Мы с тобой холодны, как подо льдом Нева

Птицы большими стаями летели на юг. Казалось, что их крылья перекрывают небо. Закатные розовые лучи солнца придавали романтизма паре уходящего лета. Множество стихов посвящено этому времени, поэты расцветают смотря на увядавшую природу. Появляется вдохновение на новые творения литературы, которые в будущем потомки назовут классикой. Гром не видел в этом ничего романтичного. Его душа умирала каждый раз так же, как трава под ногами и цветы, склонившие свои стебли к земле. Приближение зимы, декабря, острием ножа пронзало сердце. Прохладный ветерок, скользнувший по открытым участкам кожи, в очередной раз напомнил, что он не человек более. Отныне жалкое отражение себя прежнего. Игорь Гром умер там, на центральной площади Санкт-Петербурга, когда упал под ноги Императора. Тогда, когда Фёдор Иванович Прокопенко сжалился над юнцом и отнёс тело подальше от глаз народа, с благословения её Величества. Дал второй шанс. Только он не просил о нём. Лучше остался бы там, лежать на белоснежном снегу и устремив застывший навсегда взгляд в голубой небосвод. Вот только теперь живёт он в соседнем селении. Одна непривычная природа вокруг. Нет высшего общества, изматывающих разговоров ни о чём, нет домов плывущих в пьяном беспамятстве. Лишь обычные люди, искренние, неповинные в его ошибках, в том, что произошло. Только Игорь никак не мог понять, что же он сделал не так, где совершил оплошность. Почему судьба сыграла с ним злую шутку. Ведь было ясно, как солнце над южной частью страны, то что не может быть не прав только Муравьёв. — Не мучай себя, Игорюш, — тихо раздался спокойный женский голос. Но тревога, скрытая в нём, была уловима любому внимательному собеседнику. Женщина лет сорока обошла Грома, встав к нему лицом. Игорь давно начал замечать, что несмотря ни на какую вечную жизнь годы берут своё. Морщинки, не свойственные людям её предположительного возраста, залегли меж голубых и мудрых глаз. А некогда золотистый отлив волос померк, превратившись в светло-каштановый. Но это нисколько не портило женщину. Природная красота, данная при рождении, не угасла. Она приобрела минимальные свойственные изменения. — Елена Евгеньевна, не могу. Честность стала одним из основных столбцов, на которых держались взаимоотношения их свомеровшейся семьи. Да и просто Игорь считал себя должным быть открытым с той, которая так сильно напоминала усопшую Наталию Михайловну Гром — его маму. Ведь только она, до Елены Прокопенко, относилась к нему с пониманием и теплом. — Знаешь, сынок, был однажды в жизни такой момент у меня. Ужасно постыдный. Но я должна его рассказать. Показалось мне, лет двадцать назад, что я разлюбила Федера, что отдала сердце офицеру одному. Ты и представить не можешь в каких муках пребывала тогда. Казалось, что умом тронусь от переизбытка чувств и проблем, возникших из-за них. Но нет. Всё решилось само собой. Офицер тот женился, а я Феде всё рассказала. И то, каким он был разбитым, его слова о том, что если хочу уйти, то он не держит, дали мне понять, что дура я. Вот он, стоит, кричит, а мне и никто не нужен. Так к чему я это. Подумай, Игорюш, а не был ли Муравьёв тем же офицером? Может будет такой же Федя? — Простите конечно, но с Фёдором Ивановичем я отношения не хочу. Нет, он мужчина видный, но нет. Елена Евгеньевна рассмеялась тихо, но заразно, что Игорь тоже не сдержал искренней улыбки. Окружающая природа перестала казаться умирающей. Пришло осознание того, что всё закономерно. Просто нужно начать с чистого листа, не цепляться за прошлое. Вот только окончательно смысл собственных мыслей в тот день Гром понял лишь через несколько лет, тогда, когда наконец-то смог окончательно починить себя. Проснувшись от противной трели будильника, Игорь сонно протёр щеки. Дрема никак не хотела проходить. А перед глазами мелькали воспоминания. Тот день многое поставил на свои места, но вот только время всё равно понадобилось на осмысление и принятие. А сколько бы Гром сам шёл к подобного рода умозаключениям неизвестно. За это и ещё за тысячи подобных ситуаций мужчина считал обязанным себя на вечно перед Еленой Прокопенко. Вот только к чему настолько необычный сон оставалось загадкой. Как и то, что предвещало нежданно явившаяся прошлое. Приведя себя в порядок и одев более или менее чистую одежду, Гром вышел на кухню, где собралась вся семья. Алексей Макаров побитой собакой сидел за обеденным столом. Ему не терпелось быстрее уйти, скрыться в своей комнате и погрузиться в анализ произошедшей ситуации. Каждая эмоция ярко отпечатывалась на подростковом лице. Юноше хотелось найти малейшие крупицы своей неправоты, считая, что выговор от всех он получил незаслуженно. Самооборона и вынужденные меры — вот его несокрушаемые аргументы. Сергей и Олег, сидя рядом, о чем-то тихо разговаривали, украдкой бросая взгляды в сторону младшего. Они понимали парня, сами были когда-то такими же, выращенными улицей. И возможно, сложись приход в семью Макарова по другому, то мужчины бы старались стать для Лёши наставниками. Но увы, прошлое неизменно и не любит сослогательного наклонения «если бы…» да «как-бы…». Пацаненка привёл Игорь, назвав почти сыном. И давняя обида, что глубоко сидела в груди, начала прорастать. Их он изначально презирал и избегал, а младшего полюбил и уважал. Было неприятно. Несправедливо. И Разумовский по полной отыгрывался за это мерзкое чувство. Каждая оплошность Макарова становилась почвой для саркастических замечаний со стороны Серёжи. Олег же старался быть умнее, сохраняя нейтралитет, понимая, что Лёша не виноват в том, как Гром вёл себя. Кого и стояло наказывать, так это майора, смотрящего на него в данный момент. По-видимому, пытаясь понять происходящее через Волкова. — О, наша полиция, которая нас бережёт, — Серёжа, вошедший во вкус во время произошедшей чуть ранее перепалки с Лешей, уже не мог остановиться, не котролируя кому язвит и не понимая, а стоит ли оно того. — И вам доброе утро, раб нового века. Подойдя к столу и нагнувшись через Олега, Игорь одним отточенным движением взял хрупкий бокал с кровью и опустошил его. Острый язык прошёлся по губам, собирая оставшиеся капли. — Свое эротическое шоу для Хазина оставь. — Серый, он ещё и оценит, — неожиданно подхватил Волков, кинув в сторону Игоря взгляд полный нескрываемого ехидства. На лицах старшего поколения появилась заинтересованность. Не каждый день доводилось услышать, что хмурому, недоверчивому Грому может в теории кто-то понравится. Ведь складывалось отчётливое ощущение, что мужчина потерял всякую надежду на то, чтобы найти кого-то близкого себе. Макаров же страдальчески закатил глаза. Игоря следовало спасать. — Отстаньте от него. Если что-то и есть, то он потом сам скажет. А пока займитесь своими отношениями, раз так в чужие лезть охота. — Ой, не ревнуй. Найдёшь и ты когда-то своего человека. А Игорька этому Петру оставь. Серёжа, сказав это, нежно обнял Волкова. Его кончик носа уткнулся куда-то в шею, беззаботно вдыхая родной запах. Разумовский был помешан на нём, как наркоман. Далее жизни без него не существовало. Он утонул в Олеге быстро и без возможности выбраться ещё много лет назад. Большая ладонь легла Разумовскому на макушку начав нежно перебирать рыжие пряди. Между ними всегда царило понимание. Через чур многое пришлось им пережить в прошлом, чтобы теперь придавать драматизма мелким проблемам. — Кто он, Игорь? Я никогда не слышала о никаком Хазине, — Елена всё же не сдержалась от вопроса. Женское любопытство взяло над ней верх. — Елена Евгеньевна, да так, новенький в отделе. Эти всё просто неправильно поняли, вот и чешут языками почём зря. Присматриваю за ним. — Что-то случилось, сынок. Ты меня уже лет сто двадцать по отчеству не зовёшь, а тут такое. Выкладуй. Все свои. — Брось, Лен. Ну не хочет он пока говорить. Дело то тонкое, тут мягко подходить надо, а ты рубишь с плеча. — Это я та с плеча рублю? Тебе напомнить что было лет пять назад, когда ты, малахольный, чуть всех не раскрыл? Стариной он тряхнуть решил, на задержание поехать. Пуля тогда — это шутка просто. — Так не об этом же сейчас речь шла! Хитро ты конечно с темы на тему скачешь. Да и просил я уже за это прощение, что ещё нужно та? — Фёдор Иванович был в растерянности. Такого напора с утра он не ожидал — оставалось лишь эмоционально жестикулировать и доказывать то, что не обезьяна он. Поняв что ситуация дойдёт скоро до пика, Игорь тихо встал и вышел из квартиры. Возражать никто не стал, предпочтя сделать вид, что просто не заметили. К тому же работу никто не отменял, да и начальство, в лице дяди Феди, ждать не стояло. Тётя Лена всегда устраивала подобные ссоры тогда, когда жизнь становилась ей пресной, либо хотелось вытащить мужа на прогулку. Ведь столько новых мест, фильмов, постановок, развлечений, а они дома просижуют свою вечность. И никакие отговорки о работе не работали. Действовал единственный аргумент — жене тоже нужно внимание. По этому Гром и не спешил заводить с кем-то отношения, трача всё свободное время на ловлю преступников. В отделение работа шла полным ходом. На удивление интересных дел хватало, а коллеги почти не косячили. Гром толком за всеми и не следил, решив сделать лёгкий и ненапряжный день. Разборок было достаточно и дома, а головной боли от семейных драм тем более. Димка Дубин весь день был рядом с Громом. Вчерашний стажёр наконец-то перестал сильно раздражать своим присутствием, а наоборот, стал хорошим помощником. Своим свежим взглядом он подмечал те детали, которые Игорь изначально просто считал ненужными. Но сегодня пареньку было позволено лентяйначить. Сидеть рядом и разрисовывать скетчбук новыми карандашами, которые тот получил в подарок от Грома на недавний день рождения. И только под конец рабочего дня, обратив внимание на лист в димкином альбоме, майор увидел себя. Линии пересекались между собой, дополняемые нужными штрихами, образовывали хмурое и задумчивое лицо Игоря. Почему-то от увиденного в груди у мужчины стало теплее. Но говорить Диме он ничего не стал. Неловко самому от того, что кто-то уделяет тебе внимание, тем более выражая это через искусство. — Майор Гром слушает, — резко произнёс Гром, взяв трубку, когда неизвестный номер позвонил на его старенькую Нокию. В динамике послышался скрежет, затем не сильное завывание ветра. Судя по всему неизвестный вышел на улицу. — Здравствуйте, меня зовут Александр, я бармен в клубе на Дмитревской. Ваш друг Пётр здесь в бессознательном состоянии, не могли бы вы его забрать? — А почему вы позвонили именно мне? Почему не семье, жене, ну к примеру? Игорь представлял рядом с Хазином красивую девушку, гармонично подходящую ему. Высокую, с явно выраженными скулами, бездонными карими глазами и с копной густых тёмных волос. Идеальный вариант для Петра Юрьевича. — Я позвонил на первый номер в недавно набранных. Вы заберёте его? Если нет, то охрана просто напросто оставит его около клуба. Дальнейшую ответственность за него нести никто не будет. — Да, скиньте точный адрес на этот номер. Буду через минут 15. Оставлять Хазина в подобной ситуации казалось грехом. Он же сейчас не умнее младенца, ограбят на раз два, если ещё и не прирежут. Поэтому натянув кепку и накинув наспех уже потертую кожанку, мужчина почти выбежал из отделения, но так, чтобы меньше привлечь внимание оставшихся работников. Ещё не хватало слухов в довесок ко всему происходящему в последнее время. Сидя в пойманном по дороге такси и направляясь к клубу со сомнительным контингентом, Гром не мог понять одну вещь. Почему Хазин напившись в свой выходной звонил ему? А самое интересное — где пропущенные? Единственное логичное объяснение — это то, что мужчина просто ошибся, а когда понял, что звонит не тому, вовремя отключился. Но почему-то Игорю казалось, что это не так. Пети нужно было что-то от него. Но неизвестно что творилось в помутненном алкоголем мозге московского майора. — Я за парнем, который перепил. Мне звонили недавно, — произнёс Игорь, когда выбрался из такси, кинув водителю сумму, точно больше, чем нужно, и подошёл к нужному заведению. Охранник, стоявший у входа в клуб, молчаливо кивнул в сторону лавочки, скрытой в тени, самой дальней и неприметной. Гром всё понял: его не дождались и вышвырнули Хазина, как собаку дворовую. В районе груди появилось мерзкое чувство страха. Жив ли Петя сейчас, не стал ли жертвой дворовых идиотов? Пьяным он точно не сможет дать отпор даже ребёнку. — Хазин! В ответ тишина. Охранник как-то неодобрительно посмотрев на Грома, скрылся за дверью ночного заведения. Вот только майору было похуй на всех, тем более на мнение окружающих и на то, что могут подумать. Главное найти одно сознание, которое прочно засело у него в голове. — Петь! Откликнись, сукин ты сын! Ветер начинал усиливаться. Его порывы сбивали с ног. А с почерневшего в сумерках неба по одной, не спеша стали срываться дождевые капли. Подойдя к ранее упомянутой лавочке, Игорь увидел одну из самых странных картин в своей жизни. Хазин лежал на ней свернувшись в позе эмбриона, а сверху него лежала перепачканная леопардовая шуба, служившая, по-видемому, своеобразным одеялом. Невнятное мычание и тихий мат доносились от него. — Хазин, ебаный в рот, это что? — вопрос прозвучал явно в риторическом ключе. Внятного ответа от Хазина ждать не стояло. Тяжело вдохнув и мысленно послав судьбу и всех богов в эротическое пешее, Гром подошёл и аккуратно поднял бездвижное тело. Петя почти ничего не весил. Оно и понятно, за всё время их знакомства Игорь почти не замечал, чтобы Хазин уходил на обед или перекусывал во время работы. Совсем тонкий. Фарфоровая кукла. И как только в полиции работает, ему бы в модели, там бы его оценили по достоинству. Да и стервозный характер был бы точно к месту. — И куда тебя нести та? — Игорь, — жалебный скулеж, а не внятная речь взрослого человека. Вариантов почти не было и Игорь, понимая все последствия, решается, по его мнению, на единственный верный. Хазин оставшуюся ночь досыпать в его кровати, а он в кресле напротив. Всё проблемы завтра, какими глобальными они не будут.