Ветер над волнами

Дверь тихо скрипит в темноте. Я лежу на постели, вытянувшись поверх перины и слегка улыбаюсь, я знаю, что он придет, и он приходит: легкие быстрые шаги, стук поставленной на столешницу бутылки, которую мой предусмотрительный гость захватил с собой. И кровать прогибается под двойным весом, а моих висков нежно касаются теплые пальцы. В тот, первый раз все было так же. Мне снилось, что меня казнят. Я сидел на эшафоте, обнаженный по пояс, а Вернер Бермессер на пару со своим закадычным дружком принцем Фридрихом вбивали мне в череп огромный, тупой гвоздь навылет из левого виска в правый. Крови почему-то не было, и это чрезвычайно огорчало собравшиеся на площади валуны. Они довольно живо выражали свое отношение к компетентности моих палачей, голосами в которых слышался рокот обвала, но адмирал с принцем их видимо не слышали. Наконец, высказавшись, валуны начали расползаться, со стороны напоминая седоземельскую колонию тюленей. Потом ушли и Бермессер с Фридрихом, прихватив с собой и гвоздь и невнятно пообещав мне «продолжить в другой раз». Я остался один и почувствовал, как в сквозную дырку осторожно забирается прохладный ветерок, заглушая боль и остужая раскаленную голову… Но тут, скорее ощутив, чем заметив на грани восприятия какое-то движение, я понял, что уже не сплю. За окном продолжала бушевать осенняя буря, а в моих волосах уверенно хозяйничали чьи-то пальцы. - Кто?? – я сделал, было попытку приподняться, но нажатием на плечи меня заставили вновь опуститься на постель. - Лежите, адмирал! – этот насмешливо-вкрадчивый голос был мне прекрасно знаком. - Вальдес! Да что вы…. - Я могу и уйти… – хмыкнул сумасшедший фрошер над моей головой. – И справляйтесь с головной болью, как знаете. Я с удивлением отметил, что голова, раскалывавшаяся весь день, действительно прошла. Чуткие, осторожные массирующие прикосновения к вискам, затылку макушке, заставляли неприятные ощущения отступить, а присутствие кого-то рядом странным образом успокаивало, и представить, что придется снова остаться наедине с долгой осенней ночью и болью было страшно… Но закатные твари меня побери! Это же Вальдес! - А что… - Воспользуйтесь моментом и попытайтесь нормально уснуть, адмирал. – голос Бешеного спокоен и мягок, как будто все происходящее для него – дело абсолютно обычное. Или так оно и есть??? Я уже ничего не понимал. Нет, я не был девицей на выданье и прекрасно себе представлял, для чего один человек ночью приходит в постель к другому. Но не чувствовал я этого! В голосе, в движениях, в дыхании моего ночного гостя читалось все что угодно, но не желание. А и демоны с ним, с этим ненормальным, глупо отказываться от возможности нормально заснуть, в конце концов, не изнасилуют же меня сонного? Зеленая искрящаяся на солнце волна шаловливо ударяет в борт, заставляя «Ноордкроне» подпрыгнуть, возле бушприта летит наперегонки с нами пара дельфинов. Ветер треплет волосы, срывает шляпу, бросает в лицо шалые брызги. Я запрокидываю голову и улыбаюсь небу, морю, ветру. В Померанцевом море ветер с юга называют «кэналлийцем»… Ротгер вытягивается рядом со мной, одна его рука по-прежнему зарывается в мои волосы, другая начинает неторопливо очерчивать контуры лица: скулы, подбородок, крылья носа... Я невольно улыбаюсь. Мне еще не доводилось встречать человека настолько явно голодного к прикосновениям. Даже днем он все время пытается подойти к любому собеседнику ближе, дотронуться до плеча, потеребить чужой манжет, полу одежды, прикоснуться хоть как-нибудь. А когда не удается, руки тоже не лежат без дела: крутят кольцо на пальце, ерошат собственные волосы, отстукивают какие-то мелодии или выводят узоры на любой попавшейся поверхности… - Что? – Зрение у фрошера как у кошки. А то и лучше. - Твои руки когда-нибудь лежат спокойно? Эй! Ну не сейчас же! – Ротгер решает воспринять мой вопрос буквально и обрывает ласку на середине. - Для северянина ты крайне непоследователен! – Он фыркает мне в макушку, и пляска рук по моему телу возобновляется. - Как голова? – Нет, ну что я могу ответить на выдох в самую ушную раковину? Мочку как кипятком обдает, потом огонь распространяется на скулы и шею. Я со свистом втягиваю воздух и понимаю, что попался. Господин вице-адмирал привык достигнутые успехи развивать и закреплять. Бедное мое ухо! - Не знаю. – Удается мне выговорить через какое-то время, когда это чудовище, наконец, удовлетворяется моим всхлипывающим прерывистым дыханием, на грани стона и оставляет многострадальное ухо в покое. – Ничего не чувствую. - Замечательно! – радуется Вальдес и намеревается продолжить, но я успеваю перехватить инициативу, опрокидываю его на спину и начинаю возвращать полученное с лихвой. Чувствительности отбитых и обожженных еще в юности пальцев я не особо доверяю, поэтому в ход идут губы. Бешеного начинает трясти, когда я нащупываю уже проверенные ранее точки: мочка уха, край скулы, бугорок кадыка и ямка между сведенных ключиц. Сгиб локтя и широкий кольцевой шрам на запястье левой руки… - Откуда он? – Я спросил это на третью или четвертую ночь, проведенную вместе. Я по-прежнему ничего не понимал. Мой… а кто он мне? Хозяин? Враг? Друг? Любовник? А, неважно! Ротгер никак не пытался повлиять на развитие ситуации, а я все равно почему-то чувствовал, что тону, но для моряка это не самая плохая гибель, ведь верно? В ту ночь я понял, что мне просто мало пассивно принимать его ласку, забыл напрочь, что, по-хорошему говоря, этот черноглазый нахал годится мне в сыновья и продемонстрировал ему, что не всех северян стоит скопом записывать в чопорные ханжи. После чего немало повеселился, глядя, как он судорожно хватает ртом воздух, пытаясь прийти в себя от моих поцелуев. - Подарок нашего общего друга Вернера. – Усмехнулся Вальдес и потянулся всем телом под тонкой, очень мало что скрывающей простыней. Ну ладно, отсутствие стыда у кэналлийцев вошло в поговорки, но как он не мерзнет? Самому мне было холодно и под пуховой периной, хотя, скорее всего это сказывались ранение и удар по голове. - Ты носишь браслет Бермессера, мне можно начинать ревновать? – Я искренне старался, чтобы голос прозвучал максимально похоже на ревнивую кокотку, и был вознагражден искренним смехом. - Не стоит! - в шальных черных глазах мелькнул огонек единственной свечи. – Но ты можешь попытаться подарить мне парный. - Пока воздержусь, благодарю! – я делаю крайне оскорбленное лицо, но не могу удержаться от смеха. Веселье Вальдеса непреодолимо заразительно, страшно представить, как выглядит его горе. – Я не предполагал, что Бермессер так хорошо фехтует. - Фехтует он отвратно. – Ротгер зевнул, уткнувшись лбом мне в плечо. - Поэтому и не пытался решить наши разногласия подобным образом, а просто попытался меня "прополоскать". "Полоскание", - вещь довольно жестокая. Тащиться на буксире за кораблем, идущим под полными парусами, будучи привязанным только за руку или за ногу, - подобную пытку практически невозможно выдержать дольше часа. В молодости компания лейтенантов кесарского флота, пребывая в изрядном подпитии, решила проверить, а почему бывалые моряки, не дрогнув встречающие угрозу "протянуть под килем", при слове "прополоскать" бледнеют и начинают вести себя как шелковые. Ялик, пеньковый канат, хвастливый доброволец во всеуслышание провозглашающий, что утонуть, будучи привязанным, может только несмышленый младенец. Его хватило на двадцать минут. Вытащили мы его уже полузадохшимся, с сорванной глоткой, пока кто-то пытался перепилить петлю на щиколотке, он намертво вцепился в планшир посиневшими пальцами и только молча хватал ртом воздух, изредка заходясь в мучительном кашле. Со флота он, кажется, потом ушел. Я представил себе на его месте Ротгера, и меня передернуло. - И как долго... - голос у меня перехватило, но Вальдес понял. Приподнял голову с моего плеча и весело мне подмигнул. - Не помню. Часов пять или шесть... Когда меня вытащили, было уже темно. - Но это невозможно! – Сесть, когда на тебе кто-то лежит, тем более, если этот кто-то – в меру упитанный мужчина в полном расцвете сил – очень сложно, ну вот у меня и не получилось. - А, может, я - рыба? - Ухмыльнулся этот ненормальный. - Ты? – Я осторожно приподнял голову и оценивающе посмотрел на фрошера, тот округлил глаза и, надув щеки, похлопал губами - Не похож. Ты слишком теплый для рыбы. - Тогда рыба – это ты. – Мои замерзшие ступни накрыли теплые, почти горячие пятки Ротгера. Теплое солнце их родины у южан в крови, даже если эти южане родились на севере. - А ты тогда – сковородка. – Бешеный ошарашено моргнул и разразился почти истерическим смехом, уткнувшись лицом в подушку. - Интересно, - задумчиво поинтересовался я у его затылка и вздрагивающих плеч, - В постели всегда произносятся самые идиотские фразы? - Ну что ты? – фрошер моментально стал серьезен и улыбнулся с какой-то нехорошей ласковостью. – Самые идиотские фразы, как правило, произносятся на площадях перед строем, ну, на худой конец, на командных совещаниях. Большего бреда, по крайней мере, мне ни в одной постели слышать не приходилось. - Бррр… - Демонстративно поморщился я. - Вот именно. – Согласился Вальдес – Однако, мы отвлеклись… Ротгер дышит неровно со всхлипами. Мы делим постель практически каждую ночь уже около месяца, но, балансируя на грани, еще ни разу не делали попытки ее переступить. Даже странно, я знаю на вкус практически каждый уголок его тела, но не член и не губы, он может сказать то же самое. Сегодня все изменится, я так решил. Не знаю, почему: может быть из-за луны, такой бешено яркой в мутном серо-вьюжном небе, может быть, из-за того, что он сегодня чуть не погрызся из-за меня с Ноймариненом. Но, так или иначе, эту ситуацию надо как-то разрешить иначе мы оба утонем. Странно, что до сих пор никто ничего не заметил. По поему, все его взгляды, жесты и слова в мою сторону более чем красноречивы, но местные как будто слепнут и глохнут, когда дело касается Бешеного. Или просто слишком хорошо скрывают свои эмоции. Я возьму его сегодня. Мы оба прекрасно знаем, что если дело дойдет до своего логического завершения, то инициатива будет за мной. Я улыбаюсь про себя, - сын оружейника, повертевшись в высоких кругах, даже в мыслях выражаться стал как придворные вельможи или выпускницы монастырского пансиона для благородных девиц. Ну же, Олле, хоть себе-то скажи, что ты хочешь отыметь этого вертлявого южанина. Впервые за кошачью тучу лет кто-то смог пробиться под привычную, носимую уже столько лет, почти сросшуюся с душой ледяную броню, а за это надо платить и платить обоим. Ему за немыслимую дерзость, тебе за невероятную щедрость с которой этот парень делится с тобой своим теплом. А еще никто по обе стороны Устричного моря не мог сказать, что Олаф Кальдмеер не платит по своим счетам. Я чувствую себя как во время сражения, когда корабли сходятся борт в борт, и ты через орудийный люк видишь взволновано-сосредоточенные лица вражеских канониров. Страха нет, только мышцы сжимаются в предвкушении схватки. Но для начала - пробный выстрел. - Ротгер, зачем? Залп дан, хмельное предчувствие боя слегка кружит голову. Посмотрим, чем ответит противник. Смуглое тело потягивается. Бешеный красив, но не придает этому значения. - Захотелось. - Он небрежно пожимает плечами. - А ты всегда делаешь, что тебе хочется? - с ухмылкой предполагаю я. Он задумывается, повисает небольшая пауза. - Нет. - Наконец усмехается этот невозможный человек. - Я - нет. Вот мой друг, - тот всегда, а я... Хм... У меня, обычно, получается устроить все так, чтобы другим было от меня нужно того, чего хочу я. - Потрясающе. - Я не могу увидеть себя со стороны, но чувствую, что глаза у меня сейчас горят как у весенней кошки, и слегка прижмуриваюсь, обидно будет спугнуть дичь раньше времени. - А если другие начинают делать то, что хочется им? - Ну, ты же слышал - мягко повторяет он. - Эти другие должны быть твердо уверены, что они хотят именно того, что хотят они, а если они хотят того, чего хочу, чтобы они хотели, я, - то почему бы и нет? Я уже окончательно запутался в ходе его мысли. Но, впрочем, речи никогда не были моим сильным местом, я всю жизнь предпочитал действовать. Какая к Чужому разница, чье это было желание, если сейчас его разделяем мы оба? Я приподнимаюсь над ним на локте и целую его, крепко, второй рукой накрывая его давно стоящий член. Ротгер вздрагивает и выгибается, судя по судорожно напрягшимся мышцам предплечий, изо всех сил вцепившись руками в простыню. Но вдруг он прерывает поцелуй и, слегка отодвинув голову, шепчет: - Ты уверен? Мать твою! Нет, я тут просто так на прогулку вышел. Вместо ответа я меняю положение и ложусь на него уже всем телом, прижимаясь стремительно встающим членом к его бедру, - я конечно не хрупкий мальчик, но он потерпит. Он усмехается и подается мне навстречу, прижимаясь грудью, и рефлекторно вскидывая бедра, одновременно зажимая мой член между бедром и ладонью. Я дурею от прикосновения волосков к нежной коже головки, но так пока не пойдет, мне еще нужна трезвая голова. Отрываюсь от его губ, опускаюсь ниже к впадинке пупка, а потом и еще ниже. Вальдеса трясет, но он молчит, только дышит судорожно и часто, и лишь когда я касаюсь языком головки и забираю его в рот целиком, слегка сжимая при этом зубы, он наконец-то стонет. Смотри-ка! - Отстраненно удивляется внутренний голос, - ты еще не разучился это делать, а Олле? Действительно с того момента, как мне последний раз доводилось ласкать мужчину, прошло сколько? Лет двадцать, а то и больше. А голова уже кружится и в этот раз ранение тут не причем, просто – это слишком упоительное ощущение – чужого мужского тела под твоими руками и губами, солоноватый вкус плоти, запах мужского пота. С женщинами все не так. Не хуже и не лучше, - просто не так. Провожу ладонью по внутренней стороне бедра и приподнимаю голову. Ротгер лежит, изо всех сил вжимаясь затылком в подушку, на запрокинутом лице выражение кающегося с картины Михаэля Спира «отпущение грехов» - благоговейный, почти экстатический восторг и блаженство. Мой и Бермессера предшественник, видимо, был истовым эсператистом, - живописью на религиозные темы увешано почти все Адмиралтейство. Я слегка хмыкаю. - Что? - голос у Бешеного хриплый, как после долгого крика, и он пару раз сглатывает. - Этих бы эсператистов да на полгодика в море… - А ты думаешь, зачем был придуман этот запрет? – Усмехается это совершенное чудовище. – Просто отцы вашей церкви здраво решили, что в монастырях, следует время посвящать молитве, а не… хмм… соседу по келье. - Ну и кошки с ними! – в конце концов, причины религиозных запретов подождут, до того момента, когда у меня будет время о них думать, а сейчас, мы непозволительно отвлеклись… Я слегка дую на головку его члена и снова забираю ее в рот. Он наконец-то отрывает руку от простыни и запускает мне в волосы. Сжимает пряди на затылке, сильно, но не причиняя боли, когда я дотрагиваюсь языком до впадинки на самом верху. - Значит только на море, Ротгер? – шепчу я, выпуская его изо рта и проводя языком по собственным пальцам. - Ну, если ты собираешься общаться с кесарем так, то я готов принести свои искренние извиненияяаааах! - он слегка сжимается, когда я дотрагиваюсь до входа, но тут же расслабляется и сам подается навстречу, раздвигая бедра, чтобы мне было удобнее. - Господин вице-адмирал, вы – пошляк! – притворно возмущаюсь я, добавляя второй палец, мельком отмечаю, что времени на это понадобилось мало, но, в общем, с кем и как часто он спал до меня, меня не интересует, ведь сейчас он здесь. - Даааа… - не то ответ, не то стон, а может и то и другое сразу. Я продолжаю ласкать его языком и пальцами, мельком отмечаю какой-то неуместный звук, и только пару минут спустя догадываюсь бросить взгляд на его лицо: Создатель и все его святые! Этот ненормальный мурлычет. Нет, слово офицера! Котеночек, нашелся… - Я ничего не могу с собой поделать и, уткнувшись лбом ему в живот, начинаю хохотать, чувствуя, по дрожи его тела, что он вполне разделяет эту мою реакцию. Поднимаю голову, смаргивая набежавшие слезы: - Ненормальный! - Бешеный! – самодовольно поправляет он. Мальчишка, Создатель, какой же он мальчишка! И дело даже не в его теле, вполне по-юношески молодом и гибком, а не знаю, видимо в отношении к жизни, в широко распахнутых блестящих глазах, в румянце на скулах… сейчас он кажется слегка пьяным, и подозреваю, я выгляжу не лучше. Мельком представляю себе, как можно мимоходом бросить в офицерском собрании в Эйнрехте: «Да, Вальдес… В постели мурлычет, как кошка». Нет, я не буду этого делать, даже не потому, что вряд ли кто-то из господ офицеров цур-зее готов услышать от меня подобные откровения, просто эта победа не из тех, которыми хочется хвастаться за кружкой пива, да и победа ли это? Я не уверен. Я не могу сказать, что я беру Бешеного. Как можно брать, то, что тебе отдают добровольно? То, что происходит между нами абсолютно непохоже на тот опыт, который я получил в молодости, это не завоевание, не подтверждение собственного статуса, как это обычно бывает в постели между двумя мужчинами, особенно если они – военные, Здесь – что-то другое, чему я пока не могу подобрать названия. И я не уверен, что именно я контролирую ситуацию, но меня это не беспокоит, наоборот. Ротгер тянет меня вверх, прижимается губами к губам, Мой член давно уже стоит так, что аж больно, и когда на него опускается влажная ладонь мне стоит больших усилий не кончить сразу же. Я со свистом втягиваю воздух через сжатые зубы, тяну его, переворачивая на бок, так мы, по крайней мере, не упадем, я сильно сомневаюсь, что ноги меня сейчас удержат. - Не торопись – хриплый шепот только подстегивает нетерпение, прижимаюсь к нему со спины, зарываясь лицом в волосы. Как этот человек умудряется даже здесь, зимой, за многие хорны от моря, пахнуть смолой, теплой медью и разогретыми на солнце досками корабельной обшивки? Вхожу легко, но потом он сжимает мышцы так, что я издаю протестующий стон и слегка тяну его зубами за волосы, не сейчас, еще рано, мы еще даже не начали толком…. Он расслабляется, и подается на меня, заставляя проникать в себя до конца. Я начинаю двигаться, неторопливо, как он просил, чувствуя как каждый мой толчок, отдается в прижатом по мне теле Ротгера дрожью. Он подстраивает дыхание и встречает меня на вдохе, постепенно входя в азарт и начиная сам двигаться мне навстречу. На большее моей выдержки не хватает, я убыстряю движения, и тут он, заведя руки за спину, обнимает меня за шею и вплавляется в меня, одновременно сжимаясь всем телом. То ли штормовая волна, то ли полный бортовой залп захлестывает мою палубу, заставляя судорожно вцепиться в первое, что попадется под руку. Я практически кричу, зарываясь лицом в его шевелюру, и слышу, как он глухо стонет, уткнувшись лицом в собственное предплечье. Потом волна спадает, и я вытягиваюсь на постели, как на морском берегу, хватая ртом воздух и тщетно пытаясь выровнять дыхание. - Создааатель… - восхищенно тяну я, когда удается более-менее отдышаться. В голове мелькает, интересно, а каково это чувствовать кого-то в себе, я никогда об этом даже не задумывался в молодости, видимо из-за северных предубеждений и у меня всегда хватало сил отстоять свое право быть тем, кто берет, но с этим человеком, мне хочется попробовать. Я готов на это, потому что это не будет подчинением, в этом я абсолютно уверен, и мне хочется понять, а чем же это все-таки будет? Как в детстве, когда, самым моим любимым занятием было перебирать оружейные детали в отцовской мастерской. - Меня зовут Ротгер, но если ты настаиваешь… - Вальдес поворачивается ко мне лицом и ухмыляется по-юношески весело и нахально, блестя ровными белыми зубами. Придвигается ближе, - как голова? - Отстань! – отмахиваюсь я. Тело гудит как после долгого заплыва. И почти проваливаясь в сон, чувствуя, как пальцы Вальдеса снова легко и осторожно гладят мой лоб, виски, затылок, я просто радуюсь, что до моего отъезда в ставку наших войск еще не меньше недели.

Сердце морское, вечный прибой, Мера мелодии, слов и звучанья. Соткан из соли и пены морской Я – ветер над волнами ветер - моё знамя!