Песни лягушек

— У меня есть одно дело, — аккуратно начинает Таня, опустив взгляд в пол, — которое я бы хотела закончить, прежде чем мы уедем. Если Вы, конечно, не против меня подождать. Если нет, то я пойму и попрошу у Васильевича меня довести потом. Правда, не хочу Вам мешать… и без того много проблем своих на Вас взвалила… Таня и сама удивлена, откуда у неё взялось столько решительности, да такой, что под взглядом Николая Валерьевича почти не теряется, не хочет голову опустить стыдливо и спрятаться. Внутри холодит и потряхивает, но снаружи — только колючее желание добраться до правды. Однако Николай Валерьевич вопреки всем ожиданиям вдруг берёт её за руку и заглядывает в глаза. Таня даже дышать перестаёт — так замирает всем нутром взволнованно. Может, и правда что-то тогда было? Может, не показалось всё-таки? А руки у него — тёплые-тёплые. — Понадобится моя помощь? — Боюсь, мне придётся сделать это одной. — Я подожду тебя до вечера, а потом соберёмся, — кивает он, соглашаясь, но Таня ещё ощущает его сомнение кожей, как мелкое покалывание в затылке. И всё же, он почему-то не говорит ничего, не осуждает — только предлагает помощь, как будто действительно беспокоится, как будто и правда хочет помочь. Таня не может сказать, насколько на самом деле бескорыстны его намерения, и какой-то червь гложет её изнутри, вынуждать глядеть с тайной опаской, с недоверием. Возможно, у Тани получается плохо; возможно, поэтому он и спрашивает, уточняя: — Уверена, что не нужна помощь? Таня тяжело кивает головой, пусть и очень, очень хочет согласиться. Она вовсе не уверена, чем кончится её задумка; не уверена, будет ли готова принять все результаты своего решения, но, в конце концов, она хочет получить свои ответы. И кто будет вариантом лучшим, чем такая же, как и тётка, колдунья? Таня почти не сомневается, когда трижды стучит в ветхую деревянную дверь; и вздрагивает, когда оттуда слышится скрипучее: — Входи, милочка. В темноте Таня не видит, кому принадлежит голос, но с лёгкостью восстанавливает в памяти образ Чикыш. Скрюченная, с глазами злыми, вся в морщинах, седая Чикыш умела наводить кошмару на впечатлительных детей, каких становилось в родном посёлке всё меньше из года в год, и отголоски некогда пережитых ужасов преследовали Таню навязчивыми тенями. Она до сих пор помнит, как с Пашкой они пробрались однажды в её огород — на спор, конечно, и не для того, чтобы красть, ведь таскать еду у колдуньи им казалось дурной мыслью: отравит ещё или порчу какую наведёт. Дело обстояло ночью такой густой, что хоть глаза выколи, но не увидишь ничего дальше носа; и мрачная пелена облаков схватила обыкновенно яркую луну в силки, не давая и малому лучику света шанса прорваться. Но Таня, решившая доказать сельским мальчишкам, что она самая смелая и не убоится старухи-ведьмы, полезла, даже невзирая на то, как Пашка вдруг судорожно принялся её отговаривать: громким шёпотом, нервным взглядом, прожигающим спину, но ведь всё равно полезла. Вспоминать ту ночь Таня, признаться откровенно, не любила, а Пашке так и не рассказала, что увидела тогда безголовую тень, которую всё равно отчётливо узнала, точно бы углядела при свете дня и с головой. Через семь дней ровно случилось несчастье: утоп Пашка, чья тень порой являлась Тане в кошмарах и глядела немым укором. Но что бы она могла сделать? Предупредить? Рассказать взрослым? Надо было… Да что уж толку говорить? Таня заминается в неуверенности на пороге, но, наконец, отыскивает решимости перешагнуть его. Внутри оказывается не так темно, как показалось ей поначалу, и тёмная рябь скоро отступает, отдавая место полусветлым сеням, а за ними — и небольшой комнатёнке, обставленной старинно и просто. Что привлекло внимание, так удивительно белая, точно накрахмаленная простынь, печь; Таня почти слышит, как скрипят поленья, да и снаружи видела, как валил дым из трубы, и коротко изумляется: откуда у Чикыш вовсе силы отдраивать так печь? Однако спрашивать она не решается — только мнётся молчаливо, растеряв вконец всякую смелость. Дышать становится труднее, и воздух, словно потяжелев на несколько пудов, липким смрадом забивает лёгкие. Таня бы задохнулась, да только в стягивающей жиже столь густо, что, кажется, она мертва. Видение затягивает, как омут, как бадь вужья, но длится не дольше секунд. Глупо говорить, что они почудились вечностью: кажется, так постоянно пишут в книгах, и впервые за долгое время Таня вновь испытала такое на себе. Она моргает — и перед ней всё та же Чикыш, попивающая чай из кружки. Смотрит теперь только настороженно, без привычной насмешки, но без страху. Скорее… беспокоится? Неужели вечно склочная, недовольная, хмурая старуха, предпочитающая жить на отшибе и плеваться во всякого, кто подходил близко, может переживать о ком-то? Неужели старая колдунья, по чьим владениями ходят безголовые тени, может волноваться за чужую судьбу? — Если ты на чер öшван, то где твои хмель аль хлеб? — щурится полуслепо Чикыш, сюпая чай снова. — Да и ждать три дня надобно, сама знаешь, небось. Хотя, кажись мне, нету ни у тебя, ни у меня уж трёх дней. — Это почему? Внутри холодеет. Что она имеет в виду? Чикыш щурится, не моргает, прихлёбывает опять. Под её взглядом Таня ощущает себя породистой собачонкой, какую осматривают со всех сторон на выставке в поисках малейшего недостатка, и ёжится. Кажется, Чикыш видит всю её подноготную, как если бы читала открытую книгу на родном языке. — Почему на чер öшван или почему нет трёх дней? — кряхтит старуха. — Если первое, то я на тебе следы ящерицыного мыжа и так вижу, пусть и стоило б убедиться наверняка. Хоть ты, небось, и сама всё знаешь, — тыкает она пальцем в сторону Тани. — А еж второе, то не проживу я столько уж, милочка, чтобы тебе в самом деле топор подвесить. Видела шесть дней назад юртöм орт свою безголовую, всю синюшную, с красной бороздой на шее. Не к добру это, сама знаешь, небось. Холодок задевает кончики пальцев и парализует. Увидеть себя мёртвым, без головы, ничего хорошего не предвещает. Николай Валерьевич, наверное, опять бы усмехнулся и сказал что-нибудь про то, что у страха глаза велики, а в каждой тени видеть свои судьбу и смерть не стоит, но Таня слишком хорошо знает, каково это — видеть безголовых мертвецов. Или не знает? Или ей и тогда показалось? Она же была ребёнком всё-таки. Дети часто склонны додумывать, а травмированная психика и вовсе склонна подбрасывать ужасающие картины, не имеющие никакого отношения к реальности. Таня твёрдо решает, что непременно посетит специалиста, когда вернётся в Пермь. Нет ничего зазорного в том, чтобы обратиться за психиатрической помощью: ей не в органах работать и не в армии служить, чтобы всерьёз опасаться последствий. Гораздо страшнее, пожалуй, не закрыть карьерные двери, а потерять саму себя, заблудившись в кошмарных видениях. Ягишина, прищурившись, следит за её лицом внимательно, и Таня усилием воли стряхивает наваждение. — Знаю, — негромко проговаривает она. — Ты садись, чего встала-то? Есть время на разговор, чай, у нас. Таня, точно во сне, садится напротив старухи, какая при свете полуденного солнца неожиданно чудится ей отнюдь не страшной. Бесконечно уставшей, малость напуганной, с внимательными тёмно-синими глазами, под коими залегли синяки — видать, не спала ночами, мучилась. Её седые волосы растрепались, а у губ залегли тяжёлые недовольные морщины — часто губы поджимала осуждающе. Одежда, пусть и старая, шитая заплатками, вблизи виделась чистой, как и весь дом, если не считать паутинок. Только сейчас Таня краем глаза замечает сверкающее серебристое паучье ткачество, красивое и раскидистое, блестящее в лучах солнца. Отчего-то она успокаивается. Деревянная резная утка, стоявшая на столе, молчаливо предлагала сахару к чаю, пусть и самую малую щепотку: жила Чикыш небогато, как и многие в посёлке. Тане делается стыдно: нашла, кого бояться! Да Чикыш же пожалеть надо. Одинокая старушка, без детей и внуков, гонимая всей деревней — разве она заслужила того, чтобы к ней так относились? Да, немного себе на уме. Да, может, со старческими проблемами. Но плохая разве? Щёки заливает стыдливая краска, и Таня прячет взгляд в чашке душистого летнего чаю, в каком плавают маленькие синие цветки василька. И что бы сказал Николай Валерьевич на такое ребячество? Осудил бы только. Хорошо, что не сказала, что делать собралась. Чикыш первой прерывает молчание: — Сразу скажу: мне неведомо, что за чорыд морт тебя сопровождает, но бежала б ты от него, да поскорее. Даже не спрашивай о нём, — будто выплёвывает она и кривит широкий рот так, что у уголков губ залегают тяжёлые морщины. — И имени мне его не называй, и без того знаю. По глазам вижу, что переспросить хочешь. Таня закрывает рот, устыдившись глупого порыва. Это она про Николая Валерьевича, что ли, так? За что чорыд мортом-то? Однако не спрашивает и имени не называет, убоявшись. — Мне нужны ответы. — Всем нужна, девочка, — крятхливо смеётся старуха. — Задавай, на что смогу, на то отвечу. А потом сама глянешь, что раскрыть сумеешь. Вопросов так много, что поначалу Таня толком сообразить не может, с чего бы начать. Но раз уж одна тревожная тема отпала, то… — Кому тётка передала икотку и нимкыв? — повторяет зависший в голове вопрос Таня, и с плеч как гора падает. Неужели сейчас узнает? Что бы ни говорил Николай Валерьевич, а Таня всё-таки верит. Она жила с самого детства среди примет, и приметы эти сбывались, как и предсказания тётки. — Не ведаю, — отрезает Чикыш. — Но раз померла, то икотка её покинула. Причём, думаю, довольно давно, загодя до смерти. Ты ведь не видела, как она перед смертью терзалась… — взгляд старухи делается задумчивым и особенно грустным. — Да и никто не видел, даже твой дядь Семён, какого ты огорошила тем же вопросом, — усмехается она, а Таня глядит изумлённо. — Его задача в мире проста — знай себе пиши медицинские слова вумные на бумажкам, едва страждущий явится или участковый попросит, да не ведай мира таким, каков он есть. Ты и сама не поверила, что удар Вальку хватил так просто? Не отвечай, по глазам вижу, — сиплый кашель прерывает речь колдуньи. — Дородная баба была, как пить дать, да только сильная. Сильнее, чем думаешь. В тишине скрипят печные поленья, трещат за стальной затворкой. — А нимкыв с ней был, никому не дался, пока могилу-то не разворошили. Губы у Тани трясутся; руки — дрожат тоже, и она отводит взгляд, не желая показывать слёзы. Кто посмел бы осквернить могилу? Тётку уважали в деревне, не боялись, всегда приходили за советом и помощью. И тут такое. Как рука-то вовсе повернулась — могилу раскопать? — Но кто это сделал? — Ты можешь попробовать сама узнать. Не ручаюсь, что получится с первого раза, ведь, вижу, тётка тебя совсем ничему не учила… почти, — и щурится так, словно видит душонку Тани насквозь, видит каждое неосторожное движение, каждое колдовское взывание. Стыд жжётся и колется мучительно где-то за глазами, и Таня опускает взгляд в пол, стараясь не вспоминать о том, как недавно силилась поколдовать. Слова и действия не тухлым ручейком, но могучей рекой самовольно лились из неё в тот момент, будто давным-давно искали выход, и вот, спустя многие годы подавления и забвенного небытия, получили его. Теперь, вкусив свободы, странный внутренний свет не желал просто так позволить себя запереть. — Кое-что, вижу, ты натворила. И глядит старуха Чикыш снова так, будто читает, точно раскрытую книгу, все грешки и все потуги колдовать. — Я не хотела. — Вот как раз потому, что хотела, смогла. Без обучения так всегда, и если нет наставника, то надо следовать своему сердцу, — назидательно Чикыш поднимает палец, привлекая рассеянное танино внимание. — Коль станешь слушать его ясно и подчиняться, то сумеешь совладать. А коль запротивишься, то судьбы твоя предрешена, — недобро сверкают её глаза, вдруг посмурневшие. — Я могу дать тебе кой-какие наставления, но до прочего тебе придётся догадываться самой. Не возьмусь уж я за учение, стара слишком. Да и смерть близка, не хочу зазря тебя обнадёжить. А потому, чем раньше сама пойдёшь, тем лучше для тебя же. Может, даже выйдет из тебя что путное. О смерти Чикыш говорит так спокойно, будто готова привечать в любой момент. Таня ёжится: по хребту как иголки пробежались, а глаза защипали слёзы. Снова она увидела свежую могилу, снова увидела мёртвую тётку, и невольно прикоснулась пальцами к месту, где та схватила. Чикыш только следила, не смела нарушать тишину, давая время очнуться. — Ты вот что сделай на ночь, — понижает Чикыш тон. — Богу не молись, попроси тех, кто живёт в ином мире, показать тебе истину. Перед сном съешь напёрсток соли, запей напёрстком воды, а в рукав рубашки зашей чёрного таракана так, чтобы мог двигаться, и положь под изголовье. И скажи потом, что увидеть желаешь. Ежли всё верно, ответ получишь. Ежли нет… береги себя. Иногда надо подумать, кому доверяешь, и доверять не тем, кто нравится тебе. Последние слова отдают строгим морозным холодком. — Что Вы имеете в виду? — Таня сама не узнаёт свой голос, болезненно отчаянный. — Чего беречься? Кому доверять? — Это ты сама решай для себя, чего беречься, и кому верить. Но этой ночью будь осторожна. Чикыш допивает чай медленно, хлёбывает особенно громко, и взгляд её направлен в пустоту, куда-то за танино плечо; она едва давит желание обернуться, чтобы проверить, нет ли кого за спиной случайно, и встаёт из-за стола. Похоже, разговор на этом закончен? Таня застёгивает куртку и надевает кроссовки, держась рукой за стену. — Ну-ка, обожди! — рявкает Чикыш, едва лишь Таня доходит до дверей. Та замирает, мнётся, оборачивается; и видит, как старуха ковыляет к шкатулке, как открывает её и что-то ищет посреди обрезков тканей и каких-то странных мотков шерсти. Быть может, там кроются и лягушачьи косточки, но Таня не решается спросить. — Возьми это, от чего-то да защитит. Носи на шее. И протягивает Тане птичку-счастье вместе с маленьким спичечным коробком. Почему-то Таня точно уверена, что внутри таится тот самый чёрный таракан. — Спасибо Вам, правда… — У тётки твоей книги не было? — Какой книги? Чикыш вздыхает тяжело и смотрит устало: — Чёрной книги. Колдовской книги. Если книга есть такая, то всё можешь, — понижает Чикыш тон. — И в ней — три ступени: кто первую одолел — слабый колдун, кто вторую — средний, кто все три — сильный. На ум приходит только пермская же игра «Чёрная книга», но Таня как-то сомневается, что и в самом деле борьба с нечистью похожа на карточные бои. А вот в том, что в ад так душу затянут, если много грехов иметь, сомневаться не приходится. — Не видела, — признаёт Таня честно. А потом, помолчав немного, решается спросить: — А у Вас самой есть такая книга? Старая колдунья усмехается недобро: — Не сомневайся, — скрипит её голос, как старая, умирающая сосна. — Есть она у меня. Да только ни её, ни нимкыв передать некому. И взгляд её вновь становится оценивающим: Таня ощущает себя как школьница у доски, которая всеми силами пытается доказать, что на самом деле всё-всё выучила, да только получается слишком уж подозрительно плохо. Холодок бежит по спине, Таня ёжится, втягивает голову в плечи, а старуха — ухмыляется добрее. — Увидишь странного пса — иди за ним, — туманно просит Ягишина, а потом устало закрывает глаза, точно разговор её измотал. — Всё, иди отседова. Не мешай старухе. Таня тихонько поднимается и уходит, прикрыв за собой тяжёлую скрипучую дверь как можно тише. Ответов больше не стало, мягко говоря, и только появились новые загадки. Нехорошее, тяжёлое предчувствие поселилось в сердце: жди беды. Возвращается домой Таня в глухом одиночестве, попинывая по дороге камни и не щадя кроссовки. Помыть бы их — или быть аккуратнее хоть самую малость: потом же новые покупать надо будет… Таня открывает дверь тёткиного дома так тихо, как может, но Николай Валерьевич, по всей видимости, не спит. Сняв обувь, Таня чуть не кричит от испуга: мужчина подошёл совершенно бесшумно. — Не хотел напугать, — тушуется он. — Ничего страшного, — отмахивается Таня. — Я просто… устала. Может, чаю? Николай Валерьевич кивает: — Не откажусь. Если ты не против, в этот раз чай сделаю я. Сердце, кажется, пропускает удар. Только сейчас она замечает красное пятно, как от ожога, на его руке, как раз в том самом месте, куда попал кипяток. Не крупное, без волдырей, но это определённо ожог — первой степени уж точно. Заметив её взгляд, Николай Валерьевич будто бы случайно прячет руки за спину. И всё-таки, дрова Таня решает поломать: — В этот раз? — брякает она. Воспоминания нахлынывают с новой силой — Тане больших трудов стоит сдержаться, чтобы не выдать ещё что-нибудь эдакое. «Так было или нет?», — бьётся в голове только одна мысль, и от неё делается душно. Если было, то приворожила. Если нет, то просто сошла с ума, не страшно, бывает — и не с таким справляются. Надо будет непременно показаться психиатру. Тонкий лёд хрустит под её ногами. Взгляд у Николай Валерьевича — въедливый, как кислота, и в таком того и глядишь — захлебнёшься и растворишься; и тяжёлый, как свинец. Таня судорожно выдыхает, и руки её мелко трясутся: так и хочется открыть окно или вовсе сбежать панически на улицу, но вместо всего на свете она застывает в тишине. — Ты пролила на меня кипяток, — признаёт он, похоже, не слишком-то охотно, и взгляда с Тани не спускает. В любых иных обстоятельствах Таня бы извинилась, как и всегда, неловко, в привычной манере, но слова никак не идут: в горле будто встал комок. — Неужели не помнишь? — не то досада ложится на его лицо, не то удивление. С ответом Таня находится не сразу: — Простите, — повторяет она и видит всё, что случилось во сне-не сне, как наяву, — я плохо сплю в последнее время: то и дело кошмары, — давит она на хрустящий лёд сильнее и отчаяннее. — То лягушки, то мертвецы. Узнавание мелькает на его лице, но Николай Валерьевич сдерживается — стоит отдать его выдержке должное: — Может, тогда ромашкового чаю? Говорят, успокаивает нервы. Или с валерианой. — У тётки должна была быть где-то валериана… — бормочет Таня и, опустив взгляд в пол, проходит мимо, но Николай Валерьевич аккуратно останавливает её, прихватив за плечо. Таня замирает, не дыша. — Татьяна, не пойми меня неправильно, — говорит он негромко, почти на ухо. — Мне порой кажется, что ты меня избегаешь. Я знаю, что тебе сейчас тяжело, — и голос его смягчается. — И, если ты позволишь, я бы хотел быть рядом. Я вижу, что тебе нужна помощь. Что там сказала Ягишина? Не верить тем, кто тебе нравится? Сердце бьётся быстрее, и Таня поднимает взгляд, о чём тут же жалеет. Николай Валерьевич был вторым человеком, после Наташки, который отнёсся к вечно затравленной и пугливой Тане хорошо, и не доверять ему, оказывается, тяжелее, чем она думала. Только выйдя от Чикыш, она почему-то пылала верой, что вот сейчас оборвёт все-все симпатии и станет подозрительной, но одного взгляда хватило, чтобы забыть обо всём. Губы у Тани дрожат. Ноги плохо держат, но всё-таки она встаёт на цыпочки и касается его губ своими. Жалеет тут же — жмурится, пытается отстраниться, но Николай Валерьевич прижимает к себе теснее. — Я уж думал, мне показалось, — шепчет он. — Я тоже, — едва слышно отзывается Таня. — Я будто вижу мир в Ваших глазах. Чай они так и не попили — ни с ромашкой, ни с валерианой. Вечером, едва Николай Валерьевич засыпает, Таня тайком выбирается из дома, и ни одна половица не скрипит под её ногой. Объясняться как-то она не хочет, куда это собралась, да и тревожить лишний раз — тоже. Мир вокруг сонно скрипит соснами, а где-то вдалеке ухает раскатисто сова. Или филин? Таня не так хорошо разбирается в птицах, чтобы точно определить, кто это, но вздрагивает и напрягается, как будто янтарные птичьи глаза глядят ей в спину укоризненно. Или как точно идёт кто-то настойчиво следом, дышит в шею, пронзает взглядом; и каждый раз, оглядываясь через плечо, Таня не видит никого. Ночь стоит ясная: бриллиантовая россыпь звёзд сверкает холодно вдалеке, глядит снизу вверх на человеческие недоразумения. Если задрать голову к небу, кажется, утонешь в тёмно-синей мгле небес, манящих и бесконечных; и Таня, поддавшись порыву, глядит, не отрываясь. В городе такого не увидишь: слишком ярко сверкают огни, и звёзды отступают в темноту. Быть может, при иных обстоятельствах она даже насладилась бы, но похолодевшие пальцы дрожат, сжимая коробочку с чёрными тараканом. Страх душит, точно Таня приняла яду; и ей приходится зажмуриться, продолжить себе дрожь, только чтобы успокоиться. Когда-то Таня мечтала о далёких мирах и полететь в космос, узнать все тайны, хранящиеся там. А что сейчас? Торопится на кладбище, чтобы совершить старый деревенский ритуал — один из тех, которые показывала тётка? В какой момент что-то пошло не так? Мир вокруг постепенно затихает, а как только Таня ступает на кладбище, как замолкает вовсе, наблюдая со всех сторон бесчисленными глазами. Лишь мрак и тишь тут царят; и странно вспоминать, как днём только закапывали землю и оплакивали тётку. Только топтали все деревенские упрямые травы, а сейчас — стих ветер, не шуршит травой, не дует в спину, и сосны не скрипят, и сова не ухает. Всё, хватит. Если долго всматриваться в темноту, непременно что-нибудь там увидишь. Уже не раз сказано, что люди боятся не самой темноты, а такого, что в ней скрывается. Могилу тётки Таня находит сразу — трудно не заметить её, наспех огороженную и оскорблённую. На глаза наворачиваются горькие слёзы — Таня позволяет себе шмыгнуть носом и вытереть аккуратно рукавом глаза. Едва похоронили, а кто-то… как рука повернулась… Таня сама не замечает, как бормочет одни и те же вопросы себе под нос. Тихо. Страшно. Опасно. Тревожно. Темно. Черно. Она выполняет все положенные ритуалы, просит одними губами открыть ей глаза на истинное положение вещей, то сон приносит ей ответы, пусть и не только те, которые она желала получить. Она видит старушечье тело, качающееся на сосне; видит, как пляшут тревожно тени на кладбище, проносясь мимо в безумном танце без ритма и музыки; видит, как темнота наступает в царство мёртвых, как прячутся отголоски некогда почивших людей, как закапываются торопливо в землю. Темнота склоняется над самой свежей могилой и улыбается, а Таня перестаёт вдруг дышать. Эту тень она знает — узнаёт даже без лица и со спины. Вот только не хочет верить своим глазам.