Универсальный пропуск

О новом способе заработка своего друга Ран узнал, кажется, самым киношным способом: случайно и неожиданно. Был обыкновенный вечер, ничего не предвещало беды. Возбужденный Хайтани, нынешним днем сходивший на свидание с модельно-красивой, но дико принципиальной преподавательницей английского (кажется, она вела у Харучие на первом курсе), искал способ снять накопившее напряжение в штанах и, решив не изгаляться и не изобретать велосипед, полез на популярный порносайт. Поняв, что вид обнаженной женщины сейчас вызовет в нем лишь дикий флешбэк с пощечиной, он открыл раздел с мужской эротикой и принялся листать свеженькие видео. До поры до времени ничего не вызывало в нем интерес: актеры были то слишком перекаченными и бородатыми, и их секс больше походил на борцовский поединок, то попадались видео с кросс-дрессингом и малоприятными пародиями на школьниц, то было слишком тихо, то пассивы на записи кричали так, словно их насилуют выхлопной трубой, а не членом (оставалось только надеяться, что это все же игра на камеру). У Хайтани, несмотря на ореол опытности и любви к экспериментам, были весьма простые запросы на кино для взрослых: без страшных и непонятных ролевых игр, без жесткого БДСМ, со стройными телами и привлекательными лицами — все красиво и эстетично. В конце концов, он включал порнографию, чтобы расслабиться, а не переживать за чей-то порванный сфинктер. Справедливости ради, тройничок с ним, Харучие и телескопкой вполне вписывался в моральные принципы Рана, некритично выходя за их границы. Хайтани пролистывал видеоролики один за другим, пока глаза не наткнулись на розовое облачко. Он увидел это на маленькой иконке, и первой его мыслью было сравнение розоволосого парнишки с Акаши. Это и стало решающим фактором выбора, ведь мужчина еще слишком отчетливо помнил свои руки на его бедрах, поцелуи в тонкую шею и этот изумрудный взгляд, горящий чертинкой. После того раза он уже не мог смотреть на Харучие, как раньше, ведь уже знал вкус его поцелуев, звук его стонов… Надеясь предаться воспоминаниям и точно зная, что это возбудит его до предела, он включил то видео. И знатно вышел в аут, поняв, что его ассоциация оказалась как никогда верной. Экранный Акаши расположился на кровати, закинув одну ногу на подлокотник стоящего рядом компьютерного кресла, и принялся неспешно разрабатывать себя пальцами, попутно лаская возбужденный член. Ран смотрел на это, и первые несколько минут был в таком ступоре, что толком и не понимал, на что смотрит. Но вот же! Его мелочь ублажает себя перед камерой так, что едва не хнычет от удовольствия. Сначала мужчине показалось, что это какое-то слитое хоум-видео, возможно, записанное в свое время для Майки и — как он тогда подумал, — им же и скинутое в сеть после разрыва. Но блять! Смотрит же в камеру, обращается: «друзья». Хайтани казалось, он привык к этой малявке. Сейчас же ему чудилось, что он смотрит на совершенно чужого человека. Не-е-ет, не Хару же… У того гордости вагон и маленькая тележка здравого смысла. Он хоть и с придурью, но, по, как оказалось, предвзятому мнению Рана, умеет держаться подальше от всякой херни. Он же и гопник с приводами, и в банде состоял, и в подсобке спал с охранником вместо первого в жизни экзамена — жизненный опыт побольше, чем у многих мальчиков и девочек его возраста. Казалось бы, прожженный жизнью человек не будет прыгать из огня да в полымя хотя бы из элементарного желания не сливать свое существование в канализационную трубу. Ран смотрел и хотел швырнуть ноутбук об стенку — это было проще, чем просто опустить экран. Рука не слушалась, пауза не ставилась. Восприятие происходящего помутилось, начался диссонанс: мужчина не верил своим глазам, но в то же время искал и находил все больше признаков того, что он не ошибся, — этот голос, это лицо, эти, черт возьми, шрамы, которых нет больше ни у одного человека на свете. Больше всего хотелось ошибиться — Хайтани бы даже смирился с шизофренией и старческим маразмом, пришедшим за ним всего в тридцать лет. Но сошел с ума именно Санзу-Акаши. Юноша на экране не совсем походил на обыкновенную вебкам-модель. Комната, в которой происходила съемка, не выглядела эстетично: пожелтевшие, выцветшие местами обои, старая мебель, какую перестали выпускать еще в юности Хайтани, постельное белье, собранное из разных комплектов, вид глухой бетонной стены из окна. В таких декорациях снимать только общажное экстремальное порно из разряда успей-пока-соседи-выскочили-покурить. И сам Харучие плохо вписывался в название сайта, куда выложил видео. Парень почти не смотрел в камеру, полностью увлекшись процессом и сосредоточившись на своей руке, гладившей член уже по всей длине. Рану подумалось, что так бы вел себя тюлень, если бы на него нацепили балетную пачку и заставили танцевать, — вырисовывался какой-то низкопробный сюр. Его бойкий, грубый, язвительный Харучие снимает эротические видео. Через несколько минут просмотра Хайтани уже сомневался лишь в двух вещах: в своей адекватности и адекватности Акаши, — вернее, не понимал, что из этого играет сейчас более важную роль. А в остальном все притупилось. И автомобильный гул за окном затих, и холодильник перестал так противно своим шумом проситься на свалку, и восприятие окружающего пространства сжалось до одного дивана, на котором расположился Хайтани, и ему, кажется, впервые удалось так действенно абстрагироваться от реальности и сконцентрироваться на чем-то определенном. Его синдром рассеянного внимания был побежден великой силой порнографии. Напоминало какой-то гипноз — Рану показалось, что он смотрит на это часами, и за окнами темно, потому что прошли сутки, наступил другой вечер. И как же он удивился, когда случайно глянул на полоску плеера — прошло всего несколько минут. Экранный Санзу заметно распалялся, его пальцы двигались в нем все быстрее, отчего юноше было все сложнее лежать неподвижно. Хайтани схватил подушку и с силой шлепнул ею себя по скрещенным ногам, там и оставив. Пока он пытался высчитать коэффициент ебантизма в розовой головушке своего товарища, к его пенису прилила кровь. И было для него в этом что-то отвратительное. Момент ведь был мало располагающим к сексуальному возбуждению… Не каждый день узнаешь, что твой друг промышляет вебкамом, что на него за деньги смотрят разные извращенцы (как и ты сам, раз тоже залипаешь), что ты теперь далеко не единственный, кто видел его таким. Не единственный… Ран считал Харучие слишком близким для себя человеком, чтобы задаваться вопросами о природе своей ревности и разочарования. Даже если его чувства никогда не приобретут розоватый оттенок романтики, Акаши — его мелочь, и точка. Да, Хайтани чувствовал не только лишь удивление. С этим мальчишкой никогда не было просто, он всегда вызывал слишком много эмоций и наталкивал на очень разномастные мысли. Он был для тогдашнего охранника этакой коробочкой фокусника, из которой вылетают разноцветные бабочки. Потому что все воспоминания о нем были яркими и четкими, точно запечатленными на полароид, где одно не похоже на другое. Ран мог закрыть глаза и перенестись в любой момент их общения. Харучие был статичен — все та же маска, надменный взгляд из-под приопущенных ресниц, неприметная одежда типичного зубрилы и острючий язычок. Он совсем не был похож на то, что он видел перед собой. Тот Харучие ему нравился, этот — вызывал неприятие вперемешку с потерей веры в свою дееспособность. Выключить-то все не получалось. Хайтани почувствовал себя десятилетним ребенком, что впервые видит кино для взрослых: ему противно, но пиздец интересно, и будет чертовски стыдно, если кто-то застукает его за подобным времяпрепровождением. Акаши тем временем кончил: Рана из прострации вырвал громкий предоргазменный вскрик, тело юноши дернулось, нога соскользнула с подлокотника, и тот откинулся на постель, тяжело дыша и краем простыни стирая с живота свое семя. Мужчина прикрыл глаза и тяжело выдохнул сквозь сжатые зубы, кулаком прижимая подушку к паху. Он не думал о сексе с этим мальчишкой, не хотел его, но тело действовало вразрез с его мыслями. Хотелось под ледяной душ и завалиться спать, чтобы утром ущипнуть себя и понять, что выпитая бутылка мартини обеспечила ему не страстную ночь с прекрасной женщиной, а какой-то странный сон с малявкой в главной роли. А Харучие тем временем останавливаться не собирался. Парень вытащил откуда-то из-под скомканного одеяла фаллоимитатор и, все так же лежа на спине и искоса поглядывая в камеру, стал водить по нему рукой, будто мастурбируя и при этом захватывая губами резиновую головку. Его спина ритмично прогибалась, по мере того, как голова приподнималась, чтобы парень мог засунуть игрушку поглубже в рот, пальцы ног то сжимались, то расслаблялись, цепляя одеяло. Когда «минет» был сделан, Харучие звонко причмокнул, от его губ потянулась ниточка слюны. Он поелозил немного на кровати, подбирая удобное положение, после чего притянул к груди ноги и, придерживая их одной рукой, неспешно поднес имитатор к разработанному входу, очертив самым концом колечко мышц. Когда игрушка начала медленно проникать в Акаши, Ран понял, что больше не выдержит. Пальцы сами собой потянули экран и захлопнули ноутбук как раз в момент того, как из горла недовебкамщика вырвался протяжный приглушенный стон. И стало тихо — загудел холодильник, снова начали ездить машины. Только вот Ран не начал функционировать, судорожно обдумывая увиденное и не находя здравых выводов. Член по-прежнему был твердым, но Хайтани даже не подумал прикоснуться к себе. В ту ночь охранник долго не мог уснуть, все прокручивая перед глазами порнотеатр одного актера, точно зная, что у него появился повод поболтать с Харучие. И затягивать он с этим не стал — так на следующий день и впустил без пропуска, и, пока студент не успел отойти от шока, схватил того за шиворот и поволок в злосчастную подсобку. Харучие, опасаясь посторонних взглядов, предусмотрительно начал брыкаться лишь тогда, когда за ними захлопнулась дверь. Он не понимал, что происходит и почему Ран зол, поэтому мысленно прокручивал в голове последнюю неделю жизни, гадая, где и когда успел накуролесить. Ран смотрел в его удивленные глаза, горящие ответным раздражением и будто предупреждающие: не отпустишь — снова подеремся. Харучие смотрел в его напряженное лицо, изучал кривой изгиб тонких губ и внимательный сканирующий взгляд. Каждый, будучи в порыве истинно своих эмоций, даже не придал значения месту и положению, в котором они оказались. — Что это такое? — без лишних прелюдий спросил охранник, все так же придерживая юношу за плечо, а другой рукой снимая блокировку со смартфона, чтобы показать заранее сделанный скриншот того видео. Находиться на том сайте не хотелось даже лишнюю минуту, а страх случайно спустить паузу подал отличную идею. — Давай только без вокруг да около. Ты у нас теперь проститутка, да? Санзу нахмурился, тупо глядя в экран и делая вид, будто не может рассмотреть. Рану не понравилась такая первая реакция, так что он нарочно двинул телефон к самому его лицу, заставив того отмахнуться и дернуться из его хватки. Отпустив воротник его джинсовки, мужчина скрестил на груди руки, ожидая ответа. Харучие отряхнулся, поправил одежду и нарочито громко хмыкнул, закатив глаза: — Это не проституция. Ты сам прекрасно знаешь, что за жизнь у меня было только два партнера. — Акаши, торговля телом — она и через экран торговля. А теперь рассказывай, кто и каким чудом втянул тебя в эту яму. Ран пытался быть строгим, но не грубить. На тот момент ему казалось, что Харучие вляпался в это дело по чьей-то вине, и он был не против помочь. Это же его мелочь, в конце концов, его глупая неопытная малявка, которую подзатыльниками только и учить, а потом поить кофе с коньяком из фляжки Риндо и травить ему байки про улетную безбашенную молодость, когда сам был восемнадцатилетним. Хайтани все же считал, что заботится о нем. По-своему, грубо, язвительно, но в беде не бросает и советы всегда дает, и время скоротать помогает, и без пропуска входить позволяет. Он пытался быть его другом, и ему казалось, что рядом с ним Акаши прячет свои колючки и расслабляется, чувствуя, что больше не должен искать подвох и защищаться. — Да никто, — равнодушно пожал плечами Харучие, порываясь скорее уйти. — В нашей паре больше зарабатывал Майки, и теперь, когда я съехал, мне нужны деньги. Не хочу, чтобы у меня горб от сколиоза вырос, пока я буду разгружать фуру или таскаться со шваброй. Я выбрал легкие деньги, и прежде чем ты попытаешься меня пристыдить, напомню, что совести у меня нет нихера. — Странный выбор — насиловать себя. Видно же, что симулируешь и против воли все это в себя заталкиваешь. — Хайтани не мог отрицать, что поражен как ответом Санзу, так и его невозмутимостью. Ей-богу, будто почтальоном устроился, а Ран теперь должен его поздравить с этим. Но все же мужчина решил не демонстрировать свое неодобрение и привычно усмехнулся, разряжая обстановку. Когда хотелось схватить этот розовый конский хвостик и дергать до тех пор, пока съехавшие набекрень мозги не станут на место. — И еще в камеру не смотришь, а куда-то вбок. Моя фотография там, что ли? — Плакат с Чонгуком. Вокруг тебя не вертится мой мир, — отрезал Харучие, глядя ему прямо в глаза с вызовом. Просто так всегда проще лгать, скрывать свои истинные чувства, которые, казалось бы, давно пора похоронить в таких глубинах души, что дотянуться нельзя. На тот момент Акаши понимал, что рассчитывать на взаимность со стороны Рана себе же дороже — растрачиваются те нежные качества души, скрытые под щитом вечного сарказма и колкости, которые мог бы получить другой человек. Тот, которому можно было бы не просто отдавать, но и требовать чего-то в ответ. — Еще будут вопросы? — Да. Это стоит того? Харучие не ответил — ни в тот день, ни сейчас, спустя год. Ран, видел, как тому неуютно находиться в этой подсобке и говорить на такую тему, поэтому не стал держать, решив дождаться момента, пока он сам не решит раскрыться. Санзу стоял перед ним и чувствовал себя голым, будто продолжает снимать порнографическое видео, только вот вместо камеры — Ран. И еще мечтал умереть со стыда, в данный момент ненавидя себя так сильно, как только можно. Из восьми миллиардов людей на планете ему было не все равно лишь на одного, и именно он узнал его постыдный секрет. Харучие уже на тот момент точно знал: Хайтани подписался, Хайтани будет смотреть. И именно тогда он понял, что раз и навсегда загубил для себя возможность быть любимым им. ___ И правда. С тех пор Хайтани присутствовал на всех стримах Санзу, которые, если и пропускал, пересматривал в записи, сам не зная, зачем делает это. Ран считал их друзьями и чувствовал некоторую ответственность за эти узы как более взрослый и опытный. Но и помочь ему тоже не мог — невозможно спасти утопающего, который не тянет руку, и это было той самой вещью, которая выводила его из себя. А злился Ран на многие вещи в тот период: на полный похуизм своего Акаши, на то, что он продолжает свое дело, на то, что он притворяется и избегает встреч, на то, что он закрывается все больше и становится нелюдимым, как в самом начале учебы, на то, что его обнаженным, стонущим и разгоряченным видит, мать его, столько людей. Хайтани никогда не отрицал, что этот юноша нравился ему в таком аспекте с самого их знакомства. Не отрицал и того, что хотел бы затащить его в постель даже в период отношений с Майки и был рад, когда их пара распалась. Харучие тогда был в ужасном состоянии — часто прогуливал, часто опаздывал и в целом выглядел так, словно весь его мир постепенно рушится, а он пытается балансировать на каких-то осколках. Ран видел его практически каждый день. И все больше чувствовал, что ему не все равно на этого человека. Харучие — бездомный котенок: где почувствовал ласку, туда и тычется носом. Ран успокаивал его, обрабатывал раны, поддерживал и не понимал, зачем делает это. И вот Харучие поправился, пережил этот разрыв. Ран был рад — только вот чему? Возможности. Случай в подсобке — не что чтобы случайность. Ну в каком университете, мать его, проводят досмотр студентов? Хайтани ждал дня этого экзамена с одной целью — поговорить. Да-да, поговорить тихо и без лишних ушей, поэтому день экзамена, когда в крыле совершенно пусто, представлялся ему идеальным моментом, чтобы пригласить Харучие на свидание. К тому времени Ран уже не отрицал, что его интерес к этому парню медленно, но верно доходит до краев. Хайтани точно знал о влюбленности своего друга — помнил ведь то треклятое пьяное признание, которое его ничуть не удивило, — и был готов попробовать. То есть — толкнуть Санзу на тонкий лед, а не стать на него самому. Он точно знал, что Акаши ухватится за этот шанс обеими руками, в то время как сам Ран будет держаться мизинцем. Если бы все получилось, их отношения стали бы для Харучие смыслом жизни, а для Рана — очередным ее этапом. Харучие создан для того, чтобы любить, а Ран — чтобы потреблять чью-то любовь. Если бы все получилось… он бы разбил своей малявке сердце. Но Акаши будет не Акаши, если с ним хоть раз что-то пойдет так, как было задумано. В итоге, фальшивый осмотр рюкзака превратился в ректальный. Харучие перевозбудился, и Ран понял, что всей этой ерунды со свиданиями можно избежать. И они переспали. И Ран все равно считал его своим другом, продолжая гнуть свое — ведь если не знаешь правды, то и ложь лживой не будет. Хайтани утолил свой голод, при этом сохранив душу Санзу целостной. И отчего-то был этому рад, отчего-то не хотел, чтобы их связь разорвалась. И понял, что все равно привязан к этому мальчишке, пусть даже и получил желаемое. А потом он узнал о вебкаме, и все пошло по одному известному месту. Ран так-то не считал себя собственником. Поэтому сам не понимал, откуда такое разочарование, откуда эта злость, откуда такое отторжение мысли о том, что Харучие делает это по собственному желанию. Он смотрел стримы, читал мерзкие комментарии, мечтал, чтобы Санзу забанили, и этот кошмар прекратился. Ран не хотел отношений с ним. И не хотел, чтобы он заводил их с другими. Ран не хотел больше тянуть его в постель, боясь окончательно разрушить тот мост, что связывает их, что уже весь в трещинах по его вине. И не хотел, чтобы он шел в чью-то. Ран меркантильно не хотел потерять Харучие. И эгоистично делал все, чтобы это произошло. Когда появилась возможность вернуться в Бонтен, оба Хайтани восприняли это как благословение, но по разным причинам. Ран просто был счастлив, что из его жизни исчезнет эта дилемма между желанием и чувствами. Он ехал в квартиру Харучие не для того, чтобы сказать обо всем лично. Он хотел почувствовать облегчение, увидеть его реакцию и наконец убедиться, что ему наплевать. Клубок чувств затянулся слишком сильно, давил на горло. Ран хотел сделать то единственное, на что всегда был способен для него, — разбить Санзу сердце вдребезги. И не сумел ни сделать этого, ни сбежать. Когда целовал его в коридоре, все внутри Рана сопротивлялось этому. В тот момент они, будто синхронизировавшись, думали о том, что снова наступают на те же грабли. Ран не жалел о том, что случилось в подсобке. Ран жалел о том, что испортил их дружбу своей неопределенностью: он не подпускал Акаши слишком близко, но и не отталкивал, когда тот переступал черту. Сам не желая того замечать, он дарил и себе, и ему надежду. Ран — объективно ужасный партнер, и сам не отрицал этого. Он менял отношения со скоростью чехарды, лгал, изменял, бросал. А потом встретил Харучие. И понял кое-что важное: все это время он вовсе не был ублюдком, как считал сам. Он просто не любил никого из своих партнеров — познал это только тогда в ядреном контрасте чувств. Только незакрытым был лишь один вопрос: а способен ли он вообще на это? Способен, как оказалось. И понял это снова благодаря Харучие, на котором в свой тридцать второй год только-только учился жизни. И лучше бы никогда, чем поздно. Произошел полугодовой разрыв, который дал ясно понять одно: Ран уже не может без Харучие. И при этом запутал все мысли в одном направлении: чего именно он хочет от него? Акаши завязал с вебкамом после своего дебюта в качестве порноактера, устроился работать в кофейню, где часто пересекался с Хайтани. Харучие устроился туда, думая, что Ран часто туда заходит. Ран заходил туда лишь потому, что там работал Харучие. Сами того не зная, они образовали замкнутый круг, из которого не могли выбраться. Они не могли разойтись в разные стороны, ведь не хотели расставаться. Они не могли открыть свои чувства, ведь не хотели понимать их природу. Дружба с привилегиями — это как пробка на шипящую колу, бутыль которой все продолжают трясти. Близость сводила с ума и будоражила сердце — от физического удовольствия или чувственного? Хайтани точно знал: в один момент прорвет, и случится катастрофа. В том, что произошло, он винил только себя и не понимал: что в нем переклинило? Он же считал этого парнишку своей ответственностью, и сам же загубил то, что заставило его полюбить жизнь. Она была серой и бумажной, в ней были бесконечные дороги, пистолетные залпы и чья-то кровь на руках. А потом появился Акаши. И окрасил ее в розовый. С момента аукциона прошло пару дней. Они с Харучие общались всего один раз, и уложились в два сообщения — вопрос и ответ. Ран написал ему свой адрес. К приходу Санзу он был готов на все сто процентов: рюмка сорокаградусной выпивки плюс еще такая же рюмка плюс еще половинка. Хайтани даже не представлял, что между ними произойдет, и надеялся, что мелочь придет по крайней мере трезвой. Но точно был уверен в одном: больше никаких граблей и ошибок. В размышлениях о том, что же сказать ему, Ран, тупо глядя в потолок и ничего там не видя, провел весь вечер ожидания, так и не заметив, как прошло несколько часов. Когда в дверь позвонили, он, погруженный в мысли, не сразу обратил внимание на звук, но затем встрепенулся с желанием хлопнуть себя по лбу за невнимательность. К двери шел медленно, нехотя, судорожно выстраивая в голове стройную последовательность заготовленных фраз, вдруг в один момент поняв, что все они бесполезны. Это ведь Акаши. С ним никогда по накатанной не пойдет — и юноша показал это уже с порога. Ран спешно открыл дверь, побоявшись, что и так слишком долго до нее добирался, и Харучие может уйти. И тут же всякая надежда на адекватный разговор сдохла, утопившись в алкоголе. Санзу был восхитительно пьян и помят. — Твою мать… — вместо банального приветствия выпалил Ран, закатив глаза и вдруг почувствовав себя чуть спокойнее: не у одного его все по пизде. Или это от того, что разговор откладывается? Акаши выглядел не лучшим образом, а если точнее — ужасно. На нем был тот же самый розовый костюм, весь пыльный, с оборванным карманом на пиджаке, с мокрыми пятнами на коленях и рукавах. Галстук обнаружился на левом запястье, в этой же руке была пустая бутылка. На рубашке не хватало пары верхних пуговиц. Прическа, некогда бывшая коронным прилизанным конских хвостом, растрепалась петухами. На лице были отчетливо заметны следы драки: разбитая нижняя губа неслабо опухла, и эта же участь вскоре ожидала правый глаз, под которым красовался немалый фингал. Страшным дополнением представившейся Рану картины послужила широкая улыбка. — Кто тебя так? — Ах, это… — театрально вздохнул Санзу и осмотрел свой пиджак, словно только сейчас замечая, в каком он состоянии. Хайтани поморщился: в лицо ударил запах перегара. — Вышел из общаги, а там какие-то гопники. Они спросили, не педик ли, ну а я же вроде как не скрываюсь. Видимо, они ждали другого ответа, поэтому взяли в качестве этой… как ее… компенсации! Весь мой кошелек… — Как тебя вообще можно побить? — удивился Хайтани, живо вспоминая, как этот хулиган умеет работать кулаками. Харучие помолчал. И вдруг хохотнул. — А я не сопротивлялся! — с этими словами парень сделал шаг через порог, но все равно споткнулся. Ран подхватил его под локти, но его это отчего-то насмешило, отчего он прыснул, прикрывая рот рукой. Но смех быстро сменился странным горловым хрипом. Акаши затошнило. — Где ты напился? — У меня был красивый браслетик, — вполголоса пояснил парень, пошатываясь в его руках, — и один алкоголик возле комбини согласился дать мне бутылку сакэ за него. Я хотел, чтобы мы вместе выпили… Стыдно с пустыми руками… Но у меня нет денег даже на метро, поэтому шел пешочком, и пока шел… — Харучие поднял на него глаза, округлившиеся так, будто тот собрался рассказать какую-то удивительную историю: — Выпил все! — Твою же мать… — повторил Ран, обхватывая парня за талию, ведь тот уже начал сползать вниз, будучи не в силах стоять без опоры. — Мать не трогай, сволочь. Она не виновата, что передоз. С кем в ломке не бывает… — Акаши сделал шаг ближе, грудью прижимаясь к нему и обхватывая его шею. Бутылка полетела на пол, но, к счастью, приземлилась на коврик. От него пахло лаком для волос и кисло-сладким ягодным парфюмом. Его щека была мягкой и горела — мужчина почувствовал это скулой, когда юноша прижался ею. — А что мы все про мать да про мать? Давай уже трахаться, я пошлю тебя нахуй и начну жить счастливо… — Думаешь, будет так? — Не уверен, если честно… — выдохнул Харучие где-то в районе его шеи, в которую тут же уткнулся холодным носом. Ран тупо посмотрел в противоположную стену, бездумно поглаживая его спину и словно не замечая этого. Акаши совсем обмяк в его объятиях, уже с трудом обнимая его плечи и удерживаясь в горизонтальном положении. Хайтани осторожно наклонился к его ногам и, убедившись, что тот еще цепляется за него, ловко подхватил на руки юношу. — Ой-ой, а куда мы?.. — В ванную. Приводить кое-кого в божеский вид, — снисходительно пробубнил мужчина, ловя затуманенный взгляд зеленых глаз. Санзу что-то ухнул в ответ, но он так и не понял, что, поэтому воспринял как одобрение. Харучие терпеть не может быть грязным и растрепанным — это точно неизменно даже после выпивки. Оказавшись в ванной комнате, Ран засучил рукава и принялся стягивать с Акаши все, что только было на нем надето. Юношу окончательно развезло. Казалось, он перестал соображать, где находится и что делает. Иначе как объяснить его неожиданную послушность? Харучие покорно придерживался за плечи Рана и по его указке переставлял ноги, путаясь в штанинах и спотыкаясь о них же. С горем пополам на полу образовалась розовая горка грязной одежды, которую мужчина без разбора закинул в стиральную машинку, и включил ее на самый долгий режим. Кажется, без порошка и кондиционера… Посадить Харучие в ванну оказалось той еще задачкой — у пьяного парня все не получалось переступить через бортик. Хайтани без каких либо трудностей пересадил его на руках. Акаши легкий, как пушинка. Сначала из-под крана полилась холодная вода, отчего у сегодняшнего любителя бартера началась настоящая истерика. Санзу хныкал и просил вытащить его. Ран грешным делом подумал, что нужно было постелить на дно ванны полотенце, как для домашнего кота при купании. Но вскоре температурный режим настроился, и Харучие плескался уже в теплой воде. Хайтани старательно натер гелем все, что только можно было, попутно осматривая кожу на наличие травм. Акаши неосознанно хватался за него так, что где-то на середине купания мужчина выглядел так, будто и сам принимал ванну. Скинув домашнюю рубашку, он продолжил свое дело и даже смог помыть парню голову — вся вода тут же стала розовой из-за недавнего окрашивания. Для этого пришлось старательно прочесать спутавшуюся гриву. Харучие за малым не плакал, вскрикивая каждый раз, когда неосторожная рука дергала прядку. С лицом пришлось сложнее всего. Ран промыл, обработал. Акаши морщился. И, когда было больно, отчего-то хватался за шрамы на щеках, а не за реальный источник ощущений. Купание заняло много времени, и когда оно было завершено, Хайтани бережно укутал Санзу в махровое полотенце и отнес на кровать. Теплая ванная совершенно разморила бедолагу, поэтому Ран с немалым трудом натянул на него одну из своих футболок и укутал одеялом уже спящее тело. И только теперь, глядя на это сопящее чудо в перьях, смог наконец-то выдохнуть. Харучие спал. И ему не снилось ничего. ___ Его пьяный сон долгое время ничто не могло разрушить — ни шастающий туда-сюда Ран, ни наступивший рассвет, ни шум с кухни. То, что кое-какой якудза сегодня прогуляет работу, Хайтани понял ровно в тот момент, когда увидел, какой кондиции достиг Харучие. Ран не особо-то был сторонником прогулов — Бонтен легко и просто избавляется от плохо работающей шестеренки. Однако бывают такие моменты, когда вся жизнь отходит на второй план, и вперед вырывается некоторое особенное обстоятельство, резко ставшее настолько важным, что ради него приходится позвонить секретарю и попросить освободить день. Ну там… новость о смертельном диагнозе, похороны или визит в стельку пьяного горе-любовника. Мужчина постоянно поглядывал на дверь спальни, все ожидая, пока там возникнет розовая макушка. И прислушивался, все ожидания тихий болезненный стон, который умоляет занести аспирина и ледяной воды. Впрочем, он был совершенно не против того, чтобы включенный им для фона телевизор, микроволновка или звонок в дверь, оповещающий о визите курьера, разбудили Санзу, который практически до полудня был в глухом отрубе. Валялся, как трупик, — Хайтани пару раз даже подходил и проверял, дышит ли. В ответ ему слышалось размеренное сопение. Харучие — и в который раз Ран подумал об этом, — был не похож на себя же. Как оказалось, у этого мальчишки много ипостасей и образ пубертатной язвы — лишь одна из сторон. Акаши выглядел умиротворенно, грудь медленно поднималась-опускалась с характерным насморочным свистом, густые ресницы подрагивали. Хайтани, откровенно говоря, залюбовался — даже не стал отрицать, что делает это. Тем не менее садистская часть его натуры все дожидалась того момента, когда до парнишки доберется кара в видя тяжелого похмелья за вчерашний концерт. И пусть решать, кто из них виноватее, — это игра в дурака без всяких карт. В полдень Санзу стала пробирать жара, лицо нещадно жгло солнце. Юноша, находясь в полудреме, инстинктивно сдернул с себя одеяло, в котором при этой попытке запутался ногами. Не совсем понимая, где и в каком положении оказался, он приоткрыл глаза. И тут же пожалел об этом — мало того, что по ним тут же ударил яркий свет, так еще и эта внезапная боль разбежалась по вискам, заковав черепушку в тяжелый обруч. Санзу простонал и схватился за голову, проверяя, на месте ли она. Только вот неясно, какая бы новость его обрадовала его больше — наличие или отсутствие. Буквально собирая себя по частям, Харучие вжался лицом в подушку, с трудом снова открывая один глаз и осматривая комнату, в которой знакомым ему показалось лишь одно. Ран ждал его пробуждения, сидя в небольшом кресле у окна. — Утречка… — едва ворочая языком, пробурчал Акаши, в данный момент больше всего мечтая провалиться сквозь землю. Ну, или укрыться с головой. Взвесив, какое его желание более реальное, парень выбрал второй вариант, и потянул на себя тяжелое одеяло, но не успел и спрятаться под ним, как перед глазами снова стало слишком ярко. — А куда мы прячемся? Барби забыла, кому сегодня принадлежит ее кукольное тело? — сладко прощебетал Хайтани, стягивая одеяло на край постели, а затем оправляя его на пол. Санзу, жмурясь, тяжело поднялся на локте, борясь с накатившей слабостью и пытаясь сесть, как в тот же момент снова упал лицом в подушку, когда его лодыжку схватил Ран и с силой дернул. Юноша не успел ни за что зацепиться, поэтому легко проехался по кровати, даже не сразу поняв, что сейчас произошло. Мужчина легко перевернул Харучие на спину, притягивая к себе и вторую его ногу так, чтобы бедра юноши опоясали ему талию. Футболка задралась до самых ребер, открывая Хайтани соблазнительный вид, ведь кроме нее на Санзу не было совершенно ничего. Тот снова напрягся, попробовал еще раз встать, но новая встряска буквально пригвоздила все его попытки к постели. Харучие слабо брыкнулся, но ощутил лишь крепкую хватку под коленями. В растерянном заспанном взгляде наконец появилось то, чего Хайтани так ждал, — осознанность. Ее он встретил с довольной улыбкой, которая Санзу очень не понравилась. В его глазах застеклился испуг, когда он понял, в каком положении оказался. Когда Ран размашисто погладил пальцами его ногу от самой ступни, наклоняясь над ним и оставляя на бедре звонкий шлепок: — Ну же, приступай, кукла. Я немало заплатил за то, чтобы поиграть с тобой. Не вынуждай меня брать то, что мне причитается, самому. Лицо Хайтани оказалось совсем близко к его собственному. От него несло ледяной свежестью — юноша так и не понял в тот момент, что это его волосы пахнут шампунем. Улыбка, которую Санзу любил больше всего на свете, казалась ненастоящей и даже в чем-то плотоядной. От нее было особенно не по себе. Чужие руки крепко придерживали его тело, от них распространялся жар, а обнаженная кожа покрывалась мурашками. Харучие показалось, что он сейчас задохнется под ним: сердце бешено заколотилось, и чтобы унять это отвратительное ощущение в груди, он задержал дыхание — не желая, чтобы оно достигло Хайтани. Он был чертовски, чертовски, чертовски близко. У Санзу не было сил сопротивляться. Собственно, их не было уже ни на что. — Ран, умоляю тебя… — еле сглотнув пересохшим ртом, только и смог выдавить парень, упираясь в его плечо. — Прошу, только не ты… — Не я, — спокойно ответил мужчина, поднимаясь с кровати. Харучие сделал благословенный вдох, который вполне мог порвать ему легкие, и закрыл лицо сгибом локтя, не желая ничего видеть и просто мечтая, чтобы его голова наконец раскололась от этой боли. А не видел он следующего: Ран, растерявший всякий намек на улыбку, подошел к большому окну и зашторил его. Спальня погрузилась в полумрак, и освещалась теперь только полоской солнца: хозяин комнаты оставил открытым уголок окна. Акаши вздохнул еще глубже — темнота показалась ему кусочком рая. Жаль, в ней невозможно спрятаться. Юноша даже не думал сейчас о том, что так и продолжил лежать на чужой кровати совершенно голый. За последние пару дней многое потеряло смысл для него. Но не Ран, к сожалению. Хайтани вернулся в свое кресло, взял со столика бутыль виски и отлил немного в тумблер. Очевидно, не впервые за утро. Начинать выпивать в полдень не было его привычкой. Но на днях он узнал, что его дружба трещит по швам, а его малявка мало того, что скатилась куда-то на дно, так еще и возомнила себя великой аукционщицей. Да, выпить было можно. Выпить было необходимо, чтобы не ебнуться окончательно. — Ну, рассказывай, — сказал он, делая глоток. Какое-то время было молчание. Ран успел пригубить несколько раз, Харучие — замерзнуть. — Ну? — Да что рассказывать? — отозвался Акаши. — Я не понимаю. — Да хоть про свой первый раз, — невесело усмехнулся мужчина и удобнее устроился, подперев подбородок кулаком. Предложенная тема разговора показалась ему ироничной — лежащий перед ним парень не спешил даже прикрыться. — Это произошло в школьной раздевалке, — тупо глядя в потолок начал Харучие, даже не поняв, зачем делится такой сокровенной вещью с человеком, с которым меньше всего хотел говорить об этом. — Мы с Майки задержались там, потому что обсуждали семейный ужин — нас ведь обоих воспитывали старшие братья, они плотно дружили. Ну, если то, что делал для нас Оми, вообще можно назвать воспитанием… Так вот, физрук решил, что все убежали на стадион, и запер дверь, тем самым отрезав нам путь на улицу. Мы сидели, болтали, а потом Майки заметил, что у меня развязаны шнурки, и опустился на пол завязать. А потом произошло непоправимое — он поднял голову и посмотрел на меня снизу вверх таким томным взглядом, что у меня тут же встал. Манджиро очень удивился, у нас до такого еще не доходило на тот момент. А потом, не отводя взгляда, поцеловал меня в бедро, и мой пятнадцатилетний мозг просто вскипел. Я был слишком занят тем, чтобы не разрыдаться от возбуждения, поэтому не остановил его. Это был первый минет в моей жизни. Секс с проникновением у нас случился гораздо позже. Ран задумчиво хмыкнул — он почему-то ждал совершенно другой истории. Харучие прикрыл глаза и тяжело поднялся, оправил великоватую ему футболку голубого цвета. Язык, по ощущениям, окаменел, и совсем не хотел двигаться. Губа отчего-то болела, но он не мог понять, почему. Парень мечтал о стакане воды и обезболивающем, но отчего-то чувствовал, что сейчас должен растратить свой словарный запас на совершенно иное, чем просьбы, на которые он вряд ли имеет право после своих выходок. — Рассказывай дальше. Что хочешь. — Я могу… с самого начала? Хайтани кивнул, не говоря ни слова, будто боясь сбить его настрой. Харучие предпочел смотреть в пол, а не на него, такого домашнего, непричесанного, простого и привлекательного. Он был впервые в гостях у Рана и безумно хотел стукнуть свою хмельную башку, которая вчера решила, что надраться перед встречей — это замечательная идея. Наступил трепетный и пугающий момент откровений. Хайтани ждал его, чтобы понять Акаши. Акаши ждал его, чтобы открыться Хайтани. Все поровну. — Начать стоит с того, что самая моя большая ложь — Майзу… Это сложение наших имен — «Майки» плюс «Санзу». Все это время, что мы с тобой общались, ты видел наши отношения однобоко, потому что такими я их и показывал. За этими вечными скандалами, драками, побегами в подсобку и вдруг обнаружившимся кинком на жалость я предпочел забыть одно важное обстоятельство: я и сам был просто отвратительным партнером. Слова дались, на удивление, легко. Может, отношения с Манджиро — это, действительно, дела давно минувших дней. А может, ему стало уже настолько все равно, что он был готов раскрыть абсолютно каждый угол души — да только что с нее? Разнесена уже на обломки, даже не склеить толком. Остается только прыгать по ним и вспоминать далекие времена, когда жизнь еще нежно гладила по волосам, а не хватала за горло. — Я таскал Майки на могилу его брата. Он не хотел туда ходить. Мне казалось, это поможет ему принять случившееся и двигаться дальше, и я совсем не думал, что только калечу его психику, которая после трагедии расшаталась так, будто его перебросило через кривое зеркало. Манджиро был уже не тот, а я держал перед глазами старый образ и мечтал, чтобы он вернулся. Я никогда не узнавал больше о психологии, но при этом пытался его подлечить. Мне думалось, это легко — обычные советы, обычные разговоры. Только вот результат был обратный — он становился все более агрессивным, нелюдимым, замкнутым. Мое солнышко медленно гасло в моих руках, а я только давил на него, упрекал в том, что он и меня не слушает, и над собой не работает. Говорил: «Я не могу протянуть тебе руку помощи, пока ты отталкиваешь ее!» Ох, как же он был прав… И просто, в жизни… Мне всегда так нравилось выводить его на ревность, так нравилось ставить перед выбором и смотреть, как он выбирает меня. Как-то я купил билеты на концерт, а он был в пятницу. По пятницам в банде Майки бывают собрания. Я знал об этом, как и том, что это чертовски важно для него, что он лидер, что он долго добивался этого. Но все равно поругался с ним из-за того, что он выбрал меня не сразу же, а после попытки торговаться. Я демонстративно порвал его билет и пошел на концерт сам. Впервые так сильно напился… На самом деле я даже не знал эту группу и выпивать совершенно не хотел. Сделал это просто назло, хотел, чтобы Манджиро увидел, как мне плохо, когда я один, и почувствовал вину. Я просто не мог в одиночестве. Я боялся, что однажды он сделает выбор не в мою пользу. Я хотел заполнить его собой, чтобы избавиться от этого чувства, и даже не думал, что мог испытывать он. Но это все не самое страшное. Худшая часть наших отношений в моей безответственности. Я ведь знал, что он болен, что его недуг прогрессирует. Я хотел стать тем, кто спасет его. Но стал только тем, кто отнял у него столько месяцев жизни. Я должен был взять его за руку и сделать то, на что не хватило ума у его брата, — отвести к психологу, настоящему, а не диванному. — Ты ему не нянька, — заметил Ран. — Большой мальчик уже. — А ты бы не помог любимому человеку? — впервые за весь монолог Харучие поднял на него глаза. — Как бы банально это ни было, я видел, как он страдает. Представляешь, сколько раз он просыпался от кошмаров и тихо плакал, думая, что я не слышу? Майки никогда не говорит, если ему плохо. Он молча зажимается где-то в уголке, будто пытается спрятаться. Сколько раз умолял простить его за дело и без? Я не всегда понимал, о чем речь! Сколько раз обещал заработать на пластическую операцию, чтобы мои шрамы исчезли… А я обижался, что он не может принять меня таким, какой я есть. Только теперь я понимаю: он не мог принять свой поступок, он смотрел на любимого человека и видел лишь нанесенное им самим уродство. Только вот я простил его еще много лет назад и очень хочу сделать это еще раз. Хайтани глотнул с горла, неодобрительно качнув головой. Акаши отрицательно кивнул и притянул колени к груди, продолжив на более низком тоне: — Мне его очень не хватает, — честно признался он. — Просто чертовски. Наших шуток, прогулок, катания на байках… Он ведь был моим лучшим другом с самого детства, совсем как родной. Я так сильно соскучился. Пару месяцев назад мне стало так одиноко, что я пошел к нему в гости. Я ебнулся в край — хотел предложить ему, мать его, начать все сначала, и мне было плевать, даже если бы было так же больно, как до разрыва. Но я опоздал, кажется, на целую жизнь. У него теперь есть девушка, он ходит на терапию уже год. Ран, блять… Я смотрел на него и видел того Манджиро, который не мог есть без бумажного флажка и которого я просто обожал в детстве. Наш разрыв буквально заново сделал из него человека, пока я скатился на такое дно… В тот день он спешил по каким-то делам, поэтому нам не удалось разговориться, но он предложил как-нибудь погулять вместе, сказал, что ему тоже не хватает нашего общения. Теперь часто мне пишет, а я не всегда знаю, что сказать и какую еще отмазку придумать, чтобы не идти никуда. — Видимо, не очень-то и любил ты, — задумчиво заключил Ран. — Для своего человека сделаешь что угодно. Ты винишь себя за бездействие, да? Но не думал ли ты, что он просто не тот, ради кого тебе стоило стараться? — Ради любимых всегда стоит стараться. Вопрос о том, любил ли он Манджиро в романтическом смысле когда-либо или нет, до невозможности сложный. Столько лет дружили, буквально срослись и были счастливы, пока не спутали свою привязанность с любовью и не испортили то неразрушимое, что образовалось между ними. Казалось, кто, если не Майки, кто, если не Харучие? Казалось, других вариантов никогда не было. Казалось, встречаться для них — естественно, как и дышать. Казалось, две половинки одного целого гармоничны. Из таких мыслей и родилась их ужасная созависимость, помноженная на привычку. — Лицемерно говорить такое, да? Я ведь, будучи с ним, полюбил другого человека, которому признался в чувствах, еще не разорвав отношения… Ран, а ты тоже бисексуал? Неожиданный вопрос его не обескуражил. — Нет, просто сплю, с кем хочу, — ответил Хайтани, покручивая в руках стакан и рассматривая блики, а затем решил пояснить: — По идее, да. Просто не люблю ярлыки. — Везет! Значит, ты и с женщиной можешь. Это просто мечта моего брата… Сколько себя помню, получал лишь ругань и наказания, а когда Такеоми спалил нас с Манджиро, начался такой пиздец… Он говорил, что я позор семьи, что мне и лечиться нужно, и девчонку себе найти, чтобы самому стать нормальным. Ну, гетеро, то есть. Оми говорил, что это для моего же блага — чтобы в школе не дразнили, чтобы люди не шарахались, чтобы в жизни проще было. Но, черт возьми, никто и никогда так не доебывал меня за ориентацию, как родной брат. Побег из дома — это просто лучшее, что я когда-либо делал. Теперь я хоть не вижу этот осуждающий взгляд, не слышу, как он причитает, что семью не на кого будет оставить… В прошлом году он позвал меня в ресторан. Я думал, может, дело какое-то есть, или поиграть в доброго братишку захотел. Нет же! Прихожу, а там его коллега с сестрой моего возраста. Семейный ужин, блять! Сводник недоделанный! А ведь девушка, и правда, была милой и очень приятной… И чего Такеоми хотел? Чтобы я взял ее в жены, постоянно изменял на стороне, настрогал ненужных мне детишек и брал ее исключительно по-собачьи, вжимая лицом в подушку? Я-то ладно, жизнь уже проебал без посторонней помощи… Но зачем ломать ее хорошенькой девушке? Надеюсь, ее братец не такой еблан, как мой. Хайтани по-прежнему молчал, и лишь плеск виски и звон стекла время от времени вбивались в поток речи. — Да… Действительно, проебал! — Санзу чувствовал, как каждое последующее слово дается ему все легче. Начался отлив — головная боль постепенно отходила на второй план. От напряжения заболела спина, и он неизящно сгорбился, сложив ноги по-турецки и все еще игнорируя свою наготу. Да какое вообще дело до того, как ты одет или раздет, когда обнажаешь свою душу?! — После нашего совместного стрима я, действительно, завязал с вебкамом и начал зарабатывать более одетыми способами. Все было прекрасно — новая работа приносила мне большее удовлетворение, чем порно, и ты остался моим другом. Казалось бы, лучше и быть не может… Но в этом, наверное, вся человеческая суть: как бы замечательно все ни было, мы хотим больше, лучше, хотим столько, сколько унести не в силах. Я никогда не мог и не смогу быть просто твоим другом. Я люблю и хочу любить, хочу получать взаимность. Моя любовь к тебе — это совершенно не то, что я испытывал к Майки. Она абсолютно осознанна и продуманна. Я люблю, полностью люблю! Только вот к друзьям такое не испытывают… Ран покачал головой, ни то подтверждая и смиряясь, ни то опровергая. На самом деле — просто понимая, что дальше бегать от этого мальчишки нельзя, невозможно уже притворяться великим слепым и не замечать очевидное, то, чем ударяют ниже пояса. — И? Что мы дальше должны с этим делать? — Возьми меня в Бонтен, — неожиданно выпалил Акаши и резко уставился на собеседника с таким видом, будто резко вспомнив что-то важное. Тишина наступила похоронная, потому что упоминание его организации — это последний гвоздь в крышку гроба любого разговора. Хайтани хохотнул, снисходительно махнул рукой, мол, смешная шутка. Харучие глядел на него пристально, внимательно, так, чтобы даже расстояние, разделяющее их, позволило мужчине увидеть его глаза. В них не было веселья. Только искреннее восхищение до боли любимой улыбкой. Санзу точно сошел с ума — так подумали оба в тот момент. Ран перестал смеяться и залпом допил все содержимое бутыли, шумно втянув воздух и прижав к губам кулак. Харучие тоже мечтал выпить — хоть водой горло смочить, хоть похмелиться чем-то, хоть серной кислоты, чтобы сердце уже прожгло насквозь. Перебив начавшего открывать рот Рана, он продолжил, и тон его был тверд: — Ран, ты меня слышал? Да, я понимаю, о чем прошу, и да, я ебнулся в край. Но посмотри на меня! Я бродяжка, моя семья отказалась от меня. Я учусь на факультете, который ненавижу, с людьми, которых терпеть не могу. Я зарабатывал вебкамом. В интернете полно видео со мной, и если они всплывут случайно, моя жизнь окончательно пойдет по пизде. Ха! Говорю так, будто этого еще не произошло! После того, как ты предложил заниматься любовью по дружбе, я жил от одной нашей встречи до другой. Понимаешь?! Я неделями ждал того жалкого вечера, когда у тебя появится время на меня, хватался за телефон, раз за разом надеясь, что ты обо мне вспомнил. А пока тебя не было в моей жизни, я активно тянул ее на самое дно. Я коротал одиночество в барах, мешал ядреный алкоголь, а на следующее утро был счастлив просто от того, что не умер. Я просыпался в таких стремных местах, что наша подсобка — это еще номер-люкс. Я просыпался с совершенно разными людьми. Мне просто хотелось тепла и ласки, и я был готов довольствоваться одноразовой иллюзией. Помню, когда я решился переспать с кем-то незнакомым в первый раз, мы делали это на полу в ванной. Я смотрел в потолок и просто мечтал, чтобы он обрушился на нас. Но потом я подумал: дурак, его же только сильнее к тебе прижмет! И мне стало так отвратительно, что я заплакал. Только того мужчину это не остановило. Он равнодушно посмотрел на мне в лицо и начал долбиться еще сильнее, чтобы выбить из меня больше всхлипов. И именно тогда стало понятно: дальше будет только хуже, жизнь не получится развернуть в те деньки, когда я был счастлив, больше никто не подотрет мне сопли. Поэтому, Ран, если есть хоть какая-то возможность стать частью твоей жизни, дай мне ее. Ты же видишь, что происходит?! Я скатился! Запутался! Я не могу быть один… Это я должен задавать такой вопрос. Ран, что же мне дальше делать?.. Мужчина взял в руки бутылку, с сожалением видя, что алкоголь остался бултыхаться на самом донышке. Акаши же смотрел все так же на него, а Ран избегал этого контакта. Слишком уж потерянной выглядела его мелочь, как побитый пес, которого привели в дом и обогрели, и теперь он ждет, пока реальность обрушится, а минутная ласка ударит болезненным пинком под ребра. Хайтани вздохнул, честно не зная, что делать с этим чудаком. — Что делать? Да что хочешь! Что угодно, но только делай, а не сиди на месте. Доверяешь своему дружку и хочешь снова общаться? Общайся! Учти, ему ведь скоро надоест добиваться тебя, когда он поймет, что ты не тянешься в ответ. Проблемы с братом? И что? Ты все равно ушел из дома, и явно не стремишься вписаться обратно. Значит, порви эту связь окончательно, раз она причиняет тебе лишь боль. Не нравится учеба? Да ты же внебюджетник, что тебе терять? Переведись, пересдай экзамены, выбери другой факультет или просто иди работай. Это разве проблема? Не нравится жизнь — меняй, ставь цели и двигайся к ним. Как считаешь, смог бы я стать тем, кто я есть, если бы сидел и тупо жаловался на жизнь? Акаши, я крутился как мог, разворачивался на сто восемьдесят, падал на дно, всплывал, ошибался и пытался снова. Думаешь, легко? Ха! Сейчас, глядя назад, и мне так кажется. Но вот тогда правила игры были другими. Банды, драки, тюрьма, смерть близких людей и море грязной крови… Но я амбициозен. У меня никогда не было и мысли остановиться. «Потому что у меня был Риндо, моя опора», — закончил про себя мужчина и тут же подумал с грустью о том, что Харучие нужна такая же. Тот задумчиво прикусил палец, буравя взглядом свои же ноги и слегка покачиваясь на месте, будто сдерживая какую-то внутреннюю борьбу. — А любимый человек? — оживился юноша, сверкнув в полумраке глазами, будто только и ждал, чтобы спросить: — Я могу его добиваться? Акаши, видимо, думал точно так же. — Слушай, малявка, — вздохнув, проговорил Ран, устало опираясь на подлокотник, — ты сам уже понял, что я далеко не лучший партнер… — Херня! — вскрикнул Харучие и стукнул кулаком о постель. — Тупые отговорки. Сам только что сказал: для своего человека сделаешь что угодно. Почему ты возишься сейчас со мной, так мило беседуешь, наставляешь? Зачем лезешь ко мне в душу? Почему не хотел, чтобы мной завладел кто-то другой, и выложил такую сумму? Почему после всего, я остаюсь твоей мелочью?.. — парень остановился перевести дыхание. Впервые тишина показалась Хайтани настоящим благословением. — Если я тебе нужен, то разве ты не постараешься ради нас? Разве мы не можем оставить все в прошлом и стать своими людьми друг для друга? Неужели нельзя хотя бы попробовать?! Не чувствуя больше сил, Ран прикрыл глаза. Благо, у Акаши закончились фразы для агитации, и он, болезненно поморщившись, схватился за голову, будто только что вспомнив о похмелье. Не было до конца ясно, что так развязало ему язык — желание в кои-то веке быть искренним или не до конца вышедшее из организма спиртное. Но это не имело значения уже. Потому что, к сожалению или к счастью, он говорил правду. И Хайтани верил ему — оба загнаны в угол, отпираться уже некуда, да и не хочется. Харучие впервые был так честен, наконец-то смог озвучить то, что так долго копилось внутри. Открыл душу, впустил туда и предлагал теперь запереться внутри. Ран, откровенно говоря, боялся такого столкновения лоб в лоб — просто не любил, когда его видят растерянным, не знающим, что предпринять, что сделать или сказать. А происходило такое нечасто. Он привык держать руку на пульсе, быть смекалистым в перестрелках и ловко орудовать словом на переговорах. А потом объявляется Санзу, и с ним гораздо труднее, чем с Бонтеном. Там Ран был как рыба в воде, не боялся ничего, ведь знал, что ответственен лишь за свою жизнь. И именно поэтому даже в самой опасной засаде риск всегда был минимальным. После того, как Риндо повзрослел и принял решение покинуть брата, он ни о ком не заботился. Кажется, пропала необходимость — Хайтани жил от вечера к вечеру, от одного мимолетного романа к другому, даже не думая о том, для чего продолжает эту чехарду. Рядом с Акаши все это, казалось, замирало. Хайтани чувствовал себя так, словно угодил в зыбучие пески и не мог сделать ни шагу вперед или назад. Чтобы ни произошло между ними, он возвращался к Харучие, искал с ним встречи — опять же, — не раздумывая, насколько глубоко уходит корень этого всего, и тут же отталкивал. Говорил себе, что не способен дать этому парнишке то, чего он так жаждет, не может любить по-настоящему. И временами вполне успешно забывал, что выстраивало между ними высоченный забор. Это был банальнешейший страх понадеяться на нечто лучшее, чем секс в лав-отеле раз в пару месяцев. Страх разбить в очередной раз этому мальчишке сердце. Или страх, что он включит свои мозги и не захочет больше видеть Рана. Страх потерять то немногое, что радует его в жизни. — Я боюсь, что этот шанс, скорее, для меня, — признался мужчина, нервно постукивая пальцами по щеке. — Может, для нас обоих? — сказал Харучие и свесил ноги с кровати, чуть морщась от боли в затекших мышцах. — Нормально, по-людски, а не как все эти два года. Мы бесконечно играем в догонялки и прятки, боимся любви и ответственности. Я не хочу тебя терять, как и ты не хочешь потерять меня — это уже слишком очевидно. Так почему мы не можем хотя бы попробовать стать лучше друг для друга? Ран нахмурился, чувствуя, как все внутри него сопротивляется и что-то вопит. А что? Он не мог расслышать свой внутренний голос, его заглушали недавно произнесенные им же слова: не нравится — меняй. А если нравится, то хватай и прижимай к себе как можно ближе. Хайтани наконец открыл глаза, впервые за столько времени посмотрев на Акаши ясным взглядом. Тот, ощутив это и восприняв как понятный лишь ему знак, поднялся на ноги и пошатнулся. Футболка все еще ничего не прикрывала. Юноша ступал неловко, придерживая руки в воздухе так, словно искал опору. Сцена показалась мужчине довольно забавной, отчего он улыбнулся. Уже от души. — Что лыбишься? — подбоченившись спросил Харучие, хмурясь. — Ран, всего одно слово — «да» или «нет». Принял решение? У тебя ноль секунд на раздумья. Хайтани цокнул языком, откидываясь на спинку кресла. Он судорожно приводил в голове последние доводы, взвешивал «за» и «против» и пытался склониться к одному варианту. Золотой середины нет — это они оба уяснили за последний год, нахлебались разочарования и боли. Ему казалось, что внутри развязалась нешуточная борьба без правил, и от этого сердце так заводится — болеет за какую-то сторону. Ран задумался о том, на чьей стороне он сам. Акаши терпеливо ждал решения. Ему тоже было некуда возвращаться и бежать, он целиком и полностью доверил себя на вердикт Хайтани. И сделал это давно, тогда, когда тот еще не мог и помыслить об этом. Тогда, когда вопрос еще не стоял ребром. И вот пришел момент ему быть закрытым. Ран, опираясь на подлокотники, встал, неспешно приблизился к юноше. Как только между ними осталась считанная четверть метра, мужчина неуверенно всплеснул руками, распахивая объятия, в которые Харучие без задней мысли нырнул, вжимаясь в чужую грудь так, словно пытаясь влезть в нее и добраться до уже сделавшего свой выбор сердца, обхватывая чужие плечи руками так сильно, что те были готовы хрустнуть. И впервые за столько времени наконец-то открывая свои чувства по-настоящему, и ему было все равно, получит он взаимность или нет. Момент буквально растворил его в себе. Такая прыть вызвала у Рана только беззлобный смешок. Наклонившись ближе к уху Санзу, он заставил того сначала изойти мурашками от ощущения теплого дыхания, а затем замереть на месте, судорожно прокручивая в голове услышанное. Хайтани наконец-то дал свой ответ. ___ Машин на парковке было много — так сразу и не приткнешься. Ран потратил битых двадцать минут и примерно столько же миллионов нервных клеток, пока отыскал проталинку, куда смог с горем пополам примоститься. Автомобиль, мягко лавирующий по узким рядам, тряхнуло, и он резко замер, чему Харучие совсем не был рад. — Эй! Я чуть без глаза не остался! Или хуже того — чуть кисточку не сломал… Ты хоть представляешь, как трудно найти тушь розового цвета?! Хайтани на это только хмыкнул. Ему не казалось, что краситься на ходу, — это умная идея. Однако рядом с Акаши порой приходится в принципе забыть, какую идею можно назвать хорошей или умной. Он взбалмошный, торопливый, матерящийся по утрам. Ран уже сбился со счета, сколько тот божился вставать пораньше. Да, впрочем, какая разница? Все равно потом подскочит минут эдак на двадцать позже будильника, начнет топать, метаться от ванной до шкафа, спешно набрасывая на себя все, что может сойти за одежду, одной рукой, пока вторая агрессивно расчесывает колтуны спутанных волос. А наводить последние штрихи, конечно же, будет уже в машине — при этом попивая кофе из своего термостакана! Ран смотрел на него каждое утро и не понимал, почему тот не ходит в филармонию. Потому что такой человек-оркестр вполне управится сразу со всеми инструментами, раз научился делать десяток дел одновременно. Ран смотрел, как он мечется, прыгает в одном носке и попутно пытается умять завтрак, как он шипит, громче фена, и как в этой суматохе останавливается, желая ему доброго утра, а сам влюблялся все больше. Парень тем временем закончил наводить красоту и хлопнул своего мужчину по плечу. Тот поглядел, не заметил изменений, но все равно похвалил, погладив того по щеке. Но на самом деле просто убирая от лица волосы в попытке понять, для чего ему сотня разных прибамбасов, если он и без этого прекрасен. Когда раздраженный, когда сонный, когда уставший. Когда довольный и счастливый. — Бля, как же я завидую Майки. Ему в этом году уже дипломную писать. — Писать? — удивился Хайтани. — Ну, покупать, то есть. Он же говорил вроде, что ему только корочка нужна. — Акаши спрятал флакончик в рюкзак, с готовностью хлопнул по коленям. — Но я свой диплом напишу сам. Мне нужны именно знания, раз я собираюсь стать твоим личным юристом и помогать тебе с делами. Хочешь себе хорошего и честного юриста — оплати ему образование и выучи сам. Просто он в один момент загорелся желанием быть полезным, а Ран и не подумал отказывать ему. Харучие давно ушел с филфака, не забыв на прощание высказать пару ласковых как одногруппникам, так и своей любимой преподавательнице по древним языкам, и вдохнул полной грудью. На тот момент он совсем не понимал, чем хочет заниматься в жизни. Хайтани не нравилось состояние, в котором Харучие перешел в его руки: он был потерянным и сбитым с толку, переживал экзистенциальный кризис и еще какую-то херню — Ран не запомнил слова психолога, но зато тщательно отложил в голове, что нужно делать. Как оказалось — просто быть рядом, а забота, внимание, ответственность приходят вместе с этим. Хайтани видел его слезы, слушал его истерики и не понимал, почему это вызывает в нем приливы нежности, да еще такие, что у самого ноет в груди. За первые пару месяцев отношений он узнал о Санзу столько, сколько не смог за два года передружбы и недолюбви. И чем больше он узнавал, тем острее понимал, что у него болит душа (или что там у человека вместо нее) за этого мальчишку. Ран боялся ошибиться, снова навредить, поэтому старался действовать бережно — дать своей мелочи возможность самой выкарабкаться из этой ямы, поддержать ее, быть рядом и показывать, что все это делается не просто так. И он выбрался. А вытащило его именно желание стать помощником Рана. Харучие подготовился, поступил на юридический, забылся в учебе, словил еще больший стресс… А потом все как-то наладилось. Акаши увлекся новым делом: хандрить, задаваться неразрешимыми вопросами и рефлексировать по прошлому уже не было ни времени, ни желания. Он прорубил себе новую колею и легко пошел по ней рука об руку с любимым человеком. — Ну, ладно! Я ухожу. И так опоздал уже на пятнадцать минут… — Харучие напоследок посмотрелся в зеркало заднего вида, подмигнул своему отражению и выскочил из машины, не забыв напоследок поцеловать Рана. На губах еще оставался вкус мятной зубной пасты и чего-то неописуемого, чего-то присущего только этой малявке. Глядя ему вслед, Хайтани думал лишь о том, как сильно не хочет его отпускать. Был конец мая. На улице ярко светило солнце, пахло сиренью. Было жизненно необходимо сгрести это розоволосое чудо в охапку и потащить в парк. Мужчина с сожалением подумал, что сейчас снова помчит в душный офис. Только вот душа требовала совсем другого… Неожиданно краем глаза он заметил на полу спортивный мешок и неосознанно покачал головой — Харучие забыл сменку для физкультуры. А еще решил: если тот сейчас же вспомнит о ней и вернется, то из машины уже не выйдет, и не будет сегодня уже никакой учебы, никакой работы. Рядом с Акаши весна ощущается особенно остро, и все кругом будто расцветает. Харучие пошел на поправку. Только вот Рану в свое время не так просто далось принятие их нового статуса. Складывалось ощущение, это ненадолго. Ему казалось, Акаши подлечится, посмотрит на него трезвым взглядом и уйдет. Он все время смотрел на него и не замечал того, как сильно что-то меняется и в нем самом. Это происходило медленно и без надломов. Ран не боролся с собой. Просто начал замечать изменения своих приоритетов: работа стала отходить на второй план, отпало желание возиться с тем, что можно легко скинуть на помощников, но зато появилось другое — чаще выбираться из дома, просто гулять по улице ночью, путешествовать и пробовать новые развлечения, отличные от тех, которыми он ранее коротал вечера, утопленные в алкоголе и клубной музыке. Как оказалось, для счастья многого не надо. Только один человек, свой, нужный, который найдет миллион способов, чтобы достигнуть его. И он был счастлив, когда в зеркале заметил, как Санзу бежит обратно к автомобилю. Ран боялся, что не сможет изменить свое восприятие касательно этого паренька, что загубит его любовь. Но тот взрослел, и Хайтани тоже не должен был оставаться статичным. Наверное, у него ушло на это еще больше времени, чем у Харучие на терапию, и даже сейчас он не мог не удивляться: столько уже времени вместе! и никто не одумывается, не сбегает, самому уйти не хочется! Ран избегал серьезных отношений, боясь почувствовать себя скованным. Но именно этот мальчишка научил его тому, что свобода — она в голове, в мыслях. И он теперь особенно ярко чувствовал это, когда заводил машину, готовясь похитить Харучие с пар. — Ран! Пиздец! — Да, я заметил, что ты забыл форму. — Да к черту форму, — махнул тот рукой. Ран опустил стекло, и Харучие просунулся внутрь, светя выпученными глазами так, будто увидел расписание сессии, и начиналась она именно сегодня. — Тут похуже… Я пропуск дома забыл! На несколько минут в салоне возникло напряженное молчание. Парень скривил губу и шумно вздохнул, покачав головой. Хайтани выругался, хлопнув себя по лбу. Если бы с ними в салоне оказался кто-то третий, он бы точно подумал, что произошло нечто досадное. Но видимость этого вскоре рассеялась — первым не сдержался Ран, а Харучие подхватил. Они оба звонко рассмеялись, и ничего уже не имело значения для них.