Penser l'impossible

— Флоран, я знаю, что ты мне отказывал уже, по меньшей мере, тысячу раз, — начал Дов, и Мот сразу понял, о чём пойдёт речь. — Да, это тысяча второй раз, — перебил мужчину Фло, — когда я говорю, что не буду участвовать. Я занят, понимаешь? У меня сольный альбом, концерты…— туша сигарету в пепельнице, говорил Мот, даже не глядя на Дова. — Я все это уже слышал тысячу и два раза, — улыбнулся Аттья. — Сальери появляется только во втором акте, так что первый мы сделали без тебя. Приходи завтра, посмотришь. — Я… — начал говорить Фло, сочиняя в голове очередную отговорку. — Я не уговариваю тебя, Флоран. Просто уважь меня, — Дов выходит, оставив на стеклянном столике листок с адресом театра.        Мот вгляделся в каллиграфический почерк и смял бумажку. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как Аттья всеми силами пытался «заполучить» его, Флорана, на роль Сальери. Мот всячески отказывался и отговаривался. Он был не так занят, как говорил. Да, альбом. Да, концерты. Но у него не было того статуса звёзды, чтоб отказываться от проектов налево и направо и расписывать дни по секундам, провоцируя головную боль у менеджеров. Конечно, его знали, ценили его музыку и его талант, но... Было много «но», которые бесцветными нитями сплетались в голове музыканта, образуя призрачные границы между его желаниями. Порой, он даже не мог понять, что же ему нужно ещё в этой жизни? Собирать громадные стадионы, прыгая в свете софитов перед миллионами визжащих, с такой силой, фанаток, что не слышно не только музыку, но и твои собственные мысли? Знать, что эти же самые фанатки не дадут ему и шага спокойного на улице ступить и заставят передвигаться в чёрном, бронированном авто?        Нет, это все не то.        Флоран встал, разминая затёкшие ноги, и вышел на балкон. Доставая из кармана мятую пачку сигарет, он оглядывал улицу, на которой жил. Она ничем не отличалась от тысячи других улиц Парижа: такая же узенькая, что две машины не смогут разъехаться; те же маленькие балкончики с яркими цветами, радующими глаз; уличные кафе, из которых ветер приносит аромат крепкого, свежезаваренного кофе и только что испечённых булочек. Наверное, случайный прохожий и не отличил бы эту неприметную улочку от других. Но для Фло она не была такой безликой, ведь на ней шла его жизнь. Делая затяжку, француз перечислял все то примечательное, что он знал о его улице, то, что отличало её от других.        Вон в том окошке с белыми, лёгкими занавесками живёт женщина. Каждый день, ровно в одно и то же время она садится у окна и расчёсывает свои волосы, провожая случайных зевак, заглянувших в её оконце, милой улыбкой. Может, она собирается куда-то, может, думает о чем-то или вспоминает кого-то. Никто никогда этого не узнает, остаётся лишь её милая улыбка и кроткий взгляд добрых глаз, бросаемый в твою сторону. А через десять минут на угол улицы придёт слепой музыкант. Когда он поставит пустую банку из-под кофе на асфальт и достанет гитару, его собака-поводырь уляжется у ног хозяина и будет слушать бархатистый голос и звяканье монет, изредка падающих в банку. А цветочник пришёл как раз вовремя, собрав небольшую очередь, ведь магазин должен был открыться десять минут назад. Он всегда так опаздывал.        Флоран вдохнул запах табачного дыма, смешанного с запахами улицы: цветы, одеколон и ещё что-то… Нечто неуловимое, как и его желания.        Чего же он хотел? Быть звездой мирового масштаба? Нет. Определённо нет. Таких целей он никогда перед собой не ставил. Это глупо и бесповоротно. Если однажды о тебе узнает весь мир, то ты обречён. Вся твоя жизнь пройдёт сквозь вспышки сотен фотокамер и неразборчивый гул голосов журналистов. Нет, это не то… Совсем не то. Он не хотел быть безликим музыкантом, музыку которого легко перепутать с какой-нибудь песней, прозвучавший пять минут назад в радиоэфире. Он хотел, чтобы в его творчестве и в нём самом люди знали какие-то мелкие детали, выделяющие его из серой толпы, как он знал о своей улице. Что-то маленькое, но на самом деле значительное, чего нет у других.        Формулируя в голове идеал своей жизни, Флоран делал затяжку за затяжкой. Ему бы хотелось определённости. Да, это именно то слово, которое отражает те призрачные границы, стирая их и соединяя все мечты в одно целое. Он хотел знать, что у его творчества есть преданные поклонники, пусть и не миллиардное количество. Хотел знать, что дома его будет ждать любимый человек, а не пачка сигарет и пустой холодильник. Он хотел совместить несовместимое: обычную жизнь и музыку.        Музыка… Удел сумасшедших. Людей со сбоем в системе. У музыкантов, певцов, композиторов — всех, кто хоть единожды касался музыки, есть маленькая деталь, отличающая их от других. Эта шестерёнка, рычаг, у каждого своё, сбивает слаженную работу всего механизма, отделяя его от обыденного мира, открывая свой особенный вид на жизнь. Она даёт новые возможности и преимущества, недоступные тем, у кого в системе все нормально, но отнимает то, что присуще «правильным» людям. Этой лишней деталью, портящей жизнь, называется «талант». Затушив ещё одну сигарету, Мот снова взглянул на скомканную бумажку. Может, правда, сходить и посмотреть на этот цирк? Хотя…почему, собственно, цирк? Потому что Флоран не хотел участвовать? Дов — отличный режиссёр, нужно это признать и уважить его.       «Да, уважить и сходить, — убирая листок в карман джинс, подумал Фло. — Я просто посмотрю».

***

— И что это за спешный показ? Практически неготовые костюмы, мало репетировали… — капризно сказала Мелисса, одёргивая пышное платье, к которому ещё толком не успела привыкнуть. Не каждый же день она носит моду восемнадцатого века, да ещё с огромной причёской, которая, наверное, весит несколько килограмм. — Милочка моя, нам нужен Сальери, — улыбнулся Дов, которого Фло только что оповестил о своём приходе. Режиссёр тут же собрал труппу, и они начали готовиться к показу. Декорации, костюмы, музыка, актёры, танцоры… Все смешивалось и крутилось в театре, чтобы в столь короткий срок быть готовыми идеально. — А без этого капризного мальчишки никак? — возмутился Мерван, косясь на костюм клоуна и фотографию того нечто, что будет у него на лице. — А что ты возмущаешься? У тебя же всего одна песня, да и Микеле по сцене потолкать, — подходя к актёрам, спросил Альбер. — Вот именно! Ради двух минут толкания Локонте из меня сотворят нечто ужасное. А все из-за какого-то «очень нужного нам» актёришки.       Вокруг режиссёров уже начали собираться актёры и танцоры, которых не очень прельщала мысль устраивать спектакль для одного зрителя. — Ребят, давайте просто представим, что это генеральная репетиция первого акта, — улыбаясь, из толпы вышла Маэва, на ходу поправляя шляпку. За ней шёл и сам Моцарт, уже облачённый в костюм. — Да ладно вам. Всё равно мне достанется больше всех, — Микеле лучезарно улыбнулся, оглядев собравшихся. Казалось, что его неугасающий оптимизм зажигает в остальной труппе нечто новое, какой-то огонь, пламя которого сопутствует им весь спектакль. — Да, конечно, достанется. Я тебя так по сцене потолкаю, что нескоро забудешь, — усмехнулся Мерван, подмигнув Локонте.

***

       Флоран зашёл в театральный мрак зала и поёжился. Ему было не по себе оттого, что сейчас все эти приготовления идут только для него. Актёры, рабочие сцены, звуковики, танцоры, световики — все они трудились для одного зрителя. Мот огляделся, пряча руки в карманы и стараясь слиться с темнотой помещения, не желая привлекать к себе лишнего внимания. Он отыскивал глазами неприметное местечко подальше от сцены. — О, Флоран! Ты как раз вовремя! — неожиданно сзади к нему подошёл Дов и, не давая вставить мужчине и слова, потащил его чуть ли не в первый ряд. Как только Аттья силой усадил сопротивляющегося Флорана в кресло, показ начался.        Фло с каменным выражением лица следил за передвижениями людей в красном, ожидая, когда уже появятся сами персонажи. И вот, долгожданный момент наступил. — Это ваши проблемы! — сказал Коллоредо, и заиграла музыка. Отец Моцарта запел Penser L’Impossible, глядя точно на Флорана. В его глазах плескался коктейль из ненависти и раздражения, хрипловатый голос усиливал этот эффект, заставляя мурашки пробежаться по спине. Мот уже не мог понять, то ли этот актёр настолько хорош, то ли он сейчас действительно отправляет весь этот поток ненависти именно ему, Фло.       «Превыше всего мысль о невозможном!»       Флоран усмехнулся. С этого момента песня в его голове крутилась вокруг этой фразы. Как тонко подмечено, ведь именно так сейчас происходило в его жизни. Он начал вспоминать свои утренние мысли: постоянство, уверенность, обыденность, музыка… Француз уже практически не следил за происходящим на сцене, в его голове лишь отдавались музыка, голоса и мысли, проскакивающие между строк. Его собственные мысли, которые сейчас казались частью песни, задумки. Словно так и должно быть: строчка, его мысль, строчка, мысль… Сплетение чужих слов и того, что крутилось у него в голове. — Вольфганг Амадей Моцарт…к вашим услугам! — резко врезавший в стройный строй песни голос, выудил Флорана из его забытья. «А вот и главный клоун», — подумал Флоран, наслышанный о взбалмошном характере этого «Моцарта». Мот скептично следил за передвижением по сцене Вольфганга, окружённого весёлыми девицами. Поцелуй. Ещё поцелуй. Много поцелуев. Поцелуй с парнем… — А он точно не гей? — спросил Флоран, наклонившись к Дову, сидящему рядом. Режиссёр лишь усмехнулся и не ответил. Моту ничего не осталось, кроме как, продолжать следить за весёлым гением.        Француз был поражён тем, как резко менялись эмоции на лице Вольфганга. Секунду назад усмехающийся Моцарт теперь был серьёзен. Его грустные глаза умоляюще глядели на отца, как будто сейчас и вправду решалась вся его жизнь. Флоран чуть подался вперёд, словно стараясь приблизить Моцарта к себе, соединиться с его мыслями, почувствовать то же, что и он. И тут… Тут они ушли, и на сцену вылез какой-то мужчина.        Отыскав взглядом Флорана, тот самый мужчина, который оказался владельцем таверны, подмигнул ему и начал петь. Мот не слишком вслушивался в текст. Хозяин таверны пел про выпивку и все такое… Вокруг прыгали и кружились танцоры в ярких костюмах и танцовщицы с сумасшедшими причёсками. Француза больше интересовал сам певец, который не сводил с него пристального взгляда. В нём была насмешка, которая явно посылалась к этому единственному зрителю. Даже когда к актёру приближались «посетители таверны», его окружали танцовщицы, и когда он поднимал огромную кружку, словно произнося тост, он смотрел на Флорана со все той же усмешкой и ещё чем-то, блестевшим в глубине глаз... Это что-то плескалось в его глазах, вперемешку с насмехательством... Что же это?       «А вот и Моцарт», — выдохнул Флоран, когда на сцену вылетел Амадей. Заметив, что, проводив взглядом Вольфганга, владелец ушёл, Мот выдохнул ещё раз. Он чувствовал некое беспокойство, под этим взглядом, которого не понимал. Но буквально через несколько секунд Фло уже не думал ни о чём, кроме происходящего на сцене в данный момент. Снова этот вихрь эмоций, который подхватывал зрителя и уносил в мир Вольфганга Амадея Моцарта. Гнев, насмешка и уверенность были частью Моцарта в этот момент. В отличие от предыдущего актёра он не обращал никакого внимания на сидящего в зале Флорана. Он не видел вокруг себя ничего, и как будто даже не понимал, что он всего лишь актёр. Он был настоящим Моцартом. «Вольнодумец, бунтарь, упрямец». Он пел про себя и был собой, так казалось Флорану. Теперь для француза пение было лишь фоном для наблюдения за эмоциями и чувствами, играющими на лице Вольфганга. Он не замечал реплик актёров, переходов из одной песни в другую. Он лишь видел плавную смену состояний души Моцарта.       «Bim bam, bim boum». Эти слова набатом стучали в голове Флорана, и он видел не саму певицу, а Моцарта с его любовью, отразившейся в глазах. Это восторженно-глупое выражение любви, словно танцующее в его глазах. Как будто он, правда, полюбил эту девушку, увидев её в первый раз. Глядя на него, ты верил ему. Он заставлял тебя вспомнить твою первую любовь, такую же глупую и несчастную. В его взгляде было все, что присуще влюблённым, словно он и правда любил. Он пронёс этот взгляд до получения письма от отца. На первых аккордах песни Флоран снова подался вперёд, наблюдая за сосредоточенным выражением лица Моцарта, вчитывающимся в строчки письма. Мрачная атмосфера, мрачная музыка… мир вокруг Моцарта замер. Сейчас действующими лицами были сын, отец, воздействующий на сына через письмо, и клоун. Стоп, клоун?! Флоран протёр глаза, но клоун не исчез. Зажав в одной руке шарики, он запрыгнул Моцарту на спину и укусил его за шею. Флоран выпучил глаза и продолжил заворожено смотреть на происходящее. Мало того, что он не мог понять роли этого клоуна, так ещё не мог понять его поведения.       Клоун с силой оттолкнул Моцарта и понёсся прыгать по сцене, обегая сидевших на полу дам. Вольфганг смотрел на замершую Алоизию и протягивал к ней руки, но этот глюк, как объяснил Дов, подскочил к музыканту, схватил его за руку и начал крутить по сцене, не забывая ухмыляться. Словно наигравшись, он снова оттолкнул Моцарта и начал пританцовывать то на одной ноге, то на другой. Отец Моцарта продолжал петь, а клоун продолжал «играть» со своей жертвой. Когда Амадей обернулся к залу, клоун снова подскочил сзади и схватил композитора за плечи. Флоран не знал как, но Вольфганг словно не видел это ужасное недоразумение на сцене, он смотрел сквозь него, как и подобает смотреть на свой глюк. Но когда клоун за волосы откинул голову Моцарта назад, обнажая шею, актёр на секунду вышел из образа и ухмыльнулся. Клоун наклонился к его шее и провёл по бледной коже языком. Флоран покосился на Дова, а тот лишь пожал плечами, мол: импровизируют, как хотят. Мот снова перевёл взгляд на Моцарта и его глюк. Вольфганг снова нацепил на себя маску испуга, а клоун продолжал издеваться. Стоя за спиной Моцарта, он провёл руками по его груди и укусил за мочку уха. На какую-то долю секунду Моцарт прикрыл глаза, но глюк снова толкнул музыканта, тот упал и стал в ужасе смотреть на танцующего демона-клоуна. Песня подходила к концу, и клоун исчез, как будто его и не было.        Флоран все ещё пребывал в лёгком шоке от этой сцены, он практически не следил за прощанием Алоизии и Моцарта. Но потом снова заиграла музыка и Вольфганг начал петь весьма интересную песню. Мот снова покосился на Дова, словно говоря: «И вот сюда ты меня зовёшь?!».       Флоран снова перевёл взгляд на Моцарта, но через секунду понял, что смотрит уже не за сменой эмоций на лице актёра… «Флоран, ты мужик или кто? — спрашивал сам себя Мот, рассматривая места, в которых штаны Моцарту были явно маловаты. — Поёт он губами, а не чем-то другим, так что соизволь смотреть ему в лицо». Увещевания самого себя не прошли даром, и француз всё-таки поднял взгляд. Но и тут его ждал сюрприз, впервые за весь спектакль Моцарт обратил на него внимание. И мало того, что он пел весьма откровенную песню о сексе, так ещё и устремлял свои недвусмысленные взгляды в сторону единственного зрителя сего шедевра. А, может, показалось? «Я что тоже буду в таких штанах?! — снова переведя взгляд ниже, подумал Мот. — Так, стоп. Почему буду? Я же не собирался участвовать». Флоран смотрел на сцену, борясь с самим собой, а Моцарт уже допевал «розы», снова поражая француза своей серьёзностью, которая, как казалось Флорану, была совсем ему не присуща. Он смотрел на «Вольфганга» и думал, сколько же граней существует у его души, если он так легко варьирует эмоциями, перемешивая их внутри себя и выдавая самые глубокие чувства, на которые только способны люди. Он поражал честностью своей игры, заставляя верить, что все это идёт от самого сердца. Последние аккорды. Последние слова. Моцарт падает на сцену, и занавес закрывается. Флоран молча смотрит на черноту, поглотившую сцену. Последние сомнения отпали: он согласится. Решение пришло неожиданно, в какой-то момент он просто понял, что обязан поучаствовать в этом мюзикле. Не только ради Дова, самой идеи мюзикла, песен, музыки…нет. Не только ради этого. Ради самого «Моцарта». Французу почему-то захотелось узнать его. Узнать его настоящего, без масок и грима, без костюмов и сценических ужимок. Ему хотелось знать настоящего «Моцарта», его душу, чтобы понять его. — Ну вот, наш маленький спектакль, — усмехнулся Дов, заметив потерянное выражение на лице предполагаемого Сальери. Включился свет и Флоран заметил, как артисты, которые отыграли свою часть в акте, переодевались и спускались вниз. Сейчас они с разных концов зала подтягивались к Моту и Аттье. — Ну, как тебе? — спрыгнув со сцены, первым к ним подскочил Моцарт. Все ещё в костюме, все ещё накрашен, все ещё в образе… Или не в образе. Может, он и по жизни такой же ураган эмоций. — Это Микеланджело Локонте, — представил актёра Дов. — А это Флоран Мот. Все вы о нём наслышаны. — Да уж, наслышаны, — усмехнулся подходящий к ним актёр. Он подошёл к Микеле сзади и обвил его талию руками. — Не узнал меня, что ли? — усмехнулся он, глядя на удивлённого Флорана. — Это Мерван Рим. Наш владелец таверны и клоун, — представил мужчину Альбер, стоявший в кучке собравшихся актёров. Мерван повторил свои действия на сцене: оттянул голову Локонте за волосы назад и укусил того за шею. — Теперь узнаёшь? — усмехнулся «клоун». — Да…узнаю, — стараясь не смотреть в эти смеющиеся глаза, сказал Фло. «Они что вместе?» — думал он, глядя, как руки Мервана по-хозяйски прижимают Микеле к себе. — Давай, я тебя с остальными познакомлю! — воскликнул Локонте, чуть отстранившись от Рима. — Это же наш Сальери, да Дов? Ты же Сальери? — быстро говорил «Моцарт», обращаясь то к режиссёру, то к самому Фло. Совсем как ребёнок, которому не терпится говорить со всеми, рассказывать все, что с ним происходит и делиться всеми эмоциями с целым миром. «Интересно, сколько ему лет? Лет двадцать? Или всё-таки тридцать?», — думал Мот, вглядываясь в эти улыбающиеся глаза. В них не было усмешки, какая таилась в глазах Мервана. Они смеялись, по-доброму, по-хорошему, утягивая тебя за собой, поднимая настроение. — Если он согласится, то он будет нашим Сальери, — усмехнулся Дов. — Ну что, Флоран, ты согласен? — Нужно спрашивать не так, — перебил режиссёра Мерван. — Ты ведь согласен? Мы что зря для тебя это устраивали? — он засмеялся, и его смех подхватила труппа. — Да, я согласен, — улыбнулся Флоран, обводя взглядом всех. — Только, Дов, давай без таких штанов? — кивнув в сторону Микеланджело, сказал Мот. — Посмотрим, — усмехнулся Аттья. — Посмотрим.