые пять девочек, не открыв и не проверив содержимое, увезли туда, где ему было место. Точнее, где когда-то было место, родной дом, владелицы сундучка. И сундук вправду оказался сокровищем. Его звон и клацанье рассказывали автобиографию Минджу всю дорогу от леса до магического домика, не упуская ни одной детали, что была так важно для каждого лесного ребенка, лесной феи и, может быть даже, каких-то лесных богов. Шуршания, звон и другие звуки несли в себе сердце и дух Минджу, что почему-то больше не может приехать. И ни один вопрос не возник в голове Рюджин, хотя ей и всем остальным давным давно казалось, что все всех понимают и каждая тайна уже давно раскрыто влилась в нити бытия каждого из лесных детей, их родителей, братьев, сестер и всех-всех, кто только может быть с ними связан. Прохладно. Лесных детей согревал лишь костер и тайна пропажи Минджу. Раскашлявшись, будто отходя от столетнего сна, и проглотив очередную кровавую таблетку эритроцитов, вставшую поперек горла, Рюджин открыла сундук. Когда замочек щёлкнул, а сундук вывернулся наизнанку, глазам всех детей показались лишь тряпочки, конфеты, хрустальное сердце, разноцветный браслет из ниточек и игральные кости, окрашенные лаками для ногтей. Что-то слишком наполненное, словно секретный эльфийский язык - понимаемо только детям, только этому костру и домику, что внутри был намного больше. Летавшие вокруг бабочки и светлячки играли с содержимым сундука, читали все те истории и что-то шептали ребятам, разгадывали все эти тайны, что видела Рюджин. Ребята делились историями, сдерживали слезы, хмурились и описывали всё что видят для Винтер, которая не совсем понимала, но очень сильно и любовно чувствовала. Сейчас ребята проживали какой-то очень важный и нужный для каждого момент, момент который будет вбит ржавыми гвоздями в мозг каждого, который будет подтекать серой жидкостью и напоминать об этом дне каждый божий раз, когда захочется потрести головой или сдержать слёзы. Рядом сидел Хан Джисон и тихо, бархатным и спокойным голосом что-то разъяснял. Он знал всё, ведь каждое лето проводил с лесными ребятами, он врос в эльфийский домик всеми своими корнями, был привязан к нему, словно сторожевая собака, никогда не отходил от него, он был таким же как Рюджин - потерянным котёнком в облаке чего-то неизвестного, но очень привычного, приятного и немного домашнего. Рюджин чесала лоб, всё ещё немного липкий и кровавый, пытаясь найти хоть что-то, что может поддаться её пониманию. А Черён всё рассказывала ей какие-то истории, что крепко-крепко держали в себе все те вещички, что выпали из сундука. Рюджин по лбу стукнул Джисон, поправляя немного отклеившийся пластырь, улыбнулся. Он был совсем ещё живой, но уже слишком сильно похож на собаку из леса - бледный, бедный, потерянный, с черной кровью. - Я сохраню такой же пластырь у себя в сундучке - сказал он, разбрасывая свои бурундучьи щеки по сундучку, улыбаясь темными кругами под глазами. Из последних сил улыбался. А потом умер. Его дед принес ребятам по коробке каких-то хлопьев из деревенского магазина, каждого обнял и накормил пирожками с картошкой и курицей. Он забрал любимый плед Джисона, с желтыми драконами, синим небом и чистыми, словно душа покойного, облаками. Хенджину с Фелтксом он напоследок оставил ожерелья из красного бисера - знак вечной любви Хана, его дружбы и привязанности. Своеобразный ошейник. Его прибывание тут и знакомство с Рюджин оказалось слишком коротким. И, кажется, в этот момент для Шин всё стало придельно ясно. В этот момент Шин Рюджин стала неотъемлемой частью того, что происходило в лесу. Рюджин кажется была всё ближе к разгадке того - почему же в итоге дети превращаются в сундучки, черных собак, фантики от конфет и далёкие воспоминания. А может становятся частью тех самых облаков. По вечерам не было холодно, но отсутствие Джисона морозило душу каждому. Хенджин тоже больше не приходил. А если и приходил, то совсем уже грустный, прятался где-то под зонтиком, сидел. Иногда от него слышались всхлипы, он что-то яростно рисовал, что-то расплытое, без четких линий, прямо как работы людей с шизофренией, которыми пугали каждого школьника. И все его прекрасно понимали, всем было не легко. Феликс тоже не приходил. Совсем видимо запутался в себе, во всхлипах Хенджина и смерти Джисона. — Вы тут все такие, да? — Рюджин поглаживала волосы Черён, когда они вдвоем лежали на полу домика. Под ними 4 пледа, 4 одеяла, чьи-то спальные мешки, карандаши, наклейки с котятами, конфеты для лесных фей и лёгкий звон, будто остатки бархатного голоса Джисона, его дух, его сознание. Черён лежала на рюджининых коленях - костлявых, побитых, любимых. Ей этот вопрос не казался странным, неуместным, совсем наоборот, она знала, что когда-нибудь Рюджин должна будет это спросить. Каждый это спрашивал. Ничего необычного. — У меня порог сердца. У Джисона был рак крови. Остальные, думаю, расскажут сами. — колыбельную, что напевала Рюджин оборвал голос Черён. Три неимоверно холодных, отреченных предложения. — Он мечтал стать певцом, кстати. — на потолке отражались игры уличного костра, внутрь домика пробрались разговоры ребят, их мечты, пожелания, страхи. Рюджин и так уже знала, что что-то не так, ей нужно было лишь подтверждение. В волосах запутались мысли и черенин взгляд. Как будто так всё и должно было быть. — У меня туберкулёз. — сказала, как отрезала. Черён привстала, села так близко к Рюджин, на сколько это вообще возможно. Просверливала дыру в сердце Рюджин своим взглядом, о чем-то думала, что-то подмечала. Одному богу известно что там в голове у солнечной Ли. Для Ли богом была Шин. Глаза бегали по лицу Рюджин, пока не остановилось на губах. Горячо. Рюджин жгло губы, поцелуй Черён был быстрым, незаметным, каким-то сладким. Сердце забилось в три раза быстрее, будто сгоняло всю кровь в лёгкие, лишь бы побыстрее убить Рюджин, чтобы она не запомнила этот домик, этот костер, этот поцелуй. — Я знаю. — от Черён ничего не скрыть. Да Рюджин и не пыталась. Она кашляла липкой и металлической кровью каждые десять минут, рассказывая сказки о том, что в жилах её уже давно течет чай каркадэ, что пить его слишком много - слишком опасно (а ведь Карина и правда в это верила, каждый раз отказывалась пить больше одной кружки в день). Слишком уж Черён проницательная, всезнающая и изведанная. Но на душе Шин стало от этого даже легче. Ведь Ли знала. Она знала всё и ни один день не провела в дали от Рюджин, знала и целовала, обнимала, заботилась. Знала и не считала её какой-то не такой, какой-то странной или противной. Знала. - И сколько нам осталось? Вопрос был риторическим, вводящим в сон. После него в домитке наступила тишина. Все ребята уснули, уткнувшись своими головами друг в друга, цветком несбывшихся мечтаний, недавних смертей и вопросов, повисших в воздухе. Они обнимали сундучок Минджу, подарки Джисона, плюшевые игрушки и друг друга. Так было теплее, надёжнее и увереннее, что никто точно не сможет сбежать отсюда в другой мир.