Песни лягушек

Баня оказывается не заперта, и Таня тянет на себя деревянную дверь. Та истошно скрипит, болезно стонет, как будто сделалась человеком, которого побивали палками, но поддаётся неожиданно легко. Внутри мерцают мутные огни, точно от свечей или керосиновых ламп, и Тане приходится прищуриться, чтобы хоть что-то увидеть в полумраке. И она видит. Говорят, что страх парализует, и не врут. В предбаннике сидит лягушка — огромная, тёмно-зелёная, с глазами жёлтыми; она раззявивает пасть, и Таня не успевает закричать перед тем, как огромный язык прытко обвивается вокруг неё. Лягушка отправляет её тело в пасть, не замечая ни воплей, ни трепыханий своей жертвы. Таня плачет и задыхается, а потом наступает темнота. Ночь стоит немая, глухая, зловещая; сковывает темнотой, блестит холодным звёздным светом, ухает совами и шипит соснами едва-едва слышно — так, что вот-вот онемеет и ощерится плясками незримых теней, прихотливо вьющихся клубами вокруг. Таня просыпается резко, да так, что кровать даже идёт ходуном, скрипит под ней. Дом молчит: никто не скрипит полами, никто не гремит посудой, никто не умывается, сгорбившись над умывальником, никто не открывает дверей и окон. В комнате так темно, что хоть глаза выколи; Таня нащупывает смартфон и включает фонарик. Уровень заряда, конечно, упадёт основательно, но это лучше, чем ничего. Никаких лягушек она тут не видит, а потому и уверяется окончательно, что однозначно находится не в бане, а спит (спала, если вернее; или даже терзалась кошмарами, что ещё точнее) в своей постели; и уж тем более что её не удушила и не переварила никакая гигантская лягушка. С некоторым трудом, но Таня нашаривает тапочки; встаёт с кровати — та мучительно скрипит, и Таня невольно вздрагивает, не желая ненароком разбудить Николая Валерьевича. В конце концов, он не виноват в её кошмарах. Шуршит куртка — Таня укутывается потеплее, опасаясь, как бы не замёрзнуть окончательно: её бьёт дрожью, и зуб на зуб не попадает, и руки так холодны, что пальцы перестали гнуться. Ноги — в кроссовки; она даже не задумывается о том, чтобы завязать их, — что-то настойчиво тянет и влечёт её за собой, вынуждает торопиться, спешить так, что даже запинается за пороге. Таня тихо ругается и тут же прикусывает язык. Абсолютно уверенная, что ответы на все загадки можно найти в бане, она стремится только вперёд; да даже если не ответы на загадки, то только так, наверное, можно вырваться из петли липкого кошмарного сна. В повисшей тишине дверь, кажется, чуть ли не вопит истошно и надрывно, когда Таня прикрывает её за собой плечом. Трава хрустит под ногами, покрытая лёгкой изморозью; изо рта вырывается пар, и приходится спрятаться в воротник куртки поглубже. И когда стало так холодно? Конечно, и не такое случалось в это время года, но не настолько, чтобы трава покрылась тонкой коркой льда. И чем ближе она подходит к бане, тем отчётливее становится снежный шорох под ногами, но, как бы Таня ни светила под ноги фонариком, она не видела ни снежинки, ни льдинки. Становится зябко: вновь трясутся руки. Таня тянется к банной двери, и та поддаётся неожиданно легко. Один рывок — и снова её поглотят. Сердце колотится как бешеное, и Таня замирает на мгновения в нерешительности, но этой слабости хватает, чтобы всё пошло не по плану. — Ты ещё не готова. Не открывай эту дверь да не выпустишь зла. Таня чуть не отпрыгивает в сторону, и луч фонарика выхватывает в темноте лицо Николая Валерьевича. Она не слышала, как он подошёл. Да и как, с таким снегом… Морозный воздух холодит внутренности до боли — Таня чуть не плачет, когда открывает глаза. По спине струится, как змея, холодный пот; волосы прилипли к лицу, сальные настолько, что как будто кто-то вылил на неё масло; сердце бьётся о рёбра, отдаётся аж в горле, сжимается; задыхается хрипло. На миг Тане кажется, что она непременно вот-вот умрёт, что сердце остановится, что сейчас расколется голова, треснет череп по швам, но ничего не происходит. Мгновенье чудится бесконечным, и бесконечность Таня падает в пропасть. Наконец, она смаргивает слёзы и кошмар отступает. Болезненная пульсация в виске не прекращается, но Таня упрямится, встаёт, плетётся кое-как, шаркая по-старчески ногами и сминая ковры, хватается то и дел за стены, сносит что-то с тумбы, но не обращает внимания. — Николай Валерьевич? — зовёт она. Ответом ей — тишина, пусть она и знает, что говорит громко и что стены не настолько глушат голоса, чтобы тот не услышал. Может, проснулся ночью и решил покурить? Или так крепко спит? Тане делается стыдно, но всё-таки она аккуратно приоткрывает дверь в комнату, где положила его спать. Никого. Но голос-то она слышала. Показалось? Сошла с ума? До сих пор спит? Может, опять во сне бродит, как раньше, в детстве? «Наверное, и правда вышел покурить», — отстранённо думается ей. Словно во сне, словно не отдавая себе отчёта, словно стала вдруг сомнамбулой, Таня бредёт к двери. Отчего-то она уверена, что должна попасть в баню, отчего-то уверена, что непременно найдёт там ответы на свои многочисленные вопросы. Что на самом деле стало с тёткой? Почему икотка покинула её и точно ли покинула? Почему Таня видит то, что видит? И почему, в конце концов, её проглотила во сне лягушка? И сидит ли там эта проклятая лягушка до сих пор? Наверное, и правда… Трава мнётся под ногами — Таня даже не надевает кроссовки, бежит так, в тапках, запинаясь, но не падая; бежит босиком, но не успевает. — Татьяна, — слышится знакомый голос, когда Таня судорожно цепляется за дверь. — Всё в порядке? Она оборачивается. Глядит долго и, возможно, со стороны выглядит так жутко, что Николай Валерьевич хмурится и осторожно подходит ближе. — Почему Вы здесь? — отвечает она вопросом на вопрос. — Вышел покурить, — пожимает он плечами спокойно. — И решил немного пройтись по дворовой территории, — звучит теперь он несколько сконфуженно. — Извиняюсь, если напугал. — Ничего страшного… Таня хмурится. Смотрит исподлобья. — Как Вы нашли меня? — Здесь сложно потеряться. К тому же, ты бежала достаточно громко. Таня пятится. Упирается спиной в дверь бани. Нащупывает дверь. — Не открывай дверей. — Почему? — Ты же сама говорила мне про банника, которого нельзя тревожить в это время. Разве ты не боишься его потревожить? — Вы в это не верите, — парирует Таня и сама удивляется своей дерзости. — Но ты — веришь, и сейчас это куда важнее. Проводить тебя? Тебе стоит поспать. Какой-то он слишком напряжённый. Или это так тени играют, что на лице залегают мрачные складки? Таня ни в чём не уверена: не уверена, хочет ли вбежать тотчас в баню и убедиться, что там ничего нет; не уверена, хочет ли последовать за Николаем Валерьевичем сейчас, и, наконец, забыться хоть каким сном. Какой-то он слишком странный, как будто сам не свой, но Таня не может точно сказать, что именно так её беспокоит. Тёмный взгляд? Напряжённый голос? Неоправданный запрет? С одной стороны, он прав: Таня сама говорила, что верит в банников и леших, что старается уваживать их всякий раз, как предоставляется возможность, что сама боится навлечь на себя их гнев. Но отчего же тогда запрещать, если сам не боишься? Какой-то он слишком… Таня не может подобрать третьего прилагательного, но интуиция кричит: что-то не так. Возможно, это просто сон? Очередной кошмар наяву, от которого она вот-вот очнётся? Таня мотает головой и хватается за волосы — дёргает побольнее. Везде говорят, что если сделать себе больно во сне, то непременно проснёшься, но она так и не вскакивает на кровати. — Может, чаю? — вздыхает Николай Валерьевич, ещё явно не готовый сдаваться, но не рискующий подходить чрезмерно близко. Неужто видит в ней сумасшедшую? Таня замирает и выдыхает; дышит ритмично, чётко, давит на глаза, и сердце успокаивается постепенно. — Простите, — одними губами говорит. — Мне приснился кошмар. Как будто меня съела… лягушка. — Лягушка, — повторяет он и потирает переносицу. — Почему лягушка? — Я не помню, — Таня признаётся стыдливо. — Тётка много рассказывала про лягушек, но я не помню, что бы это значило. Если, конечно, считать, что сны имеют какой-то смысл. Она вдруг понимает, что сейчас сказала. А если Николай Валерьевич нашёл у себя в одежде дуговые косточки? Никто, кроме Тани, не мог их подкинуть: никто не заходил в тёткин дом. Но если нашёл, почему не сказал? Решил вести себя прилично? Просто не придал значения? А может, они и вовсе провалились в какую-нибудь микроскопическую дыру в кармане да остались там лежать? Воистину, глупые мысли посещают её. Таня смотрит испуганно, исподлобья. Она подумывает, чтобы соврать что-нибудь, например, про то, как чуть не утопла в болоте, где особенно громко квакали лягушки, из-за чего теперь их боится, но почему-то не решается. Не любит врать, да и не умеет; к тому же, едва-едва налаживающиеся отношения портить как-то не очень хочется. Николай Валерьевич выглядит уставшим, и Таня стыдится. — Пойдёмте лучше в дом, — суетливо предлагает она. — У тётки есть хорошие травяные сборы, которые успокаивают. Особенно мне нравится который с васильками. Тот только кивает и идёт чуть позади, оставаясь предельно внимательным — каким-то слишком уж внимательным для человека, внезапно пробудившегося ночью и пошедшего курить. Только сейчас, стоя к нему спиной и сняв с плиты чайник, Таня вдруг осознаёт, что ни в один миг не ощущала запаха сигарет. — Хочешь поговорить? Сдерживая дрожь, Таня наливает кипятку в чашки. — О чём? — Помнится, ты говорила, что, может, расскажешь позже о своей семье. Если вдруг у тебя есть желание, — смягчается он, — то я бы выслушал. Я вижу, что тебя что-то тревожит. Свои чувства Таня скрывать всегда умела плохо. — Я не знаю, если честно, — вздыхает она, наконец, и присаживается на стул. Чашка чая обжигает пальцы, но совсем не греет, и приходится оставить её на какое-то время. — Не знаю, что бы такого рассказать… А перед глазами — снова встают картины из детства. Мать злая, лицо у неё страшное, Таня плачет, дёргает её за одежду, что-то кричит, отец отбивается, старается не задеть саму Таню, одновременно следит за ножом и за тем, чтобы Таня под него не попала. И в итоге закономерно пропускает первый удар: мать бьёт, не щадя, попадает в живот, дёргает нож не то в сторону, не то на себя, и на одежде отца расплывается кошмарно алое пятно, но он не падает. Тогда она бьёт снова, и снова, и снова, и в какой-то момент мир превращается в непроглядно красное пятно. Кровь на Танином лицо, кровь на её руках, кровь на полу, она наступает в кровь, поскальзывается, падает, а мать так и стоит. Таня начинает кричать, кричит истошно, заходится удушливыми рыданиями, но мать словно бы ничего перед собой не видит и никого не слышит. Даже когда прибегает участковый, она не реагирует, а вопить сама начинает только тогда, когда, кажется, её вдруг осеняет, и она понимает, что происходит. Она что-то рыдает про свою дочь, про то, что не хотела, про то, что он сам виноват, а Таня сидит в это время в доме, раскачивается в углу, обхватив себя кровавыми руками. Вскоре приходит тётка и уводит её с собой — на этот раз навсегда, а не только погостить на время. Разве о таком расскажешь просто так? Таня рассказывала только тётке да Наташке. Но тётки нет уже, да и она всё равно бы от участкового узнала, а Наташка — лучшая подружка. А Николай Валерьевич — кто? Ещё снова поливать его тяжёлыми историями о детстве. И так испортила, должно быть, все разговоры. — Мне жаль, что я не заслужил твоего доверия, — вздыхает он, а Тане делается стыдно. — Это не так! — порывисто восклицает она. — Просто… не хочется Вас обременять проблемами ещё сильнее. — Ты не обременяешь. И всё-таки, почему не пахло сигаретами? Рука вздрагивает, и кипяток льётся на стол. — Простите! — Ничего страшного. Не обожглась? — Нет. — Давай помогу. Когда Николай Валерьевич касается её руки, Таня вздрагивает и опускает взгляд. Возможно, сейчас она совершит одну из самых больших ошибок и страшно пожалеет, но всё-таки… Таня подаётся вперёд и вверх, вставая на цыпочки, и прижимается губами, горячими и сухими, к губам Николая Валерьевича. Забывает даже глаза закрыть и видит, как он растерян; сама смущается, порывается отстраниться, да только ладони на талии не позволяют. Поцелуй нетороплив, аккуратен, почти нежен — он не торопит и не принуждает, а Таня отвечает нервно, стараясь успокоиться, дышит порывисто и царапает судорожно его плечи. Когда прижимает к себе, Таня вздрагивает, но не старается отстраниться — наверняка пожалеет. Пожалеет о том, что позволила прижать себя к постели, что позволила себе поддаться страсти, что позволила вовсе прикасаться к себе. Таня пожалеет, но когда-нибудь потом, и это потом чудится столь отдалённым, что не страшно. Они не говорят после — лежат в тишине, и больше всего Таня боится проснуться. Поэтому, когда вдруг она крепко зажмуривается, а в следующее мгновение видит только темноту своей комнаты и нащупывает рукой только пустоту, не слышит ничьего дыхания, кроме своего, рваного и бурного, то честно старается не плакать. На сей раз она не смыкает глаз до утра и не двигается. Больше Таня не просыпается. Поутру, когда светает и когда Николай Валерьевич, очевидно, заваривает на кухоньке чай, Таня пытается приглядеться к нему и понять, точно ли ей показалось всё произошедшее ночью, но у неё никак не получается окончательно решить, сон то была или явь — и какой именно фрагмент её памяти окажется вымыслом, а какой произошёл на самом деле. Может, они и правда столкнулись ночью у бани; может, Таня и правда поддалась уговорам и ушла в дом, сама себя не помня; может, Таня и правда бродила ночами по двору и рвалась в баню, где её поджидала лягушка, но просто не запомнила момент, когда уснула снова. Таня не нарушает приятной тишины; и, закрыв глаза, пьёт травяной чай с сахаром. Даже если говорить, то о чём? Спрашивать о событиях ночи и выставлять себя дурой, причём дурой с явными проблемами с головой, о которых даже задумываться не хочется? Одна мысль о том, что ночью её на самом деле съела лягушка в бане, вызывает нервический смешок, но она прячет его в чашке. — Всё в порядке? — Просто не выспалась. Николай Валерьевич глядит испытующе, но не давит — только ждёт, раскроется ли Таня самостоятельно. И Таня решает, что может доверять: — Кошмары снились. — О тёте? — Нет, — вздыхает Таня тяжело. — О лягушках. Повисает пауза, будто он терпеливо ожидает продолжения рассказа о злостных кошмарных лягушках, не дающих смирно спать ночами, но вскорости понимает, что стоит проявить инициативу: — Лягушках? Таня мелко вздрагивает, как будто её окатили ледяной водой. Она почти успела поверить, что осталась в одиночестве, и вот вновь реальный мир напомнил о себе. — Мне приснилось, что меня съела лягушка в бане, а Вы всё пытались меня остановить и говорили, что я не готова. Правда, не уточняли, к чему. И запрещали входить внутрь. Она напрягается: ждёт, что тот посмотрит, как на пустоголовую идиотку, но Николай Валерьевич становится неожиданно серьёзным и даже подаётся вперёд. Неужто правда стало интересно, к чему являются лягушки в банях? — Как думаешь, почему тебе это снится? — Потому что я боюсь смерти. Или… не знаю. А почему Вы спрашиваете? Вот они — страхи взрослого (почти) человека. Тебя больше не пугают монстры под кроватью и маньяки во снах, не заставляют ужаснуться существа из Внешних Сфер и молчаливые мёртвые убийцы с мачете, а по-настоящему боишься ты отчисления из университета, например. Потерять близкого. Осознать, что все двери и дороги закрылись перед тобой из-за твоих собственных решений. Потерять связь с реальностью, наконец. И смерть, конечно. Смерть, кажется, дышит Тане в лицо всю жизнь и щекочет холодными пальцами иной раз, точно угрожая, что вот-вот заберёт с собой. Казалось, за столько потерь она должна была давным-давно привыкнуть, смириться, да вот только никак не получается. Таня тихо вздыхает. — Когда-то я интересовался пермяцкой, особенно коми-пермяцкой, мифологией, — признаётся он, — и подумал, что ты сможешь рассказать о символизме своего сна. В конце концов, как мне показалось, ты довольно много знаешь о банниках и леших. Его улыбка, участливая и добрая, словно согревает, и Таня сама улыбается, отбросив на мгновения все кошмары, страхи, опасения и подозрения. В конце концов, сны — это просто сны, а лягушек она всегда находила странными, если не сказать неприятными. И есть ли что-то необычное в том, что после похорон ей снится, как она сама умирает, да ещё и в бане, о которой сама тётка рассказывала много ужасного, и где, если верить тётке, саму Таню банник в детстве похитил? Должно быть всему адекватное, психологически достоверное объяснение, которое свяжет воедино все её подавленные воспоминания, иррациональные страхи и наплыв воспоминаний, особенно связанных с недавно умершей тёткой. Нормально страшиться смерти, только что столкнувшись с ней. Становится чуть-чуть легче, и даже Солнце, кажется, делается ярче, преломляясь на оконном стекле и играя зайчиками на столе. Неожиданно тёплое, совсем не пасмурно осеннее, оно вызвало желание прогуляться — может, даже и до идолища, а может, и до реки. Виды здесь всё-таки крайне живописные. — Не хотите снова прогуляться, пока погода хорошая? А вечером можем уехать. Или завтра утром, если Вы не торопитесь, конечно, так что к следующему вечеру уж точно прибудем в Пермь. У Вас там как… с отгулами? Кажется, он намеревается что-то ответить, да только отвлекает настойчивый стук в дверь, какая того и гляди — сломается под чьим-то напором. — Простите! — извиняется Таня. — Я сейчас… Когда она распахивает дверь, на пороге оказывается Васильевич — взъерошенный, смурной какой-то, подозрительно напряжённый. Таня предчувствует неладное. — Войти можно? — Можно, — кивает она и отходит назад. Васильевич, кажется, удивлён, увидев Николая Валерьевича, но только кивает тому. — Присядь лучше. Пальцы холодеют, но Таня подчиняется на всякий случай. — Могилу твоей тётки ночью раскопали, — обрубает он, почти не давая прийти в себя. — С телом ничего такого не сделали, только вскрыли гроб. Похоже, её саму даже не тронули: по крайней мере, так Семён сказал, осмотрев место, — Васильевич глядит внимательно. — Спросить всё-таки обязан. Ты не видела ничего подозрительного ночью? Тело как не подчиняется ей, но Таня находит в себе силы помотать головой и опустить её на руки, отгораживаясь от внешнего мира. — А Вы, Николай Валерьевич? — Увы, нет, — голоса доносятся как из-за ватной пелены. — Хотел бы что знать, чтобы помочь следствию, да ничего не видел. Нет идей, кому это могло понадобиться? — Ягишиной, — слабо узнавая свой голос, предполагает Таня. — Что, если это она? Она тётку ненавидела и хотела, чтоб та умерла. Да и сама какая-то мутная. Ведьма же. Кажется, Николай Валерьевич вздыхает: в нем снова просыпается скептик. — Я обязательно поговорю с ней. — Я могу что-то сделать ещё? Хоть чем-то помочь? — вырывается у Тани прежде, чем она успевает подумать, насколько глупо предлагать помощь участковому. Да и как он допустит стороннее лицо до расследования? Заведёт ли вовсе уголовное дело? Таня помнила, что должна быть статья за осквернение мест захоронения и вандализм. И, конечно, за… что-то, что можно сделать с мёртвыми телами. С другой стороны, зачем бы Ягишиной это делать? Просто из вредности? От ненависти к тётке? Желала найти икотку или забрать нимкыв? Хотела совершить какой-нибудь малоприятный ритуал? Откровенно говоря, Таня теряется в догадках, да и не уверена вовсе, что хочет (и может) сейчас о таком думать. Только похоронили, а кто-то уже… Вера в исключительную виновность Ягишиной прямо-таки хочется, пусть тому нет и никаких подтверждений, кроме личных ощущений. Нехорошо так. Не по-людски как-то. Пусть она и преступница, разве не заслуживает сочувствия? Таня колеблется. — Таня, пообещай мне, что ничего не станешь предпринимать самостоятельно, — Васильевич берёт её за плечи и пристально смотрит в глаза. — Никакой самодеятельности, никаких попыток играться в следователя. Мы договорились? — Договорились, — спустя долгие минуты молчания, наконец, заверяет она. — Правда, я обещаю. Просто погорячилась. — Не подведи моё доверие. — Не подведу. Васильевич расслабляется: очевидно, минус одна проблема в лице эмоционально нестабильной девушки определённо не может его не радовать. Так хоть не надо будет разбираться с последствиями поспешного самосуда или с жалобами Ягишиной на то, что какие-то молодые люди атакуют её дом. Зато Таня хмурится, как будто услышав чужие мысли. Ей не показалось? — Я закрою за собой. Легко отделался, не правда ли? Таня не находит в себе сил помотать головой — только устало закрывает глаза и отсчитывает десять секунд. — Мне нужно выйти ненадолго. Николай Валерьевич только кивает понимающе и не препятствует, не продолжает разговор об отгулах и сроках поездки обратно в Пермь, о которой в ближайший час точно не могло идти речи, — только смотрит в спину; смотрит, как Таня, выдохнув как-то слишком уж шумно и тяжело, выбегает из дому. Несмотря на кажущуюся ранее утреннюю теплоту, снаружи оказывается неожиданно прохладно, совсем как в кошмарном сне, и Таня даже зябко ёжится, запоздало жалея, что не стала набрасывать даже куртки сверху — настолько торопилась. Изо рта вырывается пар, и Таня, запрокинув голову, глядит в бледно-голубое небо, едва тронутое рваными белыми лентами облаков; мурашки бегут по коже, как будто покрывается льдистой изморозью, и ей приходится сбросить мышечной дрожью это чувство. Она не хочет больше думать, но не может прекратить этот навязчивый поток мыслей о тётке, о могилах, о ведьмах, о смерти и об осквернителях. Перед глазами стоит образ Ягишиной, и Таня, злая, сжимает челюсти. Тётка не так много о той рассказывала, но кошмарных воспоминаний из детства вполне хватало, чтобы подозревать её во всех мыслимых и немыслимых грехах. Вся какая-то злющая, с мелкими цепкими глазками, с кривой ухмылкой, Ягишина вечно поносила всех, на чём свет стоит, злобничала и травила скот, смевший забредать близко к её дому: в такие моменты (Таня сама видела!) та кричала истошно, вопила не своим голосом, потрясала руками, а коровы вскорости падали замертво. Что бы помешало Ягишиной разрыть могилу? Старческая хилость? Таня стыдится своих мыслей. И правда, как старуха такая раскопает землю? Пусть и свежую, но яма-то была глубокой, да и гроб ещё вскрыть надо. Как бы она смогла? При помощи зловредного нимкыва? Или подговорила кого? В этих измышлениях Таня путается окончательно. Взгляд плывёт, туманится; мир перед глазами не меркнет, но подозрительно вьётся дурманом, как размазывается под прихотливой кистью импрессиониста. Когда Таня видит Ягишину, неспешно бредущую по улице, то даже не удивляется — только нервно смеётся, да так громко, что старуха поворачивает голову и смотрит так, что поджилки трясутся и кровь стынет в жилах; смотрит так, будто насквозь видит, и вдруг её лицо меняется. Больше нет привычного недовольства — остаётся только первобытный ужас, как если бы она узрела перед собой не меньше чем чёрта или лешего. Никогда в этой жизни Таня не видела, чтобы эта ведьма, никогда не посещавшая церквушки и не вкушавшая причастия, а то и вовсе не крещённая, крестится двумя перстами, дрожащими паучьими пальцами, и отшатывается, чуть не падая — только клюка и спасает от того, чтобы растянуться на землистой ухабистой дороге. Губы её трясутся — явно что-то шепчет, старая колдунья, но Таня неожиданно для самой себя не боится — не боится ничуть, точно что-то в голове перещёлкнуло, и прекратили работу нейронные сети, отвечающие за ужас. Ему на место пришло удивление, самую малость смешанное с опасением перед непривычным. Женщины не отводят друг от друга взгляда, но всё-таки на сей раз Таня вновь не выдерживает первой и пятится к дому. — Проклятущая! — вопит вдруг Ягишина. — Помрёшь сама и ребёночка своего погубишь! Стой старуха хоть чуть-чуть поближе, так точно бы попала слюной, брызжущей из беззубого рта. Но как она узнала? Таня замирает, не двигается, вжимается спиной в двери родного дома, ушам своим не верит. — Совсем ополоумела, — шепчет Таня для самой себя, но не уточняет, кто именно. А стоит ей моргнуть, как Ягишина исчезает, растворяясь в утренних лучах, как призрак или видение. Она даже мотает головой, щурится, осматривается так пристально, так щурится, что даже глаза слезятся, но и следа старухи не видит. Не могла же так исчезнуть так быстро с открытого места? Не могла же провалиться к чёрту в тартарары? Видимо, могла. — Совсем ополоумела, — повторяет Таня, охрипнув.