Семь раз отмерь

Ты нежно улыбаешься своему мейтсприту, завидев его издалека. Он идет к тебе и лыбится смущенно, но широко, совсем несдержанно, и ты уже разводишь руки, чтобы крепко его обнять… Он растерянно мнется и пожимает тебе ладонь. Пожимает. И ты взрываешься. — Эгберт, да какого хрена?! — рычишь ты. Джон Эгберт, твоя лучшая в мире первая любовь, мэйтсприт, очаровательное до зубодробительности создание, и так замершее в шаге от тебя, меняется в лице и неуловимо отстраняется еще сильнее. — В чем твоя блядская проблема? Эта хуйня уже не в первый раз! Я просто, просто… Ты крепко сжимаешь зубы, испытывая лишь одно желание — убежать отсюда и стереть этот момент, как и несколько подобных ему, которые ты спускал Джону с рук, из своей и памяти всех свидетелей. Это так стыдно, так обидно, ты так… обманут в ожиданиях. Разве не Джон рассказывал тебе, что ты заслуживаешь всего на свете? Не он бесконечно улыбался, когда ты, потеряв голову от вседозволенности, целовал его щеки, нос, подбородок и уши? Так почему, блять… Почему он тебя стыдится? — Каркат, я же говорил, дело не в тебе, — мямлит Эгберт. Да-да-да, последствия «не гейства» и прочий бред. Тебе наплевать. Что сложного в том, чтобы просто подержать своего мэйтсприта за руку на улице? Это, между прочим, важный элемент тролльей культуры — принадлежность, в плане. Показать всем, что ты (загнанный в угол мяузверь) — его, а он (чертодерьмосука) — твой. Очевидно, дело в том, что он не очень-то хочет быть с тобой тогда, когда это менее удобно, чем обычно, вот и все. А ты ради него пересмотрел всю свою одержимость заполнением каждого из квадрантов, оставив лишь один, порвал клоаку, выжимая из себя слова, которые никогда не смог бы произнести вслух, позволил ему двигаться в своем темпе и так далее, и тому подобное. Так что, блять, сложного в том, чтобы хотя бы обнимать тебя при встрече?! Чистота твоей крови по гемоспектру обратно пропорциональна уровню твоей гордости. Хм. Забавно то, что раньше ты бы съехал с темы, но именно Эгберт затыкал твой мозг ушными палочками до такой степени, что теперь ты, вроде как, стал уверен в себе немного больше. Он определенно консультировался со своим психотерапевтом. Ты бы много отдал, чтобы побывать на их сеансе: «Мистер Эгберт, что вы чувствуете, думая о смерти своего лусутца? — Хэзэ. Слушайте, я тут дрочу кое на кого, и вот у него есть проблемка…». Бля, к сути. — Заткнись! Эгберт, блять, это просто объятия! Хватит ссать! — кричишь ты. Джону определенно не нравится этот диалог. Он определенно виноват сам. — Я тебе нужен, блять, вообще или нет?! — Ты нужен мне! Просто… — Просто я долбаеб, который не может перестать беспокоиться о какой-то там гомосексуальности? Эгберт, тебя поцелуй на людях убьет что ли?! — Ты уже не можешь остановиться, несмотря на то, каким несчастным выглядит Эгберт. И ведь после всех лет, когда тебе постоянно доказывали, что твое существование — ошибка… — Пошел нахуй, Джон, иди в пизду и ты, и твоя недогетеросексуальность, это просто жалко, ты не то что недостоин меня!.. — Каркат! — Я вообще не понимаю, нахрена с тобой встречаюсь! И только теперь, когда слова кончились, смотря на Джона, который выглядит таким… раненым, ты понимаешь, что наговорил. Гнев и гордость в крови все так же крепки. Да, возможно, просто возможно, ты немного перегнул, но так ли ты был не прав? Грустные глазки твоего мэйтсприта не исправят того, что он ведет себя как козел. Именно поэтому ты резко разворачиваешься и уходишь в ту же сторону, откуда пришел. Джон не пытается тебя остановить. Он не делает вообще ничего. *** — Представляешь?! Да пусть подавится! Я не буду чувствовать себя виноватым! — заявляешь ты, потому что совесть выгрызает в тебе дыры, как в сыре, уже второй день. Ты понимаешь, что Эгберт напросился сам и что ты не был не прав, но даже мысли о том, каким расстроенным он выглядел, ранят тебя. С другой стороны, этого недостаточно, чтобы ты взял и вернулся к нему просто так. Эгберт задолжал тебе извинения, и лучше бы ему поскорее до этого допереть. Скорее. Кроме того, он до сих пор не написал тебе ни слова, хотя периодически появлялся онлайн. Вот и видно, как дороги ему эти отношения… Канайя издает понимающее «м-м» и легонько массирует основания твоих рожек. Ты так же тихо урчишь, удобно устроившись головой на ее коленях. — Он сам виноват, — упрямо повторяешь ты, ожидая более активной поддержки. На этот раз Канайя даже не мычит. — Я понимаю, почему ты злишься, — наконец, решает она. — Но, признай, ты накручиваешь себя, утверждая, что Джону все равно на эту ситуацию. Разве он давал повод так думать? — Он ничего не сделал! — возмущаешься ты. Канайя кивает. — Ты сам говоришь, что он пытался перебить тебя и объясниться, и в конце, цитата, «смотрел на тебя мокрыми глазами». Это нехарактерно людям, которым все равно. Джон ценит тебя, Каркат, даже если он поступает не так, как ты бы хотел, чтобы он поступал. Не то чтобы это его оправдывает, конечно… Ты не уверен, что думать по этому поводу, потому что чем больше прав Джон, тем меньше прав ты, и это смущает и злит, но при этом знать, что для вас не все кончено, очень приятно. Будто даже плечи выпрямить проще. И, видимо, Канайя замечает это, потому что она добавляет: — Кроме того, человеческая культура, как бы мы ни старались, непостижима в полной мере. Не для троллей. Может, за его поведением стоит нечто большее, чем тебе кажется? Ты хмуришься. — Ты… хочешь сказать, ты на его стороне? — Каркат, — она бережно заправляет пряди волос тебе за уши, — я твой мойрейл. Я всегда буду на твоей стороне. Тем не менее, мое «на твоей стороне» подразумевает не только слепую поддержку, но и элемент адекватного восприятия ситуации. Сейчас тебе обидно, но очень скоро ты захочешь Джона назад, и тебе придется его простить. И ты и сам это знаешь. Ты чувствуешь, как в носу начинает щипать, поэтому предусмотрительно отворачиваешься. Ты ненавидишь Эгберта, ненавидишь его всей душой, он сделал тебе так же больно, как делала жизнь последние восемь с мелочью оборотов, и никакие нежные увещевания, что ты не заслужил этого, не годятся, когда поступки выглядят так, но… Но Эгберту нужно будет совсем немного, чтобы заставить тебя забыть об этой ссоре. Пожалуй, меньше, чем кажется. Осталось только с этим смириться. *** Когда проходит три дня, ты в очередной раз пытаешься уснуть, но просто не можешь. Долгая обида, если подумать, никогда не была тебе характерна, и сейчас, почти утопившись в летаргической слизи, ты понятия не имеешь, почему тогда так взъелся. С другой стороны, тебе, опять же, очень характерна какая-никакая гордость, и хотя злость на Джона давно отпустила, ты хорошо помнишь, почему она появилась, так что не можешь просто взять и забить. Ты упрям, как стадо козлов. И одинок, как один одинокий козел. А Эгберт просто козел по определению. Вы ведь встречались совсем недолго, буквально две недели, так почему без него так… тревожно? Или это не без него, а именно в ссоре? Потому, что от мысли о возможном расставании у тебя неприятно стягивает живот и кружится голова? Из-за того, как долго ты его хотел, а теперь проебываешь, не успев с ним почти ничего? Считай, совсем ничего? Да пошел он. Ты прав, он — нет, вот и все. Ему полезно будет подумать над тем, что хуево класть на своих мэйтспритов и их чувства, а если он считает, что сделал все правильно, то и скатертью дорога этим идиотским отношениям. Тебе нужен тот, кому искренне будет не наплевать. Точка. Твоя уверенность в собственной правоте впервые пошатывается, когда ты валяешься на диване у Терези и борешься с тоскливым одиночеством, выжирающим душу изнутри. Джону не нужно делать ничего, чтобы ты чувствовал себя дома, но даже целому миру в совокупности приходится адски постараться. И мир не справляется. — Гог ты мой! Ты знаешь, что отвратительно выглядишь? — интересуется Терези, ужасно довольная, как и обычно, и ты скалишься в ответ. — Я знаю, блять, и если это все, что может вылететь из твоего выхлопного отверстия, то воткни в него руку по локоть и завались! — Терези смеется, словно ты очень хорошо пошутил. — …Блять, я скучаю по нему. — Ой-ой, Карклс, а где же наша хваленая гордость, про которую ты распинался мне последние полчаса? Пала перед мечтой о розовой ладошке у тебя в щели? Ты весь скукоживаешься и зажимаешь уши в порыве хотя бы осветлить картинку, возникшую в голове. Какой кошмар, мерзость, содомия… Ты так по нему скучаешь. — Да ладно, — вздыхает Терези и буквально накидывается на тебя сверху. — Чего нюни распустил? Ты ж не лусуса его проклял, а так… — локоть Пайроп прилетает тебе прямо в живот, и ты стряхиваешь ее с себя прямо на пол под огалтелый смех. — Я… — а что ты? — Я не очень помню, что говорил… Я очень надеюсь, что фразу про «зачем мы с тобой встречаемся» я придумал уже потом, потому что если я ляпнул это Эгберту, то мне стоит тут же пойти и сделать сальто с крыши ближайшего небоскреба, причем хитровыебанно приземлиться глазом на какую-нибудь палку, чтобы пробило мозг, а потом трястись в предсмертных судорогах часов этак двадцать, не меньше. Потому что хотя Эгберт и виноват в ссоре самой по себе, ты мог немного перегнуть. Совсем малость. И как бы это ни было ужасно, когда он придет молить у тебя прощения, тебе определенно стоит мельком упомянуть то, что ты не имел в виду того, что наговорил. Так, просто… Ну, обмолвиться. — Подумаешь! Ты серьезно решил, что Эгберт тебя не простит? — хихикает Пайроп. — Ой, Каркат, я бы на твоем месте боялась того, что он тебя просто не услышит — тоже уши будут зажаты… — Че это? — хмуро интересуешься ты с некоторой опаской. Подвох не очевиден, но ощущается. — Твоими бедрами. — Пайроп, нахуй! Я тут кроваво высираю свое сердце тебе на обозрение, мол, посмотрите, какой Каркат безмозглый еблан, вот это новости, а ты!.. *** Джон не приходит молить тебя о прощении и через пять дней после ссоры, и теперь, когда от обиды остались только воспоминания, тебе начинает казаться, что, ну, возможно, есть кро-о-охотная вероятность, что это он ждет от тебя извинений. И если это так, то… Что ж, в этом есть доля смысла. Да, не сто процентов! Но сейчас, думая обо всем, что произошло, ты мог хотя бы дать Эгберту шанс оправдаться и, возможно, услышал бы что-то более-менее удобоваримое. И тебе наверняка стоило быть потише, а не орать на всю улицу. И однозначно не нужно было говорить, что ты не знаешь, почему встречаешься с Джоном (гогподи, лишь бы «встречаешься», а не «встречался»). Ты знаешь. Он смешной, и добрый, и заботливый, и немного несчастный после конца игры, он смотрит дурацкие фильмы и его вкус просто безнадежен, но только с ним тебе по-настоящему хочется перестать орать и злиться, снизить громкость, свернуться клубочком и уснуть, пока он бережно гладит тебя по спине. Только его руки, касающиеся тебя так, словно боятся даже оставить отпечатки, заставляют тебя хотеть прильнуть ближе, а не наоборот. Только… только Джон и вся его нелепость ощущаются так правильно, как ничто больше. Ты мог бы перечислять причины вечно, и список бы не закончился, потому что абсолютно все, что касается Джона — причина жалеть его. Нет, не жалеть. Причина любить. Гогподи, как же сильно ты влюблен. Как будто бы с самых шести оборотов. Ах, да. И теперь, думая обо всем этом, ты оплошал, когда сказал ему то, что сказал. Но, опять же, не то чтобы в этом нет и его вины!.. — Бля, чел, говори уже, а. Если ты взорвешься, мне придется, наконец, убраться здесь, а мы с Джейд поспорили, что бардак мне не надоест еще как минимум две недели. Двадцать долларов, между прочим! Деньги, деньги, деньги… Ты поджимаешь губы, стараясь не дать настоящим эмоциям выйти наружу, но Дейв так или иначе откровенно избегает смотреть на тебя, словно чувствует это, и ты уверен, что так и есть. Наверное, даже если бы ты разрыдался тут, он похлопал бы тебя по плечу и позвал кого-то более… сложно сказать. Более слезоуспокаивательного. Дейва пугают эмоции, и ты знаешь это даже лучше других. Тем не менее, он прав. Ты взорвешься, если не спросишь. — Ты знаешь, как… как дела у Эгберта? Дейв вздыхает, ставит игру на паузу и откидывается на спинку дивана, словно очень устал, но тут же включается обратно. Очевидно, ему нужно оправдание, чтобы не смотреть на тебя во время подобного рода разговора. Ты не возражаешь. — Джон… Ну, он не вскрылся. Твой перекачивающий кровь орган заходится тревожным стуком: а ведь правда, Джон все еще не до конца разобрался с ментальными последствиями событий игры, ему и так херово, и ты… Нет, вы оба одинаково виноваты. И его озабоченность гейством нелепа. Мог бы и разобраться с ней, чтобы такого не происходило. Мудак. Нутро сводит виной даже за беззлобное оскорбление. Приплыли. — Он, эм… Говорил что-то про наши, ну?.. — Боже, тебе что, опять четырнадцать? — фыркает Дейв. — Да, не обмочись от счастья, он «говорил что-то» про ваши «ну». Что, блять, с этим парнем не так? Что сложного просто, типа, просто пересказать тебе весь диалог в подробностях, желательно пародируя мимику Эгберта, чтобы ты понял, что тот чувствовал по отношению к каждому сказанному слову? А еще друг называется! Ты пытаешься придумать, как допросить Дейва поосторожнее, но хуй с ним, честно, хуй с ним, ты уже почти неделю не обнимался со своим законным мэйтспритом. Это может быть смертельно. — И что он сказал? Дейв обреченно стонет. — Чувак, бля, что ты хочешь узнать? Я вообще не должен в этом участвовать, это не я засовываю язык тебе в щель каждый вечер… — Завали ебало! Мы встречаемся три недели! Он не засовывает мне никуда свой язык! — Да пофигу! Если все так, как он рассказал, то ты еблан, дружок, вот, что я могу сказать. Но если тебя беспокоит то, бросит ли тебя Эгберт — скорее нет, чем да. У него чуть ли не на лбу написано «готовьте пакеты, вас вырвет от того, как я обожаю визгливых карликов», чел. То, что карлик не всегда включает мозг, его волнует не очень сильно. Ты пялишься на Дейва, и тебе даже не приходится отыгрывать запредельный шок — он абсолютно оправдан. То есть это ТЫ еблан? ТЫ сделал что-то не так? — Я… Да я… — ты понятия не имеешь, что сказать — все твое нутро беззвучно возмущено. — Что я сделал-то?! — Ну хэзэ, чел. Подумай, проанализируй свои действия, — пожимает плечами Страйдер. — Поговори с Эгдерпом, в конце концов. Я не твоя крабомама. Ты окончательно оставляешь попытки выжать из себя хоть слово и затыкаешься, невольно обдумывая сказанное. Что ты сделал? Как уже выяснилось, а) спизданул, что встречаешься с Джоном непонятно зачем (или типа того — по прошествии недели ты уже не уверен, было ли это на самом деле или ты просто мысленно изуродовал реальные события), б) наорал на него, не выслушав, в) устроил уродскую сцену на людях, и пусть внимания на вас не обратили, лучше от этого не становится и г) послал его нахуй раза этак три и еще пять назвал долбаебом. Последнего ты, правда, не помнишь, но зная тебя, это, считай, факт. Ты действительно еблан. — …Этого бы не случилось, если бы не он, — бурчишь ты, неохотно принимая, что на твоей совести, так и быть, пятьдесят один процент произошедшего. Сердце тревожно сжимается от вины и стыда. — Я проебался, но мы поссорились не из-за нихуя. — Ага, без бэ. — Блять, Страйдер, вот уж спасибо тебе огромное за поддержку! Ты прямо мысли мои читаешь! И как ты узнал, что сейчас я хочу услышать именно «без бэ»?! — шипишь ты, и Страйдер фыркает, потому что, да, очевидно, он один из немногих, кого этим точно не взять. Ты морщишь нос и вздыхаешь. — …Так ты считаешь, он меня простит? Дейв отбрасывает геймпад на диван и слегка поворачивает голову в твою сторону, словно оценивает твои шансы заслужить прощение по внешнему виду. Ты неловко ерзаешь. Ты ненавидишь быть неправым, но именно это состояние, кажется, является твоим перманентным. — Наверняка простит, — говорит Дейв внезапно искренним тоном, и хотя ты не можешь видеть его глаз за темными стеклами линз, ты почему-то уверен, что он отводит взгляд. — Это Джон, приятель. Я не могу говорить за него, но если я в чем-то и уверен, так это в том, что он не хочет потерять тебя из-за того, что ты ведешь себя, как говно. Сам подумай, он единственный наслаждался твоей скотливостью с самого начала. Его не так легко пронять. Но даже я понимаю, что это не значит, что ты можешь просто вернуться к нему и ожидать радостного приема. Придется отработать должок. Ты стараешься хмуриться, чтобы не выглядеть таким же несчастным, каким ты себя ощущаешь, но выходит из рук вон плохо. Дейв прав — Джон всегда был на твоей стороне, даже тогда, когда ты этого не заслуживал, и сейчас… Он имеет полное право быть обиженным не меньше, чем ты. Тупо, что ты об этом даже не подумал. Ты такое говно, полное говно, просто пиздец, надо было умереть в финальной битве, и всё, тебя бы хотя бы запомнили как героя, а не как идиота, который расстраивает своего парня, а потом умудряется обидеться… С другой стороны. С другой стороны! Эгберт все еще мог бы стараться больше, чтобы избавиться от последствий своей негомосексуальности. Или пересилить себя и обняться хотя бы на секунду. Тебе бы хватило и этого! Шестьдесят процентов твоей вины и сорок его. Ты хуже всех на планете, но не стопроцентный кал. Ура! Дейв, видимо, удовлетворенный твоим молчанием, хлопает тебя по спине. — Да ладно, чел, у вас конфетно-букетный период. Все знают, как лучше всего извиняться в такую пору. Ты хмуришься и озадаченно смотришь на него. Дейв закидывает голову назад, обхватывает воздух ладонью, словно держит молоток, и бьет ей по приоткрытому рту. Ты еще несколько секунд откровенно тупишь, и только в тот момент, когда Страйдер ускоряет движения руки и отвратительно, совершенно отвратительно, просто ужасно высовывает язык аж до подбородка, начинаешь орать. Дейв ржет. Твои друзья — идиоты, а дружба, воистину, ошибка природы. *** Он тоже виноват, повторяешь ты себе, когда Джейд открывает тебе дверь, и ее лицо такое раздраженное, такое разочарованное что ли, что ты четко понимаешь — тебе не поздоровится. Ладно, будем честны, ачивка «Джейд на меня наорала» наверняка убедит Джона быть к тебе более снисходительным. — Харли, я уже понял, что очень виноват. Примерно на шестьдесят… пять процентов, — говоришь ты осторожно, чтобы задобрить ее хоть чуть-чуть. Джейд ожидаемо взрывается. — На шестьдесят пять процентов?! Каркат, ты в своем уме?! Как ты… Да как ты мог сказать такое Джону?! — ахает она. — Ты… Ты просто… У меня слов нет! Ага, ты знаешь это чувство. — Харли… — Каркат! Я… — ее хвост крепко прижат к ногам, а уши слегка опущены. Ты знал, на что шел, напоминаешь ты себе, испытывая только одно желание — уменьшиться до размеров атома и провалиться сквозь землю. Она права, ты мудак. Ты расстроил Джона, с которым вы только-только провстречались две недели, разочаровал ее, ныл, словно не начал это сам, да еще и… Гр-р. — Я поверить не могу! — Он тоже виноват! — успеваешь вставить ты, пока она ищет слова, и Харли взбешенно рычит. Блять. Ох, блять. Ты в жопе. — Слушай меня!!! Очевидно, конфликты — это дело двух людей, но… Каркат, твою-то налево, включи мозги! Ты не понимаешь, почему Джон не может взять и начать лизаться с тобой на улице?! Ты не понимаешь. Джейд видит это в твоих глазах и серьезно хмурится. — Геев убивали! Убивали, принудительно лечили, но ладно, пофигу, допустим, это все в прошлом, но в то время, когда Джон рос, это было просто… с чем бы сравнить… — ее мрачный взгляд, задумчиво блуждающий по коридору, вдруг замирает на тебе. — Как иметь красную кровь, будучи троллем. Сердце падает в желудок. — Да, точно! Только в условиях более гуманного общества. Не мне говорить об обществе, — вздыхает она, — но это так! Если бы он в тринадцать лет поцеловал парня на улице, его могли бы избить, крикнули бы вслед что-нибудь отвратительное типа пожеланий смерти, не взяли бы на работу, могли выгнать из дома, затравить в школе — что угодно! Интересно, сказали бы ему «я не понимаю, зачем я с тобой»? Наверное, да. Наверное, это бы его разбило. Наверное, тебе стоило умереть, будучи личинкой. — Но… Это было обороты назад. Сейчас половина населения в принципе… не имеет понятия «пол», — бурчишь ты, потому что если Джейд согласится, это будет значить, что ты мудак хотя бы не до конца. Речь больше не про проценты — ты не хочешь думать про то, насколько виноват Джон, потому что ни насколько, блять, это ты гондон, но… тогда ситуация будет не настолько ужасной. Тогда получится, что Джон может тебя простить. — Каркат, — Джейд морщится, — когда бы Джон понял это? Те три года, когда мы… он… три года игры? Год, когда он пытался привыкнуть к депрессии, потому что считал, что так у всех? Ты не знаешь, что сказать, поэтому молчишь. Джейд, впрочем, не останавливается: — Или ты хочешь сказать, что сам уже забыл про цвет своей крови? Не пытайся притвориться, что да. Я вижу, какого цвета символ у тебя на свитере. Ты прячешь лицо в руках. Ты так облажался. Пиздецки облажался. Джейд стискивает тебя в объятиях, пока ты делаешь все, чтобы шмыги носом не были слишком отчетливо слышны, и чувствуешь себя абсолютно потерянным. — Прости, я просто… очень разозлилась, — признается она, и ты машешь рукой, мол, заткнись к херам. — Каркат, ты правда не знал. Джон простит тебя. Я уверена в этом. — Но я… Блять, я теперь даже не хочу, чтобы он меня прощал! — рычишь ты и отстраняешься от нее, чувствуя, как оглушающий стыд превращается в такую знакомую злость на самого себя. — Я… Джейд, я говно! Я, блять, просто… Я не знал! — Ты тут же обрываешь эту мысль — от оправданий, пусть даже неосознанных, становится совсем мерзко. — В плане, типа… Ебаная Снисходительность, я, блять, ты сама знаешь, я целую неделю играл в обиженку, сказал ему столько всего отвратительного, наорал, ныл Канайе, ныл Пайроп, ныл Дейву, хотя я сам же всё и испортил! Я… — мир тускнеет, — это всегда происходит. Я думал, конец игры положит конец и бесконечному списку вещей, в которых я феерически насрал, но, вау, гляди-ка, кривая опять идет вверх! И Джон, блять… — Каркат! Хватит! Ты совершил ошибку, но все совершают ошибки! Ты думаешь я ни разу за восемнадцать лет не налажала? Или Джон? Да мы делаем это все время, просто все поправимо! Особенно это! Так что, — она крепко встряхивает тебя за плечи. Ты всхлипываешь, — надо действовать! Слезами горю не поможешь, знаешь такую поговорку? — нет, если честно. — Теперь, когда ты знаешь, как ситуация выглядит со стороны Джона, ты можешь поговорить с ним и все исправить! — Как я могу это исправить? Все уже кончено. Я просто в принципе его не достои… — КАРКАТ! — она шлепает тебя по плечу. — Посмотри на меня! Смотри на меня! Ты поднимаешь взгляд в ярко-изумрудные глаза Харли, чувствуя себя так, будто ты не имеешь права даже говорить с кем-то. И уж тем более получать какую-то заботу. Почему она вообще это делает? — Слушай меня внимательно. Это касается не только тебя, а и Джона тоже, и ты не имеешь никакого права решать за вас двоих! Почему ты считаешь, что не достоин его, но при этом можешь решать, с кем он будет, а с кем не будет? Пойми уже, твоя благодетель сделает лучше только тебе, и то на мгновение, а остаток жизни ты будешь страдать, что отпустил его! И это по-твоему любовь? Иди! К нему! И! Поговори! Балбес! Зеленые глаза чуть щурятся, и ты медленно перевариваешь слова Джейд, стараясь концентрироваться на них, а не на выжигающей нутро самоненависти. Она права, если подумать. Джон заслуживает хотя бы извинений, хочет он их принять или нет. Другое дело, что подумать тебе очень непросто. *** Ссоры — традиционный ход любого качественного ромкома, потому что в руках талантливого режиссера, коими была полна ныне минувшая Альтерния, они превращаются в мягкий сюжетный пластилин. Из добротной ссоры можно вылепить задел к чему угодно: забавному сюжетному ходу, красивому финалу, сближению персонажей, да хоть разлучить несчастных влюбленных на следующие пятьдесят минут фильма, и ссориться — это нормально. Без этого никуда. Невозможно всегда быть в ладах со всеми и одновременно сохранять здравый рассудок. Так почему тебе так сильно хочется застрелиться? Ты думал, что было херово, когда ты был обижен на Джона, и, гогподи, как же ты ошибался! По-настоящему ужасно стало тогда, когда ты лежал в воставанне, пытаясь уснуть, и думал-думал-думал, бесконечно пережевывал то, какой ты мудак, а потом дергался, тянулся за телефоном и читал миллионную по счету статью про внутреннюю гомофобию. Джон, отвечающий тебе, что он «не гомосек» в шесть оборотов, он же, боящийся поднять взгляд, торопливо шепча тебе признание, те самые заминки перед поцелуями, словно он убеждает себя в чем-то… Ты мудак. Ты такой мудак, что если бы существовал конкурс по мудачеству, ты бы был в жюри, как истинный профи. Просьбу поговорить ты отправляешь Джону через силу, потому что не чувствуешь себя способным просить хоть о чем-то, но желание если не исправить, то хотя бы немного изменить все как можно скорее, кипит в тебе даже сильнее ненависти. Джон отвечает согласием через десять минут. На улице пятый час утра. Ты надеешься, что он не спит не из-за тебя, но ты вполне уверен, что твоим надеждам не суждено оправдаться. И твои ноги ужасно дрожат, когда ты нажимаешь на кнопку звонка, стоя на крыльце дома Джона. Ты спал семь часов за всю неделю, тебя тянет блевать от стресса, и ты наверняка расплачешься, стоит тебе начать говорить, потому что ты не Патрик Верона и не Виола Гастингс, и у тебя в рукаве нет плана, как опозорить себя достаточно, чтобы Джон тебя простил. Все, что у тебя есть — надежда и готовность сделать все, что он скажет, в том числе спрыгнуть с крыши и навсегда расстаться, потому что… Ты, должно быть, сделал ему так больно. Он не должен прощать тебя за это. Ни за что. Джон открывает тебе дверь, и выглядит он так, словно спал семь часов за последнюю неделю. Тебе хочется реветь и биться об стенку от одного его вида. Ты такое говно. — Привет, — говорит он просто. Все слова, которые ты вроде как сумел скомпоновать по источающим вину кучкам внезапно разбегаются, и ты остаешься совсем один, безоружный перед самым близким тебе человеком, которого буквально пырнул ножом в спину. Он не заслужил этого. А ты не заслужил его. Джон внезапно хехекает. Почему он это делает? Почему он… почему он не хочет выбить из тебя слова, а потом поскорее вытолкать на улицу? — Ты… просто стоишь и смотришь на меня больными глазами. Хех. Это ведь твой мэйтсприт. Человек, которого неделю назад ты осторожно обнимал, делая вид, будто ты уже привык и тебе совсем не неловко, а он посмеивался и обнимал тебя в ответ. Ты целовал его искусанные губы. Ты знаешь, какие они на ощупь — мягкие, но немножко шершавые, потому что Джон на нервах сгрызает подсохшую кожу, а рот у него на вкус как зубная паста. Тоже чистит зубы перед каждой встречей. Конфетно-букетный период, как выражались великие. — Я… — начинаешь ты чтобы не молчать, и решаешь что черт с ним, просто черт с ним, надо сказать это, потому что нельзя не сказать, содрать, как пластырь, а там будь что будет, — Джон, это все моя вина на все сто процентов, и я сказал тебе кучу вещей, которые не имел в виду, потому что разозлился из-за хуйни, о которой не имел ни малейшего понятия, ты не заслужил ничего из того, что услышал и почувствовал, когда я вел себя, как дерьмо, так что если бы я мог, я бы вернулся в прошлое, желательно на восемь оборотов назад, и наступил на личинкосебя, чтобы этого не случилось, но я не могу, и Джейд сказала мне, что я не имею права решать за нас обоих, должны ли мы сойтись, хотя… — к горлу подступают слезы, но ты давишь их насколько вообще возможно и продолжаешь, пока все то, о чем ты думал целую ночь, льется из тебя неостановимым потоком: — хотя я не заслуживал и не заслуживаю тебя, блять, что я несу, дело вообще не во мне, дело в тебе и в том, что, что… я прочитал все про то, о чем ты говорил, типа, ориентация, публичное проявление внимания, и я, гогподи, я не хочу оправдывать себя даже косвенно, потому что ты не должен меня простить, но я понятия не имел ни о чем из этого, — докладываешь ты, боясь даже поднять взгляд. — Я… так скучал по тебе и мне так стыдно, что я тебя обидел ни за что, что, блять, если бы я мог, нет, стоп, если я могу, Джон, я сделаю что угодно, чтобы искупить свою вину, серьезно, совсем что угодно, все на свете, хоть… И вот тут ты останавливаешься, немо открываешь рот и понимаешь… Конец. То, о чем ты, сжираемый виной, не успел подумать — варианты того, что Джон может попросить. И эта дыра в рассуждениях сбивает тебя так сильно, — ты правда был готов настолько на все, что не подумал ни о чем конкретном, — что мгновенно продолжить говорить ты просто не можешь. — Я тебя люблю, — бормочешь ты тихо-тихо, стараясь сопротивляться желанию сжаться в крохотный клубочек. Ты и так на полпути превращения в садового иглозверя. — Очень сильно. Ты и не знал, что умеешь говорить так тихо. Все в тебе — концентрат шума. Выкрученная на максимум громкость телевизора. Сейчас ты в лучшем случае АСМР-видео на плохой микрофон. — Ты… Ты решил сказать мне все это прямо в дверях? — слегка ошарашенно интересуется Эгберт. Ты прячешь лицо в ладонях и шагаешь назад, чтобы опереться спиной на дверной косяк. Ты такой идиот. Просто дебил. — Господи, Каркат… Твоих рук мягко и знакомо касаются чужие, но сейчас тебе не хочется нежности. Ты просто не чувствуешь, что имеешь на нее право. Тебе хочется, чтобы Джон ударил тебя, пинал ногами, кричал, злился — что угодно, и только потом вы стали бы квитами. Сейчас он бережно подцепляет твои ладони и отводит их от лица, а ты морщишься от ужасного стыда и тихо сопишь. Ты его не заслуживаешь. Ни капли. — Каркат, можно, я тебя обниму? — спрашивает Джон. Почему он вообще с тобой возится? Это ведь ты виноват, а теперь еще и заставляешь его о тебе беспокоиться. Действительно полное… — Каркат? Ты очень хочешь, чтобы он тебя обнял и вы забыли обо всем случившемся, как о страшном сне, но одновременно… все уже поняли. Он не должен обнимать тебя. — Какого хрена ты вообще хочешь меня трогать? — ворчишь ты, глотая ругательства и оскорбления. Ты и так натворил дел. — Ты еще не понял, что я не заслуживаю тебя и твоей… не знаю, твоей хорошести? — ты чуть приоткрываешь глаза и хмуро смотришь на Джона. Он выглядит обеспокоенным. Из-за тебя. Идиотище. — Идеальности? Того, какой ты великолепный мэйтсприт, хотя я не могу даже сказать об этом вслух? И?.. — Каркат, — мягко зовет Джон. Твое имя раскатывается на его языке, как круглое драже, что-то типа орехового эм-энд-эмс, ласково-ласково. — Я и ты — не о том, кто там чего заслуживает. Я тебя люблю. И буду любить, наверное, даже если ты убьешь половину населения планеты, потому что так просто получилось. Я буду хотеть обнять тебя вне зависимости от того, что произошло. Ну? — мягко улыбается он. — Давай, дурак, это нельзя заслужить. Я просто тебя люблю, а ты любишь меня, и нам нравится друг с другом обниматься. Иди сюда. Он манит тебя в свои распахнутые руки, и ты молча смотришь еще секунду, а затем кидаешься в них, как в воду с обрыва, и прижимаешься так крепко, как только можешь, чтобы не навредить ему. Джон обнимает тебя в ответ, и это так правильно и так больно одновременно. Ты ранил его. Его, самого красивого, самого доброго, самого искреннего, самого несчастного, чтоб его, взял и ранил. Его, кажется, не волнует, потому что он точно такой же нежный, как и всегда, и даже не пытается отыграться на тебе за что-то. Ты тихо шмыгаешь носом. — Так мы… не расстанемся из-за этого? — осторожно интересуешься ты, когда Джон разжимает объятия, берет тебя за руку и ведет на диван. Эгберт улыбается. — Не-а. И хотя ты ожидаешь, что сейчас тебя вновь затопит негодование от того, как легко долбоебизм сошел тебе с рук, облегчение слишком яркое, почти ослепляющее. Ты прячешь лицо вместе с непроизвольной улыбкой в джоновом плече. — Джон, обещаю, я буду думать прежде, чем говорить, и такого больше не повторится. Честное слово. И если я могу сделать что-то, чтобы ты… — Каркат, — говорит Джон и берет тебя и за вторую руку тоже, — то, что ты первым решил извиниться, потому что боялся за меня и за нас — это уже, — он широко улыбается, — очень много. И, эм… Черты его лица тяжелеют, словно новая тема нравится ему меньше. Сердце заходится испуганным стуком. Что-то не так? Он передумал? — Наверное, нечестно, что я просто пытаюсь оставить это позади как можно скорее. Я… мне жаль, что я пожаловался на тебя друзьям в первые дни. Тогда я правда, ну… обиделся, — он беспомощно поджимает уголки губ. Ты просто киваешь. — И разозлился. Очевидно, после этого они восприняли все… чуть-чуть слишком в штыки. Но с каждым днем я, вроде как, все больше понимал, что ты — это ты, и то, что тебе не хватило тех моих слов для полного понимания ситуации было… довольно ожидаемо, наверное. Прости меня. У тебя дрожат губы. — Эгберт… Джон, ты шутишь, ты еще и за что-то извиняешься? Ты, блять, простодушный идио… Ты обрываешь себя на полуслове, но Джон фыркает и качает головой, мол, дурак что ли, а затем осторожно, чуть неуверенно, тянет тебя на себя. Бормочет «сними обувь», и когда ты снимаешь, он ложится на диван и устраивает тебя в своих руках лицом к лицу. Ты понимаешь, откуда идет звучное урчание, гораздо быстрее, чем Джон, но уже не можешь этому помешать. Эгбертовские глаза сияют. — А кто это у нас… — Заткнись, — говоришь ты, мурча еще громче, — заткнись-заткнись-заткнись-заткнись. Джон хитро улыбается. — А ты меня заткни. И ты охотно кладешь ладони по бокам его головы, ласково очерчиваешь чужое лицо кончиками пальцев, щекотно обводишь глаза, губы и нос и подаешься вперед, чтобы Джон сам, в этот раз не замявшись ни на секунду, окончательно сократил расстояние между вами. Его рот на вкус как зубная паста. *** Ты нежно улыбаешься своему мэйтсприту, заметив его издалека. Он идет к тебе и лыбится смущенно, но широко, совсем несдержанно, и твое нутро сводит тревогой, потому что ты внезапно совсем не уверен, что тебе делать. Ты неловко мнешься на месте, пока Джон подходит все ближе и ближе, и в тот момент, когда ты окончательно принимаешь решение и протягиваешь ему ладонь, он распахивает руки для объятий. И после секундной паузы вы смеетесь.