Don't hate me, please

Проходит ровно неделя с переезда Эрена и столько же — с появления Марко. Жан не то чтобы считал, просто задумался как-то, с каких пор его жизнь стала напоминать корейскую, блять, дораму. А оказалось, ровно с того момента, как он притащил две тяжеленные сумки на плече, впуская Марко в свою квартиру и, что гораздо важнее, в свою жизнь. Привыкать долго к парню не пришлось — они дружили достаточно давно, и присутствие Марко было таким расслабляющим и незаметным, словно он не ходил, а парил по квартире. Жан сразу определил несколько правил, чтобы избежать проблем в будущем: 1. Не разгуливать голыми по квартире в присутствии друг друга. 2. Не приводить подружек без предупреждения. 3. Не засыпать в чужих кроватях. 4. Не залипать друг на друга без футболок. И самым главным правилом стало: ни за что на свете не влюбляться в Марко Бодта. Даже если очень хочется. Даже если не специально. Нет. Никакой любви. На первый взгляд, очень простые правила, да? Но спустя неделю Жан понимает, что проебался. По-настоящему проебался и нарушил, сам того не осознавая (что не освобождает от ответственности и тяжёлых последствий) самое главное правило. Самое, блять, важное. Марко крепко спит на диване в гостиной, уронив на пол учебник, по которому готовился к экзамену, и Жан сначала умиляется этой картине, сделав пару фото на память, а потом. А потом почему-то делает то, что невозможно прикрыть даже дружеской заботой. Ничем нельзя. Он опускается на корточки, наклоняется и…проводит носом по чужой щеке. Ласково так, едва касаясь горячей кожи. Едва дыша. Если бы Марко проснулся, он бы, вероятно, сразу всё понял. А если бы он спросил, зачем Жан это делает, тот бы не смог этот странный порыв никак объяснить, ничем оправдать. Проходит ещё одна неделя, и Жан понимает, что сонный, взъерошенный Марко слишком уютный и домашний. Его хочется, невыносимо хочется обнимать. Хочется зацеловывать по миллиметру его лицо, сжимать в руках и никогда, ни за что не отпускать. Эта мысль просто появляется в его голове, а потом он уже едва контролирует себя. Нет, он не может так по-идиотски потерять Марко. Раньше Жан не задумывался о том, как часто вообще трогает Марко. Прикосновения — его способ поддерживать связь с человеком. Он привык бесконечно касаться дорогих людей, словно убеждаясь, что вот они, рядом с ним и никуда не делись. Но с Эреном было по-другому. Не так. Он никогда не хотел его поцеловать. Или забраться руками под его толстовку, чтобы с нажимом провести по спине и притянуть ближе. Жан по привычке обнимает Марко за плечи, когда они смотрят фильм на диване, и едва сдерживается, чтобы не опустить руки ниже. Через две недели Жан понимает, что не может это контролировать. И прекращает касаться Марко вообще. Может он и проебался с последним пунктом, но проёбывать Марко не собирается ни при каких обстоятельствах. Свою эту дурацкую влюблённость он спрячет подальше, запихнет в самый темный уголок своей души и заткнет ей пасть так, чтобы не высовывалась, нахрен, и помалкивала. Если Марко и замечает перемены в его поведении, то, очевидно, не решается спросить. Ведь это же странно спрашивать своего друга, почему тот больше не обнимает его? Почему больше не засыпает на его коленях? Но идёт третья неделя, как Марко переехал, и он практически сходит с ума без чужих прикосновений. Жан бродит по квартире скорее механически. Просто вдруг обнаруживает себя на кухне, делающим кофе, и не помнит даже, как оказался здесь. Он думает, что его задушенная всеми силами дурацкая влюблённость потихоньку умирает. Гниёт и отравляет изнутри. Он отстраняется от всех ещё сильнее, и закрывается в своей комнате. Марко смотрит на его дверь как-то потерянно, и не понимает, как упустил этот момент. Он прислоняется к ней лбом и тихо вздыхает. Он скучает по Жану, скучает по его смеху, но не знает, как всё исправить. Проходит четвёртая неделя, и Жан напивается до такой степени, что не может стоять на ногах. Марко не может дозвониться ему полночи, и в отчаянии звонит Эрену. Эрен спит, и трубку берёт Леви. Он молча выслушивает беспорядочный лепет Марко, а потом всё-таки будит Эрена. Обещает перезвонить, как только они найдут Жана. Просит успокоиться. Просит не плакать. Марко удивлённо обнаруживает на своих щеках мокрые дорожки. И не может понять, в какой момент он допустил это. Он думает, что как только они найдут Жана, он убьёт его своими руками. Он будет обнимать этого идиота до тех пор, пока, сука, воздух не закончится. И даже тогда — не отпустит. Проходит час, и Леви наконец перезванивает. Они нашли Жана. Этот придурок нажрался в сопли, но в полном порядке. Марко слышит его голос на фоне, и едва не плачет от свалившегося облегчения. Леви осторожно предлагает забрать Кирштайна к себе, чтобы «привести его в чувство», но Марко с пробивающейся паникой в голосе просит привезти Жана домой, и ждёт его, свернувшись в кресле. Проходит ещё пятнадцать минут, и Леви с Эреном, уставшие и предельно серьезные, уже стоят на пороге квартиры, удерживая Кирштайна с двух сторон под руки. Марко пытается помочь им занести его внутрь, но только мешается под ногами. Леви терпеливо просит его успокоиться. Снова. Вдвоём они укладывают Жана в постель, и Эрен ловко снимает с него верхнюю одежду, словно делал это уже сотни раз. Леви просит Марко сделать чай, и они уходят на кухню. — Спасибо за помощь, — выдавливает Марко. — И простите, что потревожил. Я бы сам не справился. Леви устраивается возле окна и закуривает прямо в квартире. — Поговори с ним, когда очухается, — говорит устало. — Даже, если не захочет. Поговори. — О чём? — Ты и сам знаешь. Разберитесь уже, блять, между собой. Смотреть невозможно. Леви ласково тормошит задремавшего на стуле Эрена и мягко целует его в уголок губ, чтобы разбудить. Марко благодарит их ещё раз, и Эрен просто молча сжимает его плечо. И когда он такой серьезный, смотрит пристально своими глазищами, даже страшно становится. Марко закрывает за ними дверь и думает несколько минут, топчется на месте, а потом решительно заходит в комнату Жана. Скидывает с себя толстовку и шорты, забирается под одеяло и прижимается к чужой горячей спине. Обнимает осторожно, проводит носом по плечу, зарывается лицом в волосы. Если наутро Жан захочет его отпиздить за это, то он даже сопротивляться не будет. Пусть делает с ним всё, что хочет. Марко так устал, так изголодался по нему, что ему плевать. Но Жан не собирается делать ничего подобного. Он просыпается в теплых объятиях и медленно сходит с ума, вдыхая кислород маленькими порциями. Пытается развернуться, когда чувствует нежное прикосновение губ на голом плече. И если это просто сон, то он сдохнет. Нахуй сдохнет от разрыва сердца. Нельзя же так измываться над ним, и так еле держится. Из последних сил. Но Марко целует снова, теперь где-то за ухом и выдыхает: — Проснулся? — Походу, нет. — Поговорим? — предлагает осторожно. И они говорят. Но сначала Жан ползёт в душ, потом пьёт кофе, а потом Марко вдруг оказывается прижатым к столешнице, а его пальцы путаются в чужих волосах. Жан целует, целует, целует. И чувствует, как его задушенная, дурацкая влюбленность расцветает заново, реанимирует пострадавшее, разъёбанное к чертям сердце, и лечит все раны на душе. Он целует Марко так, как давно мечтал, обнимает и гладит везде, куда может дотянуться. Потому что, оказывается, можно было. Потому что Марко облегчённо смеётся, целует в ответ жарко, впускает его язык в свой рот и едва слышно стонет, отзываясь на ласкающие спину руки. Жан останавливает себя огромным усилием воли, коротко целует в губы, утыкается носом в щёку и сбивчиво, надрывно дышит. — Кажется, тебе снова нужно переезжать, — говорит тихо. — Далеко? — В мою комнату. Или я дверь нахуй снесу, честное слово. — Поможешь? Жан смеётся, подхватывает его под бёдра и тащит к кровати. Очевидно, помогать с переездом.