Penser l'impossible

      Микеле толкнул дверь гримерки, все еще посмеиваясь и на ходу прощаясь с Довом. Аттья настолько был доволен последним прогоном, что все его беспокойные мысли в миг улетучились, уступив место волнительному и радостному ожиданию премьеры. И Микеле, чувствуя это, разделял радость режиссера, впервые за долгое время ему действительно было спокойно и хорошо. - Что-то вы долго... – сказал Мерван, как только Микеле прикрыл дверь. Итальянец обернулся. Он мог видеть лишь отражение Рима, сидящего к нему спиной. - Да мы еще с Довом поболтали немного. Он был доволен, - ответил Микеле, подойдя к столику и начав доставать свои вещи из сумки. – А ты чего еще не собрался? - Моя задержка тоже с Довом связана, - начал говорить Рим, глядя на отражение Локонте. – Он попросил меня помочь. - С чем? – почему-то тише спросил Микеле. - Со светом. Работникам нужно было расходиться, и он попросил меня подняться в регуляторную. Ну а там я стал свидетелем вашего шикарного прогона, - Мерван усмехнулся, увидев, как напрягся Микеле. – Вот сижу и восхищаюсь теперь. - Мерван… - начал Микеле, но Рим только снова усмехнулся. В этой усмешке не было ни капли шутливости или иронии. Лишь какое-то холодное отчуждение, словно она относилась не к происходящему здесь и сейчас, а к тому, что существовало в мыслях алжирца, к тому, что отражалось в его глазах.       Взгляд Микеле бегал от предмета к предмету, боясь встретиться с глазами Мервана, оказаться под их гипнозом, отдаться в их власть. Он всегда любил неуловимые оттенки цвета, которые словно бабочки летним днем, ускользают из-под твоего сачка. Он любил смешивать краски, выдавая на холсте необычное смешение какого-то сказочного цвета. И он любил глаза Мервана, цвета которых так и не смог понять. Эта палитра варьировала от серо-голубых до зеленых оттенков, которые переливались в этих глазах в зависимости от света и настроения. Как художник Микеланджело любил вглядываться в эти глаза, рисовать их в своем скетчбуке, пытаясь передать на бумаге непростые оттенки цвета и настроения.       Сколько бы итальянец не всматривался, он никак не мог уловить точный цвет, который, словно играя в прятки, ускользал от него. Каждое утро Микеланджело будил Мервана поцелуем и ждал, когда тот откроет глаза. Это было неким ритуалом, игрой, которая никогда не надоест Локонте. Он любил наблюдать за тем, как в этих глазах отражаются серые дождевые тучи, скрывающие солнце и прячущее тепло. Они становились серыми, но не было той холодности, что внушали непогода и дождь. Они словно улавливали последние лучи солнца, которые оставались танцевать на радужке светлыми вкраплениями и легкими бликами.       В вечерний сумрак, когда темнота только начинает подкрадываться к тебе, глаза Мервана напоминали Микеле о доме. Серо-зеленый цвет, принадлежавший им и итальянской траве, по который Микеле любил бегать мальчишкой. Они словно дарили ему то тепло и любовь, которые он однажды оставил, рванув в Париж за славой.       Но сейчас ничего этого не было. Яркие лампы, горевшие над зеркалом, дарили глазам Рима холодную синеву, которая, переплетаясь со злобой в его взгляде, превращалась в лед, готовый пронзить тебя в любой момент. Микеле чувствовал неуютно себя под этим взглядом, сверлящим его отражение. Словно тысячи иголок холодным укором пронзали его тело, заставляя сердце биться от страха, что какая-то из них случайно пронзит и его. - Знаешь, - повернувшись к Микеле лицом, произнес Мерван, - я был очень рад, когда ты перестал общаться с Флораном. Я думал, что у нас, наконец-то, снова все будет хорошо. Но тебе, видимо, он важнее. - Нет, Мерван. Конечно, нет, - начал оправдываться Микеле, снова чувствуя вину, сливавшуюся с ритмом, которое отбивало его сердце. Он не знал, чего именно боялся, но почти физически ощущал, как с каждым мимолетным движением Мервана, страх расползается по его телу. - Ты говоришь одно, а делаешь совершенно другое, Микеле, - резким движением Мерван приблизился к Локонте. Теперь они стояли почти вплотную, не касаясь друг друга и не разрывая зрительного контакта. – Как я могу тебе доверять, если ты, думая, что я не вижу, почти в открытую пристаешь к нему? - Это же просто игра, и ничего больше, - Микеле провел пальцами по щеке алжирца. – Я люблю тебя. - Я не верю, - Мерван выдохнул эти три слова в губы Локонте, наблюдая за его реакцией.       В какой-то момент итальянец подумал, что его сердце остановилось и никогда не пойдет вновь. Но глухие удары жизненно-важного органа продолжались, набатом отдаваясь в голове. - Я люблю тебя, - шепотом повторил Микеле, прижавшись к груди алжирца. – Люблю… Люблю… Люблю…       Тишину в комнате нарушало лишь то самое тихое и заветное слово, которое повторял Микеле в надежде, что его услышат. Он хватался за майку Рима, словно стараясь так удержать его, не дать ему уйти. И все говорил и говорил, уткнувшись носом в грудную клетку, ближе к сердцу, чтобы слова шли прямо туда. В какой-то момент он уже поверил в то, что сейчас Рим обнимет его, и они забудут об этой ссоре раз и навсегда.       Но алжирец оттолкнул Микеле и снова усмехнулся. - Я больше не верю тебе, - сказал он уже громче и перехватил запястья Мике, когда тот снова потянулся к нему.       Итальянец закрыл глаза, не желая видеть этот насмешливый и наполненный ненавистью взгляд от человека, которого так любил. Его сердце билось в бешеном ритме, рискуя выскочить из груди. И лучше бы это случилось прямо сейчас, не дав Микеле больше возможности чувствовать всю эту ненависть, сочащуюся из каждого слова и жеста Мервана. - Открой глаза, Мике, - прошептал на ухо Микеле Мерван, проведя пальцем по его щеке. Нежное касание, отдавшееся дрожью во всем теле. Слишком резкий контраст со всем тем, что было до этого. Слишком трудно поверить в то, что буря улеглась. Руки Микеле безвольно упали, когда Мерван отпустил их. – Открой глаза... Повторил алжирец, притягивая итальянца к себе за бедра. Микеланджело боялся открыть глаза, как маленький ребенок, включивший фильм ужасов. Ему казалось, что пока он не видит ненависти в глазах любимого человека, ее не существует и вовсе. И эту иллюзию хотелось сохранить как можно дольше, пронести сквозь эту ссоры и выкинуть на ветер, забыв о проблемах и отдавшись чувствам. - Посмотри на меня, Мике, - шептал Мерван, поглаживая итальянца по спине, словно пытаясь успокоить его и унять страх и волнение. – Ну же…       Локонте хотелось отпустить то ощущение, что сковало его и не давало пошевелиться. Где-то в глубине души он понимал, что расплаты не избежать, и боялся. Очень боялся. Но надежда на прощение и простую улыбку Мервана, такую любимую улыбку, не хотела уходить в никуда. Сделав глубокий вдох, Микеле насладился легкими прикосновения Рима к его спине, почти невесомыми и щекотными, и открыл глаза. - Мике… - Мерван смотрел ему в глаза, пальцами одной руки держа за подбородок и не давая отвернуться. – Смотри на меня, Мике. Ты сделал мне больно. - Я… - хотел, было сказать Локонте хоть что-нибудь, хоть какие-нибудь самые нелепые слова в свое оправдание, но Рим перебил его: - И я сделаю больно тебе.       Сердце Микеле словно издало последний удар и затихло. А вместе с ним ушли и звуки. Говорят, когда ты умираешь, постепенно теряешь все чувства. Микеланджело думал, что он умирал. Тишина наполнила комнату, прогнав куда-то шум из коридора, треск лампочки и шум кондиционера. Осталось лишь собственное дыхание, которое пыталось выровняться и дать сердцу спокойно биться. Ему уже было больно. Невыносимо больно от этих слов, это взгляда и прикосновений, которые в один миг перестали быть нежными. Но он знал, что этим не ограничиться, и вскоре душевная боль коктейлем смешается с физической, и этот микс будет убивать его изнутри, прожигая неизлечимые дыры во влюбленном сердце. - Мерван, - начал было Микеле, но Рим заткнул его грубым поцелуем, не приносившим никакого наслаждения. Кусая губы итальянца, Мерван вжимал того в хрупкий столик гримерки, словно Микеле мог сбежать. Локонте был слабее, но вопрос был не в физической силе. Микеле понимал, что сделал больно любимому, и был готов на все, чтобы заслужить прощение. Может, он слишком любил алжирца, но, закрыв глаза, итальянец терпел грубые прикосновения и ругательства в свой адрес.       Микеле все еще теребил платок, обвязанный вокруг его запястья. Закусив губу, он отзывался на каждое болезненное покусывание или грубый поцелуй тихим вздохом, что еще больше заводило алжирца, желавшего причинить как можно больше боли этому, казавшемуся хрупким, человеку. Его руки скользили под камзолом Моцарта, который Микеле не успел снять, создавая контраст между теплой, нагретой светом софитов тканью и холодными пальцами, оставлявшими синяки на бледной коже. - Микеле… - услышав протяжный стон Мервана, Микеле интуитивно дернулся, то ли пытаясь вырваться, то ли прижаться ближе. Волосы алжирца, мокрые от пота, прилипали ко лбу, и он облизывал соленые губы, что-то шепча, облизывая ухо и вызывая новый стон. Слишком сильно укусил мочку, жадно ведя руками к паху, обхватывая член сквозь ткань брюк и мучительно медленно двигая рукой. Микеле тяжело дышал, глотая воздух, широко распахнул глаза. Его пальцы вцепились в тонкую ткань платков на запястьях, словно лишь они удерживали его здесь, в сознании. Ему хотелось сосредоточить свои ощущения лишь на холодности и мягкости ткани, но боль и страх накатывали все новыми и новыми волнами, не давая отвлечься. - Я чувствую, что ты хочешь этого, - прошептал Мерван ему на ухо, жарким дыханием обжигая кожу. Его пальцы потянулись к пряжке ремня, и Микеле обреченно закрыл глаза, понимая, что пути назад нет. Ему снова придется впитать в себя всю эту боль. Жить ею. Дышать ею. Он не был готов к этому. И, словно маленькая одинокая дворовая собака, больше всего на свете боящаяся людей, напрягался от каждого движения Рима, ожидая, когда же он причинит ему боль. - Я вижу твое желание.       Ногтем он задел уздечку на члене, и Микеле вздрогнул, зажмуривая глаза. Он старался не произносить ни звука, не пытаться показывать, что ему неприятно. Он знал, что от этого будет только хуже, что это разозлит Мервана. А он не хотел этого. Итальянцу хотелось просто закрыть глаза и дать любимому человеку то, что тот хочет. Просто переступить через себя, оставить свою личность и свои принципы позади, дать ему сломить себя, чтобы завтра, когда уляжется буря, снова иметь возможность взглянуть в эти глаза с неуловимым оттенком цвета и увидеть улыбку на таком ожесточенном сейчас лице. - Микеле, расслабься… - прорычал алжирец, наугад нащупывая его губы своими, обхватывая его лицо широкими ладонями и притягивая к себе, ближе. – Ну же, я не сделаю тебе больно.       Он ухмыльнулся, видя выражение лица итальянца. Хотелось прижаться сильнее, влиться в его тело, раствориться в нем без остатка. От его близости невозможно дышать, двигаться, внятно говорить. Он даже не понимал, насколько прекрасен, при этом стоя перед ним с таким мученическим лицом. – Не переживай, - прошептал Мерван, не отрываясь от его губ. - Я все сделаю сам.       Он развернул его лицом к столу, наклоняя так, чтобы было удобно двигаться, параллельно стягивая свои и штаны итальянца ниже, облизнул пальцы. Мике повернул голову, покраснев, и из-под опущенных ресниц он увидел, как Мерван смотрел на него, прежде чем опустить руку вниз. По коже побежали мурашки, и Микеле сделал глубокий вдох, пытаясь расслабиться, но внимательный взгляд обволакивал его тело. Он чувствовал сильные руки на боках и от неожиданности распахнул глаза. Мерван был груб и неосторожен. Он пытался доставить удовольствие скорее себе, чем ему, быстро растягивает пальцами, и даже ни на секунду не останавливался, когда слышал низкие хрипы партнера.       С каждой секундой, с каждым толчком, дышать становится все труднее, особенно когда черные, от желания глаза не отрываясь, следили за каждым его движением. Микеле почти не заметил, когда Мерван вжался в него, как только это возможно, и проскользнул головкой внутрь. - Мне бо… - в его голосе слышится явная паника, и губы искажаются от боли. Рим крепкой хваткой заломил руки итальянца назад, остервенело сжимая запястья и заставляя болезненно выгнуть спину. Ему не нравится чувствовать мешающуюся под пальцами ткань, она словно отгораживает его от Локонте, скрывая небольшой участок бледной нежной кожи. Одной рукой алжирец притягивает Микеле за волосы, а другой срывает платки, отбрасывая их в дальний угол гримерки. Теперь, крепко сжимая запястья, оставляя на них синие отметины, Мерван может чувствовать, как ускоренно бьется пульс итальянца из-за смеси страха, боли и наслаждения, испытываемых им. Мерван жадно и в то же время неаккуратно целует его в губы, продолжая толкаться глубже. Руки болят, и Микеле буквально чувствует, как на его коже появляются синяки, которые снова придется прятать.       Надеясь, хоть как-то уменьшить боль, Микеле развел ноги шире, освобождая больше места, и, почувствовав чужие пальцы между бедер, вздрогнул.       Время тянулось медленно, дразнило и играло с ним.       Его тело покрылось потом, и, кажется, что из глаз вот-вот потекут слезы горечи. - Мерван, пожалуйста… - под веками загораются огни. Он откидывает голову, жадно глотая воздух, и пытаясь отстраниться. Ногтями скребет по деревянной поверхности стола. Щеки раскраснелись, и он хлопает ресницами, пытаясь вернуться в этот мир, сфокусировать взгляд, но ощущения слишком яркие.       Алжирец сквозь зубы втягивает воздух, пытаясь унять дрожь в теле. - Не вырывайся, - шепчет он, и итальянец стонет, извивается под ним, пытаясь уйти от члена, перестать чувствовать эту жгущую боль. Мерван толкается глубже, небрежно целует его в лопатки и слизывает с них соль.       Движения кажутся мощными толчками, сравнимыми разве что с землетрясением. Микеле закусывает губу и упирается лбом в поверхность стола, бормоча невнятные слова. Его стоны сладко обволакивают ушную раковину Мервана, пробуждая чувства любви и нежности, и он, совсем опьяненный этим, начинает то нежно гладить итальянца по спине и бормотать какие-то нежные слова, то снова до боли вжимать его в себя, оставляя отметины на теле , которые не скоро дадут забыть этот вечер.       Не хочется быть осторожным. Мервану не хочется задумываться о том, что в данный момент испытывает Микеле. Он сосредотачивается лишь на ритмичных движениях, которые приносят ему столько удовольствия в этот момент, что он уже не может сконцентрироваться на удовлетворении итальянца или хотя бы на том, что причиняет ему боль. Нет. Все это было второстепенным. Лишним. Микеле словно не был живым человеком, его возлюбленным. В эти минуты поглощения удовольствием Локонте был для Мервана лишь инструментом, на котором можно было играть любыми способами, лишь бы он пел, радуя слух хозяину. И Рим, не стесняясь, ударял по струнам, извлекая из инструмента нужную тональность.       Мервану словно физически нужно было чувствовать, что итальянец целиком и полностью принадлежит ему, что он никуда не сможет уйти и променять его на какого-нибудь французишку. Поэтому Рим вжимается сильнее в это хрупкое тело, сильнее впивается пальцами в кожу, до боли кусает в шею, оставляя яркие следы. Его лицо исказилось в блаженной муке, мокрые волосы прилипли к щекам и лбу, и его движения стали все беспорядочней. Сильный толчок и укус в лопатку - и Микеле, глухо простонав, растворяется в болезненном оргазме.       Мервану требуется всего несколько движений, прежде чем он замедлится и кончит.